Сергей Сериков Эхо забытых руин

Я внимательно огляделся. Широкий тракт из каменных плит тянулся впереди — прямой, как меч, положенный на стол. По обеим сторонам его обрамляли низкие, до колена, бордюры из того же серо-зелёного камня, и между ними, в узкой полосе пыли, чахлый кустарник пытался выдать себя за живую изгородь. Справа всё ещё тянулся дремучий лес барона Лоренса — но уже не такой густой, как утром: дубы и вязы поредели, между ними проглядывали поляны, на которых желтела поздняя сурепка. Ещё пара часов — и лес кончится совсем, уступив место полям и фермам Пунамма.

За ними, в часе езды, у небольшого озера, в тени многочисленных садовых деревьев, расположилось свободное поселение гоблинов. Именно к нему я и решил свернуть. В харчевне у них варят прекрасное тёмное пиво — густое, почти чёрное, с шапкой пены такой плотности, что ложка стоит. А жареная свинина с овощами, печённая в глиняном горшке под крышкой из теста, — это вообще нечто. Попробовав её однажды, я три седмицы потом не мог есть ничто другое без разочарования.

Но была и ещё причина. Владелец магической лавки в поселении — гоблин по имени Урсул — постоянно расширял свой ассортимент, и я от своих знакомых караванщиков узнал, что у него стали появляться книги и рукописи древних. Не те байки, что переписывают друг у друга городские книжники, а настоящие — привозимые из серых земель отрядами искателей. Я таких людей не любил — у всех у них был один и тот же взгляд, — но их товар любил.

Дамеры. Кто они были такие — сейчас не знал толком никто. На эту тему написано было очень много, но всё — без доказательств, на уровне «одна бабка сказала, а вторая подтвердила». В имперской библиотеке я однажды нашёл рукопись третьего века от основания империи, где серьёзный, судя по стилю, магистр истории доказывал, что Дамеры были не народом, а орденом магов-инженеров, ушедших в северные земли после какого-то внутреннего раскола. Через два зала, в отделе рукописей, лежал другой фолиант — его автор клялся, что Дамеры были ростом в три локтя, жили под землёй и питались каменным углём. Я не верил ни тому, ни другому. Но верил их дорогам.

Хорошо сохранившиеся руины древних остались только в серых землях — там, где шестьсот лет назад прошла Великая магическая война и где с тех пор не растёт ничего выше колена. Из этих руин охотники за артефактами иногда приносят что-то ценное. Механизмы древних — странные, обычно металлические, детали которых не похожи ни на что из нынешних — до сих пор не разгаданы. Со временем их стали привозить только под заказ, как правило, для гильдии механиков: те платят хорошо, но берут всё подряд, даже то, что, по моему мнению, давно мертво. А вот мифриловые доспехи и оружие — предел мечтаний любого искателя. Полный комплект доспехов обеспечивал безбедную жизнь не только счастливчику, но и его детям, и внукам, и, вероятно, правнукам — если те оказывались достаточно умны, чтобы не просадить всё в первый же год.

Самыми же распространёнными товарами из серых земель были кристаллы-накопители маны — их находили повсюду, иногда россыпями, как простой кварц; книги магов и алхимиков, написанные на языках, половину из которых уже некому прочесть; руны, отлитые в металле или вырезанные на камне; и прочие мелкие артефакты, назначение которых не мог объяснить ни один гильдейский магистр. Я такие вещи не любил: слишком уж они были непредсказуемы. Один мой однокашник по гильдии купил как-то дамерский браслет — красивый, тонкой работы, с серебряной инкрустацией. Через седмицу его нашли бездыханным в комнате общежития. Браслет так и остался на запястье — холодный, тусклый, уже не магический. Просто красивая вещица.

Воспоминание — штука коварная. Стоит отпустить поводья внимания, и оно само выбирает дорогу. Я снова вернулся к тому, как мы с Жаном два года назад пытались получить патент на усилитель магии рун.

Патент мы так и не получили. Для чистоты эксперимента я тогда купил ещё одну медную трубку таких же размеров, как и у той, что приобрёл у гоблина-алхимика — хотел сделать подарок Жану. Но никакого эффекта усиления магии рун не произошло. Похоже было на то, что гоблин не обманул меня: трубка действительно была из Дамерских руин, и мало того — оказалась артефактом усиления магии. Просто вторая, контрольная, трубка таковой не была. Просто медь. Просто старая.

Я много экспериментировал с этим артефактом. На пятом круге обучения я уже мог за пару секунд нанести на него два плетения разных стихий — и эффект получался ошеломляющий.

Естественно, всё это я делал скрытно — для отработки практических заданий пришлось перейти на ночной график. В общем, артефакт остался нашей с Жаном тайной. И теперь эта трубка — медная, чуть длиннее локтя, с тёмной патиной на стенках и едва заметной гравировкой из пересекающихся колец у основания, — всегда лежала у меня в магической сумке.

Дорога есть дорога. Воспоминания — воспоминаниями, а нужно следить за тем, что вокруг. Я закрыл глаза, сосредоточился — привычным усилием, как поворот ключа в замке — и вошёл в состояние истинного зрения.

Мир вокруг не изменился — но словно бы подсветился изнутри. В радиусе двухсот метров всё тихо и спокойно: только еле подсвечиваются ауры двух меринов в упряжке — зеленоватое, ровное, чуть подрагивающее с каждым их шагом сияние, какое бывает у живых существ, не отягощённых тревогой. Сзади, в фургоне, яркая аура брата — густо-багровая, тяжёлая, как у всех, кто спит крепко и без сновидений. Сбоку от меня — россыпь мелких пятен, переливающихся всеми цветами: это создающие фон артефакты в моей магической сумке, каждая вещица гудит на своей ноте.

Сама сумка висела справа, на медном крюке, вбитом в борт фургона ещё отцом. Кожаная, с медными скобами по углам, с потёртым ремнём, на котором в свое время я поставил пряжку уже сам, из хорошей стали. Внутри — отделка из тонкой шёлковой ткани, пропитанной составом, гасящим магический фон. Жан говорил, что такая ткань — единственная, не считая шкуры василиска, — и я ему верил.

Не выходя из этого состояния, я решил создать несколько плетений и затем применить их. Давно проверено: чем больше практики, тем быстрее растут характеристики и опыт. А мне срочно нужно было пройти десятый уровень и выйти на уровень мага.

Это принесёт несколько плюшек — и плюшки эти были не из тех, что откладывают на потом. Во-первых, последний экзамен я смогу сдать в любом городе, где есть отделение гильдии, причём в любое время — правда, сто золотых всё равно придётся платить.Во-вторых, в режиме истинного зрения появятся три индикатора — вертикальные полоски красного, синего и жёлтого цвета, показывающие уровень наполнения жизни, маны и силы мага. Сейчас я мог только примерно чувствовать, сколько у меня осталось — и это похоже было на попытку определить температуру воды в котле, сунув в него палец. Ну и, наверное, самое главное: получу титул мелкого безземельного дворянина, шевалье. С этим титулом я смогу — наконец-то — владеть землёй на своё имя, вернее купить и владеть.

Я быстро создал плетение магического факела — огненный шарик размером с кулак, самое мощное заклинание в школе стихий в разделе «огонь». Плетение это я делал столько раз, что пальцы — мысленные пальцы, разумеется, — двигались сами: сначала внешнее кольцо из двенадцати искр, потом внутренняя спираль в три оборота, потом — замок, простая руна «зерно» в центре. Следом создал «воздушное дыхание» — лёгкое, как выдох ребёнка, но способное, если его правильно направить, раздуть любой огонь до пожара. Именно в этой последовательности.

Вернулся в обычное боевое состояние — коротким волевым усилием, как опускают забрало, — и активировал заклинание, направив его на большой каменный валун в двадцати метрах от дороги. Валун был старый, поросший лишайником, и, кажется, помнил ещё те времена, когда тут не было никакого тракта.

Моментально достигнув цели, огненный шар растёкся по валуну небольшим озерцом синеватого пламени — и тут же в него влетело воздушное дыхание. Ярко вспыхнув, камень с треском развалился на несколько дымящихся частей. Один из осколков, килограмм на пять, пролетел над дорогой и упал в придорожную пыль, подняв столбик земли. Лошади дёрнули было — но я успел послать им короткий мысленный приказ, и они, фыркнув, пошли дальше.

— Отлично! — не удержался я вслух. — Я давно хотел попробовать эту связку. Вот теперь получилось.

Не раз я наблюдал за работой брата — видел, как он раздувает меха в кузнице, разогревая заготовки, помогая отцу. Сила и объём огня при этом увеличивались многократно — жаровня начинала гудеть, как маленький вулкан, и металл в ней становился сначала красным, потом оранжевым, потом — белым. Это наблюдение и привело меня к созданию нового заклинания, которое получилось мощнее плетения «огненный кулак» школы боевой магии. Жан, когда я ему показал, помолчал, почесал затылок и сказал: «А ведь у тебя, мой друг, есть чутьё. Не у всех оно есть».

Ехать до поселения ещё было долго. Я достал из сумки записи Жана — лекции третьего круга школы артефактов и зачарования, переписанные его аккуратным, чуть наклонным влево почерком на тонкой бумаге из лыка. Тетрадь была потрёпана — я уже раз сто её перечитывал — и местами перепачкана чернилами и пеплом.

В гильдии учителя утверждали, что, выбрав свою стихию, маг всю жизнь сможет работать только по своему направлению, и распыляться не имеет смысла из-за получения ничтожных результатов. Я в это верил — как верят все студенты в слова своих наставников, пока не увидят обратного своими глазами. Но на втором круге обучения, после знакомства с Жаном, было решено попробовать зачаровать артефакт второго класса — а для этого мне пришлось всё своё свободное время посвятить изучению рабочих тетрадей Жана и частым походам в магическую библиотеку.

Не сразу, но у меня получилось. И я сделал главный вывод, который впоследствии был подтверждён прочитанными мною многочисленными работами древних. Если кратко — в десятках книг и рукописей говорилось, что ещё до создания гильдии все маги были универсалами. Они обладали великолепной памятью — могли, говорят, удерживать в голове одновременно до дюжины сложных плетений, тогда как современный маг четвёртого круга с трудом удерживает три. У них была огромная сила магии и объём маны — такие, что один маг-универсал мог, по преданиям, осушить небольшое озеро одним заклинанием. Нынешние архимаги на такое не способны.

Но после Великой магической войны, которая прокатилась по континенту шестьсот лет назад, всё переменилось. Появились серые земли — обширные, как три провинции вместе взятые, — с разрушенными городами древних Дамеров. Исчезли почти все источники маны: те редкие родники, что ещё бьют в имперских землях, дают в десять раз меньше, чем давали обычные колодцы до войны. Нарушился баланс между светлыми силами богов и чёрной тьмой падших — как говорили потом учителя в гильдии, «боги отвернулись, а падшие подобрали». На серых землях стали появляться магические врата — выходы из нижних пределов.

Приблизительно раз в пять лет исчезают силовые поля врат, и нечисть разных уровней нижних миров в течение седмицы выбирается на поверхность, пытаясь расширить пределы серых земель. Так происходило несколько столетий — и мир стал меняться. Постепенно началось вырождение магов: резко снизилась их рождаемость, и с каждым поколением магические характеристики стали снижаться с пугающей скоростью. Дети магов чаще всего рождались обычными людьми — без искры. А те, у кого искра всё-таки была, еле дотягивали до второго-третьего круга.

Сопоставив данные древних фолиантов и современных рукописей известных магов, я пришёл к неутешительному выводу: по своим возможностям современные архимаги соответствуют обычным магам древних. Не мастерам, не архимагам древних — а обычным магам. Тем, кого в те времена считали подёнщиками, нанимавшимися для починки полей-накопителей и наладки водопроводов в городах. Мне трудно представить, какой же мощью, силой и знаниями обладали древние — и от этой мысли каждый раз становилось не по себе.

А пока я открыл записи на разделе «Иллюзии» школы артефактов и стал изучать руну «малый морок». Многодневные тренировки давали надежду, что скоро получится создать хотя бы элементарное привидение.

Вхожу в истинное зрение. Создаю руну морока — она напоминает маленький овал с расходящимися от него девятью волнистыми линиями, похожими на щупальца медузы. Линии эти несут в себе основные характеристики иллюзии: цвет, объём, движение, запах, звук. В центр нужно поместить мысленно созданный образ того, чью иллюзию хочешь получить, — затем активировать плетение.

У меня перед глазами замелькали картинки из огромного тома бестиария нижних земель, который я изучал в библиотеке гильдии. Гравюры были грубые, но информативные — каждое существо изображалось в трёх ракурсах, с указанием примерного размера. Я выбрал мелкого беса.

Образ поместил в центр овала, влил немного маны — буквально каплю, как из пустой фляги в стакан, — активировал заклинание.

Мерзкое, кривоногое тело беса — размером с крупную собаку, со сморщенной кожей сизого цвета, абсолютно без растительности и с непропорционально большой головой со свиным рылом, — проявилось в десяти метрах слева от повозки, туда, куда я смотрел в этот момент. Кожа его блестела, как влажная глина, и мелко подрагивала, будто бес дышал. Но на этом всё и кончалось: ни движения, ни запаха, ни звука. Лошади даже не отреагировали — просто прошли мимо, как прошли бы мимо придорожного камня.

Слегка повернув голову направо, мне удалось сместить иллюзию метров на десять — она как будто скользнула вдоль дороги, оставаясь в поле моего бокового зрения. Получилось, только как-то неправдоподобно: не было жизни в этой картинке. Как дешёвая роспись на стене трактира.

Тогда я представил, как бы этот бес стал передвигаться по земле — короткие, смешные прыжки на кривых ногах, с раскачкой из стороны в сторону, с хлёсткими движениями хвоста, — и тут иллюзия как будто ожила. Стала медленно двигаться к повозке. Я добавил движение ушастой головы — она закачалась, как у злой лошади, — и оскал зубастой пасти: ряд мелких, загнутых внутрь зубов, блестящих слюной.

Кони резко остановились и дико заржали, поднимаясь на задние ноги. Вожжи натянулись так, что я испугался — не лопнут. Я вцепился в них обеими руками, упёрся ногами в подножку.

— Вот теперь — похоже, — хмыкнул я и развеял заклинание.

Из повозки послышался сонный — и тут же ставший очень не довольным — голос брата:

— Ну что опять! Можешь спокойно до города доехать? То взрыв какой-то, то лошади орут, как сотня пьяных орков! Успокой животных, слышишь, — уже хрипеть начали!

— Всё, всё, больше не экспериментирую, — крикнул я в ответ, придерживая лошадей. — Это у меня случайно получилось! Сейчас их магией успокою.

Я активировал заклинание малого спокойствия — мягкое, тёплое плетение, похожее на материнскую ладонь на голове. Лошади разом опустились на четыре ноги, фыркнули в последний раз и фыркнув, бодро потащили фургон по дороге. Я же решил продолжить тренировку, но очень осторожно. В качестве иллюзии выбрал десяток экзотических бабочек далёкого южного королевства Занаби — тех самых, что величиной с ладонь, с крыльями цвета расплавленного золота и чёрной, как уголь, каймой по краям.

Каждой дал своё направление движения, свой узор полёта — одна взлетела круто вверх, другая пошла по кругу, третья метнулась к фургону и вернулась, — и повесил иллюзию справа от фургона. Получилось очень красиво: стайка бабочек ярчайших расцветок, медленно кружась, стала сопровождать нас на расстоянии трёх метров, и солнце просвечивало сквозь их крылья, бросая на пыль дороги золотистые блики.

Пока я занимался магией, мы въехали в открытые ворота поселения гоблинов. На столбах по обеим сторонам висели высушенные лошадиные черепа — не для устрашения, а по старому поверью гоблинов: череп отпугивает мелких духов, что норовят проникнуть в поселение по ночам и красть молоко у коз.

Местная мелюзга с восторженными криками преследовала наш фургон, толкаясь, прыгая и пытаясь схватить медленно порхающих бабочек. Гоблинские дети — невысокие, зелёнокожие, с острыми ушами и серьёзными, не по-детски серьёзными, глазами — провожали нас до самой площади. Один мальчишка, лет шести на вид, всё-таки поймал бабочку — и тут же с визгом отпрянул, когда его ладонь прошла сквозь иллюзию. Я усмехнулся и развеял эту бабочку. Мальчишка посмотрел на меня, серьёзно кивнул — дескать, понял, больше не обманешь — и побежал догонять своих.

На площади у таверны — просторной, в два этажа, с вывеской в виде весёлого гоблина с кружкой пива, — я развеял иллюзию под недовольный гул детворы, подал вожжи охраннику-конюху в одном лице, попросил поставить фургон в тени старого дуба, заплатив за стоянку пару медяков. Дуб был огромный, ещё помнивший, вероятно, первое поселение гоблинов на этом месте, — с корнями, вылезшими из земли, как спины старых крокодилов, и кроной, закрывавшей полплощади.

Конюх — пожилой гоблин с морщинистым лицом и редкими седыми волосами, собранными в тонкую косичку — взял медяки, спрятал их в складки засаленного передника и коротко сказал:

— Постерегу. Фургон — как свой. Овса дам. Воды — из родника, не из колодца.

Я кивнул. У гоблинов это считалось гарантией — родниковая вода для лошадей была делом чести.

Брат раздвинул брезент фургона, спрыгнул на землю — тяжело, по-медвежьи, с глухим ударом подкованных сапог о пыльную мостовую, — потянулся так, что хрустнули ключицы, и спросил:

— Опять в магическую лавку пойдёшь? Ну, давай, а я пока что-нибудь поесть закажу, заодно и запас на дорогу сделаю. У нас ведь ещё осталось место в твоём морозильном сундуке? Передавай Урсулу моё почтение, поблагодари за дамерскую присадку для оружейной стали, и, кстати, купи ещё одну упаковку — нам надолго хватит.

— Сделаю. К вечеру буду у таверны.

Я повесил свою сумку на плечо — привычным движением, проверив, что ремень не перетянут, а медные скобы не давят на бок — и быстрым шагом направился на улицу мастеров поселения.

Улица спускалась вниз, к озеру, в тени раскидистых яблонь и абрикосов. Деревья тут были старые, искривлённые, с корявыми стволами — но плоды давали сладкие, и в сезон уборки улица пахла так, что у любого путника, проходившего мимо, немедленно начинали течь слюнки. Теперь, в конце лета, абрикосы уже отошли, но яблоки ещё висели — мелкие, бурые, с кислинкой, — и ветер изредка ронял их на мостовую, где они тут же раскатывались под ноги прохожим.

Напротив каждой лавки располагались столы с массивными столешницами — из тёмного, просмоленного дерева, с бортиками по краям, чтобы товар не скатывался. На столах лежал ходовой товар: у одного — глиняная посуда, простая, без росписи, но добротная; у другого — верёвки и канаты всех толщин, у третьего — кожаные изделия, от седельных сумок до кошельков; у четвёртого — ножи, копья и серпы, выложенные на холщовой подстилке в строгом порядке, от малых к большим.

Но так как у меня была цель поскорее добраться до магической лавки, которая находилась почти на самом берегу, я, не обращая внимания на приглашения продавцов оценить их товары, только вежливо здоровался с ними. «Доброго дня, уважаемый», — говорил я одному. «Здрав будь, мастер», — кивал другому. Один из них — старый гоблин с серьгой в ухе, торговавший медными котлами, — крикнул мне вслед:

— Эй, человече! Загляни на обратном — есть у меня котелок, как раз для тебя, маленький, медный, с толстым дном. Дёшево отдам.

— На обратном пути, — отмахнулся я, не оборачиваясь.

Наконец зашёл в торговый зал лавки Урсула и поздоровался:

— Доброй торговли тебе, уважаемый Урсул! Вот заехал к тебе попрощаться и прикупить что-нибудь новенькое, если есть.

Лавка Урсула была невелика — три комнаты, расположенные анфиладой, — но набита была так плотно, что, кажется, ещё одна иголка — и стены бы лопнули. В первой, торговой, вдоль стен стояли полки, заставленные баночками, коробочками, мешочками и свёртками; под потолком висели пучки сушёных трав и связки амулетов — последние лениво покачивались от сквозняка, и каждый издавал свой, едва слышный звук: один звенел, другой шелестел, третий глухо гудел. Во второй комнате — складской — царил полумрак и пахло кожей, воском и какими-то кислыми составами. В третьей был кабинет хозяина, с низким чайным столиком, двумя табуретами и медным самоваром, который Урсул, кажется, не гасил вовсе.

Сам Урсул — гоблин уже в годах, с морщинистым лицом и длинными, почти седыми усами, заплетёнными в две тонкие косички, — сидел за прилавком в первой комнате и что-то записывал в толстую, потрёпанную книгу. Увидев меня, отложил перо, встал — он был мне по грудь — и расплылся в широкой щербатой улыбке. Двух передних зубов у него не было — потерял, по его же словам, в драке с гильдейским проверяющим лет двадцать назад.

— Тебе очень повезло, Орис, — сказал он, улыбаясь. — Как раз вчера вернулся из экспедиции отряд искателей, которому удалось побывать в серых землях. Они привезли кучу всякого хлама — посмотри, может, что выберешь. И у меня к тебе есть предложение. Я слышал, что у тебя есть артефакт, рядом с которым совсем не портятся продукты питания?

Я кивнул, не торопясь отвечать. Урсул говорил быстро, перескакивая с мысли на мысль, как это часто делают люди, у которых в голове одна идея сменяет другую, не успев оформиться. Это значило, что предложение у него было заготовлено заранее.

— Сразу скажу: это нужно моему племяннику. Он по молодости и своей глупости три дня назад заключил сделку на поставку в торговую гильдию Пунамму два полных фургона хейронской мраморной телятины и уже взял деньги на закупку. Сам понимаешь: если доставку сделать телепортом, придётся ещё из своих денег доплатить около сорока золотых. Дорога в лучшем случае займёт две седмицы, но уже через день по такой жаре товар можно будет выбрасывать. Я вот думаю: может, вернуть им деньги и заплатить неустойку? Но нет, не могу — это нанесёт урон деловым связям нашей семьи с торговой гильдией.

Он замолчал, тяжело дыша.

— Давай сделаем так, уважаемый Урсул. Пока я смотрю твой товар и подумаю, как мне помочь племяннику, ты подумаешь о размере скидки на сегодняшнюю покупку.

— Хо, — в знак согласия кивнул хозяин лавки и открыл мне дверь в складскую комнату. А сам прошёл на кухню готовить цветочный чай.

В этой лавке я бывал частенько и поэтому сразу прошёл к полкам, где обычно Урсул хранит самое ценное. Полки были заставлены под самый потолок — пять рядов, по восемь-десять предметов на каждом, — и все вещи были разной степени сохранности. Урсул терпеть не мог возиться с уборкой, и потому артефакты в его обители давно покрылись густым слоем пыли. Она оседала слоями, сплетаясь с полумраком комнат, и в конце концов сама стала неотъемлемой частью этого странного интерьера — словно ещё один экспонат в коллекции забытых чудес.

Не долго думая, перешёл на истинное зрение. Складская комната тут же ожила — серые, скучные при обычном зрении полки вдруг засияли десятками отблесков магических предметов. Их было не очень много — двенадцать, может быть, пятнадцать, — но три из них меня заинтересовали своей магической структурой. Два лежали рядом, на второй полке снизу, третий — через два ряда, на верхней.

Я перенёс их на свободную полку — ту, что пониже, чтобы удобнее было рассматривать, — и стал разглядывать уже обычным зрением. Это были блоки каких-то Дамерских механизмов. Внешний осмотр ничего не дал: металлические параллелепипеды размером с ладонь, тёмно-серые, чуть шершавые на ощупь, как старый чугун, — но без единого шва, без единой отверстия, без единой видимой детали. Тяжёлые — каждый, наверное, с полкилограмма. И холодные — холоднее, чем воздух в комнате, хотя и лежали на полке уже не один день.

Покопавшись в своей сумке, достал очень дорогой амулет распознавания, который создал на пятом круге обучения и в знак нашей дружбы подарил мне Жан. Амулет представлял собой плоскую, размером с монету, пластину из белого металла — не серебра, а сплава, рецепт которого Жан, не сказал даже мне это их родовой секрет, — на лицевой стороне которой была выгравирована руна «око»: круг с расходящимися от него двенадцатью лучами. На оборотной — глубокая, вырезанная резцом, надпись на старо имперском: «Видеть — не значит знать». Жан всегда был немного философом.

Направил его на артефакты и стал ждать. Прошло десять секунд — долгих, как десять минут, — и амулет, моргнув красным цветом, потом сразу зелёным, вошёл в режим ожидания и погас. Я опустил его в ладонь, не отрывая взгляда от блоков.

«Как интересно, — подумал я, положив ещё четыре мелких артефакта рядом с блоками. — Получается, что блоки не опознаны — это красный цвет амулета. Но зелёный показывает: они из одного механизма или схожего назначения, и значит, существует возможность их объединить. Будем торговаться!»

С остальными артефактами разобрался в течение пяти минут: три были защитными амулетами второго уровня — простые, надёжные, ценой по пять-семь золотых каждый; а вот четвёртый — амулет-переводчик первого уровня, довольно редкий артефакт. Делал он простую вещь: позволял понимать любой разговорный язык в радиусе слышимости носителя — но не говорить на нём. То есть слышать и понимать — да, а ответить можно было только на своём. Для торговца, караванщика или дипломата — вещь незаменимая. Его я тоже решил приобрести, если, конечно, сговорюсь с Урсулом.