Мариям Шаипова Девять жизней на двоих

— Зачем ты приехала? — спросила Нора.

— За родителями.

— Они здесь?

— Нет. Их давно нет.

Нора помолчала.

— Тогда, может быть, ты приехала не за ними.

Моника хотела возразить, но не нашла слов.

Над крышами появился Арарат. Ночью он был почти невидим, но Моника знала, что гора там. Так иногда чувствуется присутствие кого-то любимого: не видишь, не слышишь, а все равно знаешь.

На следующий день Арсен показал ей маленькую комнату, где Проводники хранили документы. Там были переноски разных размеров, аптечки, старые карты, списки телефонов, фотографии животных, которые однажды добрались до дома благодаря этой сети. На стене висела карта мира, испещренная нитями.

— Каждая линия — чей-то путь, — объяснил Арсен. — Не обязательно дальний. Иногда самый важный маршрут — от улицы до теплой кухни.

Моника заметила несколько нитей, уходивших из России в Армению, потом дальше — через океан, к Америке и Европе.

— А эта?

Арсен посмотрел туда, куда она показывала.

— Старая. Почти стерлась.

— Чья?

Он ответил не сразу.

— Твоих родителей.

У Моники перехватило дыхание.

Нить шла от Петербурга к Еревану, потом тянулась к побережью, исчезала под несколькими новыми отметками и снова появлялась возле Рима.

— Они были в Риме?

— Были.

— Почему ты не сказал вчера?

— Потому что вчера ты еще хотела получить от меня готовую карту своей жизни. А сегодня уже смотришь на нее сама.

Она рассердилась, но поняла, что он прав.

На нижнем краю карты была приколота свежая карточка: фотография женщины с кудрявыми волосами среди нескольких коротколапых кошек. На обороте кто-то написал: «Мария. Манчкины. Слышащая. Вечно в дороге».

Моника застыла.

— Это она?

— Она, — сказал Арсен. — Приезжала зимой. Спорила со мной до двух часов ночи о том, можно ли считать домом место, где ты пробыл всего неделю.

— И что решила?

— Что дом — это тот, кто тебя ждет.

— Где она сейчас?

Арсен усмехнулся.

— Вот этого не знает никто. Неделю назад говорили, что в Америке. До этого — что снова в России. С ней всегда так.

Моника коснулась фотографии носом.

В тот момент у ее путешествия появился еще один невидимый маршрут. Она приехала искать прошлое родителей, а нашла след женщины, с которой никогда не встречалась. И почему-то была уверена: однажды эти линии пересекутся.

В следующие дни Моника снова и снова возвращалась к карте в комнате Проводников. Арсен разрешал ей сидеть там сколько угодно, но запретил переносить карту или фотографировать некоторые старые отметки.

— Почему?

— Потому что карта принадлежит не нам. Она состоит из чужого доверия.

— Но половина адресов давно не действует.

— Доверие не становится общедоступным только потому, что устарело.

Моника приняла правило, хотя ей оно не нравилось. Чем дольше она общалась с Проводниками, тем яснее понимала: сеть держится не на тайнах, а на границах. Кто-то всегда знает только ту часть маршрута, которая нужна ему сейчас. Полную картину не хранит почти никто.

— Даже Мария? — спросила она однажды.

Арсен рассмеялся.

— Особенно Мария. Она слишком много ездит, чтобы носить с собой чужие секреты.

Он показал ей систему старых знаков. Две пересекающиеся линии означали безопасную станцию. Точка под ними — рядом есть Слышащий. Три короткие царапины — маршрут временно закрыт. Круг — ветеринарная помощь.

— А это? — Моника указала на круг с разрывом и тремя короткими линиями.

Арсен стал серьезнее.

— Усиленное наблюдение.

— Болезнь?

— Не обязательно. Если на одном маршруте несколько животных заболевают похожим образом, Проводники ставят этот знак, временно разводят потоки и проверяют факты вместе с ветеринарами. Это не диагноз и не карантин.

Моника запомнила знак, не представляя, насколько важным он станет позже.

В тот же день в мастерскую пришла Сона — Слышащая, которую Моника еще не знала. С ней было трое котят. Все говорили одновременно, и Арпи уже через минуту спряталась на шкаф.

— Как вы это выдерживаете? — спросила Моника Сону.

— Не слышу всех постоянно. Только направленную мысль.

— А если десять кошек направляют одновременно?

— Тогда мечтаю стать обычным человеком.

Сона объяснила, что Слышащие отличаются друг от друга. Одни слышат слова, другие — образы. Кто-то понимает только знакомых животных. Некоторые воспринимают страх и боль, но не речь. И почти все устают после долгой связи.

— Это не суперспособность, — сказала она. — Это ответственность. Самое опасное — начать думать, будто раз слышишь мысль, то имеешь право решать за того, кто ее направил.

Моника вспомнила Платона на Ленинском.

— Тамара спросила его, прежде чем что-то делать.

— Потому что Тамара хорошая Слышащая.

— А бывают плохие?

— Бывают люди. Дар ничего не исправляет автоматически.

Вечером Сона предложила Монике попробовать простое упражнение. Они сели друг напротив друга.

— Направь мне одну мысль. Не голосом.

— Я не умею.

— Все кошки умеют. Вы просто обычно не замечаете.

Моника закрыла глаза и подумала о снеге на петербургской крыше.

Сона улыбнулась.

— Холодно. Желтый фонарь. Гудок поезда.

Моника распахнула глаза.

— Ты увидела?

— Ты показала.

— А можно показать то, чего не было?

— Конечно. Мысль и память выглядят похоже. Поэтому Слышащий не детектор лжи.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что я уже начала вас бояться.

Сона рассмеялась.

Потом пришла очередь Моники принимать мысль. Она ничего не услышала.

— Я не Слышащая.

— И не должна быть. У кошек другое восприятие. Иногда вы понимаете друг друга без нашего посредничества лучше, чем мы сами себя.

Перед уходом Сона заметила фотографию Марии на карте.

— И ты тоже ее ищешь?

— «Тоже»?

— Половина молодых Проводников хотя бы раз пыталась ее найти. Она умеет исчезать за день до того, как ты приезжаешь.

— Это специально?

— Иногда мне кажется, да.

— Зачем?

Сона пожала плечами.

— Может, проверяет, кто ищет человека, а кто — подтверждение собственной легенды.

Эта фраза задела Монику.

— Я не ищу легенду.

— Тогда тем более не спеши.

Позже Арсен достал еще одну старую схему. На ней маршрут родителей был обозначен не сплошной линией, а цепочкой точек. Петербург. Москва. Ереван. Затем несколько мест, названия которых стерлись. Рим. Нью-Йорк. И снова Европа.

— Они ездили туда и обратно?

— Много раз.

— А почему я думала, что они просто однажды уехали на север и исчезли?

— Потому что ребенок помнит последний отъезд, а не всю взрослую жизнь родителей.

Моника долго рассматривала точки.

— Ты знаешь, где они исчезли?

Арсен не ответил сразу.

— Нет. Я знаю только, что после последней отметки связь оборвалась. Ни один Проводник не видел их потом лично.

— Значит, они могли…

— Моника.

Она замолчала.

— Не превращай отсутствие доказательства в надежду, которая съест твою жизнь.

— Но ты сам сказал, что не знаешь.

— Не знаю. И именно поэтому не обещаю тебе чудо.

Она рассердилась. Ушла на крышу. Долго смотрела на Арарат и думала, что ненавидит взрослых за их осторожные ответы.

На следующий день Моника вернулась к карте.

Она прикрепила рядом с родительской линией маленькую новую нитку: Петербург — Москва — Ереван.

— Что ты делаешь? — спросил Арсен.

— Свой маршрут.

— Правильно.

— И он пока заканчивается здесь.

— Любой маршрут пока где-то заканчивается.

Моника приколола булавку возле Еревана.

Рядом с ней находилась фотография Марии.

Две линии почти касались друг друга.

Но еще не пересекались.