Сергей Патрушев Интроверт

Глава 1. Осознание

Пробуждение Итана было не просто переходом от сна к бодрствованию — оно походило на медленное, мучительное выныривание из толщи вязкой, непрозрачной воды в разреженный воздух незнакомого мира. Сознание возвращалось толчками, непослушными, рваными фрагментами, словно мозаика, которую кто-то рассыпал и принялся собирать заново, но в полной темноте. Он еще не открыл глаз, но уже на уровне инстинкта, на каком-то первобытном, животном уровне ощутил глубинное, тектоническое изменение. Это не было похоже на обычную усталость или легкое недомогание после долгого сеанса в виртуальности. Нет, что-то фундаментально сдвинулось в самой его сути, в механике его тела, которое внезапно стало чужим и непредсказуемым. Чувство было сродни тому, как если бы он всю жизнь прожил в комнате с идеально ровным полом, а теперь этот пол пошел волнами и трещинами, и каждый шаг требовал неимоверных усилий, заставляя заново учиться держать равновесие. Привычный интерфейс, который всегда был продолжением его мыслей, молчал. В голове стояла не обычная утренняя тишина, а гулкая, давящая пустота, как в заброшенном доме, откуда вынесли всю мебель и саму жизнь.

С трудом поднявшись на ноги — каждое движение отдавалось неестественной, ватной слабостью в мышцах, будто они атрофировались за время неподвижности, хотя он точно знал, что это не так, — он почувствовал, как мир вокруг него совершил головокружительный кульбит. Комната плыла, предметы теряли свои очертания, расплываясь в серые, бесформенные пятна. Вестибулярный аппарат, десятилетиями обманываемый безупречной симуляцией, отказывался работать в суровой, нефильтрованной реальности. Потеряв равновесие, которое всего мгновение назад казалось незыблемым, он рухнул, но, по счастливой случайности, или по чьей-то неведомой воле, приземление вышло мягким — прямо на пушистый, пыльный ковёр. Ковёр, о существовании которого он давно забыл. Его ворс, в который он сейчас вжимался щекой, пах пылью, временем и чем-то ещё, до боли реальным и забытым — запахом дома, ненастоящего, несимулированного. Следующие пятнадцать минут превратились в бесконечность. Он лежал, свернувшись калачиком, как ребёнок, и пытался не просто прийти в себя, а заново собрать свою личность из осколков цифрового сна. Он старался понять, почему простейшее действие — встать и удержать тело вертикально — превратилось в невыполнимую задачу, в битву с собственным организмом, который он, как оказалось, совершенно не знал. Это было больше чем дезориентация; это было экзистенциальное крушение. Вся его прежняя жизнь, все его рефлексы были заточены под виртуальный мир, а здесь, в мире физическом, он был беспомощнее младенца.

Истина, когда он наконец до неё дотянулся, пришла не как озарение, а как холодная, липкая волна ужаса. Дрожащими, непослушными пальцами он коснулся своей головы, ощупывая то, что всегда было не просто устройством, а вторым «я», его окном в социум, в работу, в развлечения. Его шлем виртуальной реальности, сложнейшее произведение инженерного искусства, был мёртв. Абсолютно, бесповоротно мёртв. Это не была простая поломка одного чипа или потеря соединения с сетью. Он чувствовал это кожей, даже не заглядывая под панели: все датчики, миллиарды микроскопических нейросвязей, перегорели разом, превратившись в спекшийся, бесполезный пластик и металл. Тепла от процессоров не было — только могильный холод. Это была не авария, это была технологическая смерть. От осознания этого факта его накрыло чувство, близкое к панике. Он оказался выброшен на берег реальности, словно робинзон после кораблекрушения, и весь его привычный мир пошёл ко дну. Единственным якорем, единственной ниточкой к спасению был образ знакомого механика, человека старой закалки, который, как поговаривали, мог починить даже то, на чём давно пора было поставить крест. Только он мог вдохнуть жизнь в этот обугленный кусок техногенного мусора.

Путь до механика стал для Итана первым настоящим путешествием за долгие годы. Время, потребовавшееся ему, чтобы просто научиться более-менее уверенно передвигаться по улице, измерялось не минутами, а целой чередой маленьких, но таких значительных побед. Сначала он просто стоял на тротуаре, вдыхая воздух, который не был пропущен через фильтры симуляции. Он был другим — горьковатым, с примесью пыли и запаха нагретого солнцем асфальта, и от этого невероятно, пьяняще настоящим. Чувство легкости, пришедшее на смену ватной слабости, было сродни эйфории. С каждым шагом координация возвращалась, мышцы, забывшие о своем прямом назначении, начинали работать, повинуясь древним, генетическим командам, а не цифровым импульсам. И именно в этот момент, в момент обретения физической свободы, его сознание, словно освободившись от гнёта, начало бомбардировать его мыслями, которые раньше были надёжно заблокированы. Мысль, сначала тихая и осторожная, как мышь, стала настойчивой, громкой, почти кричащей: «А что, если всё это — новая система, технологии, бесконечный прогресс — не такое уж и благо?». Раньше это было бы сочтено ересью, мыслепреступлением. СМИ и общество твердили о рае на земле, о безграничных возможностях. Но сейчас, глядя на пустые, безжизненные улицы, он впервые позволил себе в этом усомниться.

Город, по которому он шёл, был идеально спроектирован и удручающе пуст. Он напоминал сложную, детализированную декорацию к спектаклю, который так и не начался. Ни единой души. Ни случайного прохожего, с которым можно столкнуться плечом, ни компании смеющихся друзей, ни спешащей по делам женщины. Только он, его шаги, эхом разносящиеся по безлюдным улицам, и безупречная, почти стерильная архитектура. Тишина была настолько глубокой, что стала почти осязаемой. И в этой тишине единственными живыми нотками было далёкое, едва уловимое пение птиц. Их трели, доносившиеся откуда-то из зарослей парка, пробивались сквозь бетон и стекло и казались чудом. Это пение было тем самым «настоящим», что он так долго игнорировал. В виртуальности, где звук был безупречно чистым и просчитанным, такое живое, хаотичное, несовершенное чириканье показалось ему самой прекрасной музыкой из всех, что он слышал. Там, в симуляции, вокруг всегда кто-то был: аватары друзей, миллионы незнакомцев, цифровые персонажи. Фоном всегда шёл шум — смех, обрывки разговоров, музыка, взрывы, магия. Там никогда не было этой звенящей, космической пустоты. Контраст был настолько разительным, что у него на мгновение перехватило дыхание.

Действуя на чистом, многолетнем рефлексе, Итан попытался отправить сообщение. Он даже представил, как перед его взором появится полупрозрачный интерфейс, как замерцает виртуальная клавиатура. Но ничего не произошло. Жест, который был так же естественен, как дыхание, теперь был бессмысленным взмахом руки в воздухе. Он снова остался наедине с собой и тишиной. Это был окончательный и бесповоротный разрыв связи. Не дойдя до мастерской механика буквально пару кварталов, он внезапно остановился. Какая-то неведомая сила, то ли каприз, то ли зов проснувшейся интуиции, заставила его сменить траекторию. Он свернул в проулок и пошёл не по карте, а «по старинке» — туда, куда глядят глаза. Он походил на странное, гротескное существо, на получеловека-полукиборга. Его тело, облепленное остатками сенсоров, тактильных перчаток, ненужных теперь проводов и вышедших из строя портативных консолей, было символом его прошлой, наполовину искусственной жизни. Внезапно он почувствовал к этим приборам отвращение. Они давили, мешали, были символами его рабства. Подойдя к старой деревянной скамейке в небольшом, заброшенном сквере, он начал срывать их с себя. Один за другим приборы с глухим стуком падали на землю. Он сбрасывал с себя не просто технику — он сдирал с себя омертвевшую кожу старой, цифровой личности.

Сев на скамейку, он наконец позволил себе прочувствовать всю глубину своей печали. Грусть была сродни трауру. Он оплакивал не только свою поломку, но и пустоту вокруг. Но сквозь эту печаль, словно росток сквозь асфальт, пробивалось новое, отрезвляющее понимание. Он осознал, что, по сути, и раньше рядом с ним никого живого не было. Все визиты, все встречи, все разговоры по душам — всё это было фикцией, набором данных, спроецированным на его сетчатку. Друзья, которые навещали его в виртуальных мирах, никогда не были в его настоящей комнате. Их объятия не имели тепла, их дыхание не имело запаха. Это было одиночество в толпе, и только сейчас, в абсолютной физической изоляции, он понял, что всегда был один. От этого осознания стало невыносимо горько, но вместе с горечью пришло и освобождение. Правда, какой бы жестокой она ни была, была лучше самого сладкого обмана. И, поразмыслив, он решил, что раз уж он оказался в реальном мире, нужно начать с ним взаимодействовать. Поднявшись со скамейки, он вдруг понял, что двигаться стало в разы легче. Без свисающих датчиков, без веса технологического мусора, его движения обрели свободу, а координация, которую он заново осваивал, наконец-то перестала его подводить. Тело наливалось незнакомой, дикой, звериной силой и жаждой движения.

Он решил начать с самого простого, с того, что закладывается в нас природой с рождения, но было благополучно забыто. Он решил вспомнить, что такое разминка. Его тело, долгое время находившееся в статичном напряжении перед экраном капсулы, требовало пробуждения. Сначала он делал упражнения неуверенно, почти стесняясь самого себя. Несколько простых наклонов, которые отозвались хрустом в позвонках. Он размял кисти, вращая ими в запястьях, и это движение принесло удивительное удовольствие, словно он заново смазывал давно заржавевшие шестеренки собственного организма. Затем — локти, плечи, ноги. Он почувствовал, как тянутся мышцы, как связки возвращают свою эластичность. А потом произошло чудо. Он ощутил, как кровь, подгоняемая разогревшимся сердцем, начала свой ускоренный бег по артериям и венам. Это было физическое, почти осязаемое чувство потока жизни внутри него. Он начал медленно, осторожно двигать шеей, разрабатывая каждый позвонок, затем перешел к более сложным движениям, пробуждая каждый миллиметр своего тела. Спустя несколько минут этой простой, почти ритуальной практики, он почувствовал невероятную, пьянящую легкость. Она принесла с собой не только свободу в действиях, но и нечто гораздо более важное. Кровь прилила к голове. Тот самый липкий, вязкий туман, что окутывал его разум с момента пробуждения, начал рассеиваться. Мысли, до этого бывшие мутным потоком, становились кристально ясными, чистыми, структурированными. Исчезло чувство потерянности и гнетущей растерянности. В душе, однако, образовалась сложная амальгама: радость от физического освобождения смешалась с острым, как лезвие, чувством одиночества. Вокруг по-прежнему никого не было, и к этой давящей пустоте он никак не мог привыкнуть, к этому незнакомому состоянию абсолютного покоя, в котором единственным действующим лицом был он сам.

Желая закрепить это новое состояние единения с собой и миром, он вернулся на скамейку. Но теперь это было не просто сидение. Он принял позу, которая со стороны показалась бы воплощением глубочайшей медитации. Его спина выпрямилась, плечи расслабились, руки безвольно легли на колени. Он не просто закрыл глаза — он погрузился внутрь себя, в ту самую бездонную тишину, которую так долго заглушал шумом виртуальности. Он успокаивал нервы, которые всё ещё были натянуты как струны, и с каждым вдохом и выдохом всё больше сливался с окружающей природой. Его лицо, на которое, наверное, никто сейчас не смотрел, отражало сложную гамму чувств: глубокую задумчивость и, парадоксальным образом, полную, абсолютную расслабленность. Так он просидел, возможно, минут пятнадцать, а может, и целую вечность, тщетно стараясь осмыслить всю цепь событий, что привели его на эту скамейку. Его состояние было понятно любому человеку. У каждого из нас бывают эти моменты экзистенциального кризиса, когда хочется сорвать с себя все маски и социальные роли и задать себе самые страшные, самые честные вопросы. Познать самого себя. Узнать, кто ты есть в этом бескрайнем, равнодушном мире. Отчего в жизни царит такая чудовищная, кричащая несправедливость? Почему одним, словно по волшебству, достается всё: здоровье, богатство, любовь, признание, и они живут, купаясь в лучах счастья, а другим — почти ничего, одни крохи с барского стола, и они вынуждены каждый день вести отчаянную, изматывающую битву за выживание в этом суровом мире, где к победителям никто не спешит? Итан чувствовал себя где-то посередине, и это пограничное состояние требовало осмысления.

В какой-то момент, когда его разум достиг почти абсолютной точки покоя, тончайшая рябь пробежала по поверхности его восприятия. Он ощутил чье-то присутствие. Это не было физическое чувство, как дуновение ветра или звук шагов. Это было знание, внезапное и неопровержимое: на этой скамейке, на этом же метре реальности, он больше не один. Но кто это был, разглядеть не получалось. Его привычный, атрофированный взгляд цеплялся за пустоту, за листья на деревьях, но не мог сфокусироваться на том, что находилось прямо перед ним. Это было мучительно. Одновременно в нем вспыхнул целый фейерверк противоречивых эмоций: жгучее любопытство, захватывающий дух интерес к неизведанному и тут же — липкий, первобытный страх перед тем, что не может быть объяснено законами физики или программным кодом. И в этот момент сквозь пелену непонимания до его слуха донеслись слова. Голос был женским, мягким и мелодичным. Он звучал не снаружи, он звучал прямо в его голове, но при этом был неразборчивым, будто радиоволна, пробивающаяся сквозь помехи.

– Парень, успокойся, расслабься, — произнес голос, и помехи начали таять. — Ты первый, кто смог меня разглядеть за столько времени. Меня зовут Эмили, и я очень рада с тобой познакомиться. Знаю, о чем ты думаешь. Ты сейчас чувствуешь, что мир сошел с ума, а вместе с ним и ты. Ты растерян, и это нормально. Но главное — не бойся меня. Всё хорошо, я тебе не враг, да и вообще, если честно... ты очень симпатичный. Ну, давай, рассказывай. Как у тебя, обычного человека, получилось войти в такое пограничное состояние? И вообще, скажи мне, до чего вы докатились? Почему весь мир словно вымер и все тупо погрузились в свои... как их там... виртуальные шлемы? Это же безумие! Вот в моё время ничего такого не было. Да, у парней тоже были проблемы с девушками, но они хотя бы решали их лицом к лицу, а не прячась за аватарами. Ну, точнее проблемы были всегда, это я к слову. Но такого ужаса — добровольного заточения в цифровой клетке — я представить не могла. Ты-то сам как? Приди в себя.

Итан слушал этот поток слов, и его страх начал отступать. Его место заняло чувство, похожее на благоговение. Он не знал, кто эта девушка и что она такое, но от ее голоса веяло теплом и искренностью.

– Я почему-то чувствую душевное спокойствие, — произнес он, медленно подбирая слова. — Наверное, впервые за долгое время. Я просто с удовольствием сижу и слушаю тебя. Твой голос... он настоящий. Но я не могу понять одного: почему я вижу тебя как духа? Как полупрозрачную проекцию. Может быть, мой разум настолько привык к виртуальной реальности, что просто адаптировался и начал довольно четко, во всех деталях, воображать тебя? Может, ты — галлюцинация, мой внутренний голос, принявший такую форму?

– Не говори ерунды, — в голосе Эмили послышались нотки веселого возмущения. — Твой разум тут ни при чем, или, вернее, при чем, но не так, как ты думаешь. Ты в какой-то степени сумел познать себя, свой внутренний мир, и вышел на новый уровень восприятия. Ты — душевный, добрый и чуткий парень. Твоя душа, словно антенна, смогла настроиться на мою частоту. Поэтому ты меня и видишь.

Итан покачал головой, всё ещё пребывая в сомнениях.

– Я почему-то почти уверен в том, что именно ты мне помогла. Что это твоя заслуга, что у меня открылась способность видеть души.

– Нет, что ты! — Эмили, казалось, даже всплеснула своими полупрозрачными руками. — Я тебе никак не помогала. Это всё ты сам. Я просто... просто решила подойти к тебе, потому что ты сидел здесь такой потерянный и такой красивый. А видишь ты только меня, потому что мы находимся очень близко друг к другу. Остальные духи, они есть, но ходят где-то вдалеке, на своих волнах. Мне просто невероятно повезло, что я оказалась в этом месте именно сейчас. Наверное, сама Судьба мне улыбнулась. Я уже и не надеялась, что когда-нибудь встречу адекватного, живого, чувствующего парня, с которым будет просто приятно поговорить. Это огромная редкость в наше время, уж поверь моему опыту.

– Полагаю, что ты слегка преувеличиваешь на мой счёт, — смущенно произнес Итан. — Да и твоя фантазия явно работает на полную катушку. Не стоит приравнивать меня к каким-то всевышним существам и говорить, что я самый лучший. Хотя... я не буду врать, мне очень приятно это слышать. Мне никогда раньше такого не говорили. И было бы некрасиво с моей стороны просто промолчать. Я хочу, чтобы ты знала: ты тоже на самом деле очень милая. От тебя исходит такой свет, судя по тому, как тепло ты ко мне относишься. Знаешь... что-то меняется. Картинка становится более ясной. Я наконец-то могу тебя полностью разглядеть. Ого... — он на мгновение замолчал, пораженный. — Ты и правда очень симпатичная девушка. Нет, даже красивая. У тебя невероятные глаза. Полагаю, что нам точно будет о чём поговорить. Хм, тогда, пожалуй, будет честно, если ты начнёшь первой. Расскажи мне всё. Кто ты? Как так вышло, что ты стоишь передо мной в виде духа? Неужели я и правда увидел грань, связь с другим миром, о которой веками говорили философы? Мне стало очень интересно, даже захватывающе.

Эмили улыбнулась, и от её улыбки, казалось, пространство вокруг стало немного теплее.

– Всё проще и сложнее одновременно. После того, как люди умирают и их душа очищается, освобождается от груза земных страстей, обид и страхов, она становится тем, что вы называете духом. И в этом состоянии душа, если она действительно чиста перед самой собой, обретает невероятную свободу. Мы можем путешествовать между мирами, наблюдать, но почти никогда не можем вмешиваться. Вот я и решила прогуляться по нашему старому миру, посмотреть, что здесь творится. И тут увидела тебя. Даже и не мечтала, что смогу с тобой заговорить. Обычно люди нас просто не замечают, проходят сквозь.

Итан задумался, потирая подбородок.

– Хм, а не может ли такого быть, что я уже умер и не заметил этого? Может, там, в здании корпорации, со мной что-то случилось, и поэтому я тебя вижу? Звучит диковато, но в свете последних событий...

– Нет, нет и нет! — Эмили даже притопнула ногой, от чего по земле не прошло ни единой вибрации. — Перестань переживать, с тобой всё в порядке. Ты живее всех живых, уж я-то могу это определить. К тому же ты ещё так молод. В твои годы многие вообще ни о чём серьезном не задумываются, живут как в тумане, плывут по течению. А ты другой. Ты всё время проводишь в размышлениях, рассуждаешь на разные глубокие темы. Мне такие парни очень, очень нравятся. Жаль только, что я тебя не могу обнять по-настоящему. — В её голосе зазвучала неподдельная грусть, которая, казалось, наполнила собой весь сквер. — Эх, я бы всё на свете отдала, чтобы хотя бы на минуту вернуться в этот мир и просто пройтись рядом с тобой, держась за руки. Ты даже не представляешь... Я ведь уже давно за тобой наблюдала. Видела, как ты мучаешься, как пытаешься вырваться из этой системы. И я даже не надеялась, что мне представится шанс с тобой поболтать, сказать всё это. Это просто чудо.

– Вот видишь, как в жизни всё удивительно складывается, — задумчиво произнёс Итан. — Но всё же мне кое-что непонятно. Ты говоришь о судьбе, о чудесах... Но если судьба существует, то почему по отношению ко многим она так жестока? Я видел столько несправедливости! Некоторые люди настолько разочаровываются в жизни, что теряют всякое желание существовать. Да, это чувство часто возникает из-за обиды, из-за боли, но человек всё равно в глубине души понимает, что жизнь сама по себе прекрасна. Просто эта самая жизнь своими жестокими ударами доказывает обратное. И человек оказывается в ловушке вечного сомнения: а есть ли во всём этом хоть какой-то смысл? Или его нет в принципе, и мы просто... биологическая случайность, обреченная на страдания?

Эмили подплыла ближе, и её образ стал еще чётче.

– Знаешь, Итан, смысл во всём этом определённо есть. Огромный, вселенский смысл. Главное — научиться смотреть на всё с правильного ракурса. С положительной, позитивной стороны. Твой фокус внимания определяет твою реальность. Это не просто слова. Если ты будешь обращать внимание только на грязь, боль и негатив, ты утонешь в них. Но когда ты начинаешь замечать даже в мелочах что-то приятное, что-то светлое — улыбку, солнечный луч, пение птиц, — ты начинаешь понимать главный секрет. Будет ли твоя жизнь счастливой или нет, во многом зависит от твоего собственного выбора, от твоей внутренней работы. Обстоятельства — это лишь фон. Не парься так сильно из-за того, на что ты не можешь повлиять, и просто кайфуй от каждой секунды своей жизни. В этом и есть весь секрет.

– Хорошо, я тебя услышал, — сказал Итан, и в его глазах появилась решимость. — Ну что ж, раз уж мы встретились и поняли друг друга, куда теперь держим путь? Есть ли у тебя какой-то план, или мы просто пойдем, куда глаза глядят?

Эмили слегка замялась, теребя край своего полупрозрачного платья.

– Я понимаю, что это будет наглостью с моей стороны, и просить тебя о таком... В общем, если ты не против, побудь со мной ещё немного. А в идеале, если бы ты мог иногда навещать меня... Понимаю, у тебя, скорее всего, есть девушка, живая и настоящая, и твоя жизнь бьёт ключом. Но если бы ты был не против хоть изредка со мной разговаривать на разные темы, я была бы тебе самой благодарной душой во всей Вселенной.

– Не волнуйся, — мягко перебил её Итан. — Девушки у меня нет. А с тобой общаться... по крайней мере пока, мне это очень и очень нравится. Но я чувствую, что есть что-то ещё. Что-то, о чём ты молчишь. Ты будто боишься произнести это вслух. Я вижу это по твоему взгляду, по твоим глазам, которые, кажется, умоляют о чём-то. Сразу говорю: ты можешь озвучить всё, что угодно, и не бояться. Я выслушаю тебя, не перебивая. А дальше мы вместе решим, что со всем этим делать.

Эмили глубоко вздохнула, набираясь смелости.

– Ты очень проницательный. Ты ведь не согласишься... отдать свою жизнь, чтобы быть рядом со мной? — выпалила она. — Пока мы находимся в таких разных формах существования, у нас нет будущего. Мы не можем прикоснуться друг к другу, не можем почувствовать тепло. Я знаю, что это звучит безумно, эгоистично и глупо. Мы знакомы всего минут двадцать, а я прошу тебя о таком. Но ты сам просил сказать всё, что на душе. Поэтому я спросила как есть. Если ты не захочешь — это будет более чем логично и правильно. Я ни на чём не настаиваю. Иногда у меня бывает так, что я начинаю хотеть слишком многого. Я просто озвучила свои самые сокровенные мысли. Если когда-нибудь в будущем, через много лет, когда ты проживешь долгую и счастливую жизнь, ты захочешь ко мне присоединиться, просто скажи мне, дай знак. Я готова ждать тебя хоть вечность. И когда ты будешь готов, я обещаю, что сделаю тебя счастливым так, как никто и никогда не делал.

Повисла тяжелая пауза. Итан смотрел на неё, и в его душе боролись десятки противоречий. Предложение было настолько же пугающим, насколько и притягательным.

– Это очень милое и... очень страшное предложение, — наконец произнёс он. — Но отвечу я следующим образом. Для начала я очень хотел бы помочь людям. Понимаешь, я не могу просто взять и уйти. Всё же стоит попытаться освободить человечество от этой вечной зависимости от гаджетов и симуляций. Если всё так продолжится, наша цивилизация просто исчезнет. Организмы людей с годами ослабеют от отсутствия реального движения, от этих капсул, а потом и вовсе перестанут функционировать. Они уже сейчас поддерживают себя только кучей лекарств, чтобы просто лежать в этих саркофагах. Это же путь в никуда, это самоубийство всей расы! Я не могу это так оставить.

– Слушай, Итан, — Эмили посмотрела на него с глубокой нежностью и грустью. — Я прекрасно понимаю твой благородный порыв. Ты хочешь стать спасителем, героем. Но поверь моему горькому опыту: никто не оценит твоих стараний. Толпа жестока и неблагодарна. Сами по себе люди, к сожалению, думают в первую очередь только о своем собственном комфорте и развлечении. Ты можешь положить на алтарь их свободы свою жизнь, а они в ответ проклянут тебя за то, что ты отключил их игрушку. Я советую тебе отпустить эти мысли. Начни жить для себя. В этом нет ничего постыдного. Твоё счастье — это тоже огромная ценность.

– Эмили, — он улыбнулся. — К сожалению или к счастью, за свои двадцать лет я уже полностью сформировался как личность. И меня будет очень сложно переубедить или остановить. У меня уже в голове созрел настоящий наполеоновский план, и я верю, что его получится осуществить. Хотя... я не глуп и признаю, что ты, с твоим опытом, можешь видеть то, чего не вижу я. Поэтому если у тебя есть по-настоящему веские аргументы, способные поколебать мою решимость, лучше озвучь их прямо сейчас.