Копейка

Сергей Леонидович Скурихин
Копейка

Также пришлось отказаться от картографирования местности – одной рукой это делать было невозможно. К тому же нанесение отметок на карту требовало концентрации внимания, а мне, наоборот, нужно было все свои природные сенсоры максимально настроить на окружающее пространство.

Я спускался по склону позади машины по условной линии, разделяющей третий и четвёртый сегменты. Шёл я зигзагом от нароста к наросту: несколько шагов вперёд и вбок, потом полный оборот и снова вперёд со смещением в другую сторону, а затем снова полный оборот. Правая рука сжимала топор, а левой я ставил маркером размашистые кресты на редких каменистых буграх. Отмечая свой путь, я этим ещё и бросал вызов неизвестному противнику. Я заявлял свои права на эту территорию открыто и без страха!

Несмотря на сложную траекторию движения, продвигался я достаточно быстро. Плотность размещения каменистых наростов здесь была раза в три ниже, чем на противоположном склоне.

Зад «копейки» уже полностью скрылся в туманной дымке. С момента старта прошло сорок пять минут, значит, у меня оставалось ещё полчаса на движение вперёд, а затем нужно будет в таком же темпе возвращаться к машине.

Тем временем пологий склон стал резко набирать крутизну. Я остановился на краю какого-то углубления, оценить размеры которого не позволяла плохая видимость. Возможно, это был широкий овраг или ложбина. Я осторожно спустился в него и осмотрелся. Травы здесь росло гораздо больше, а вот каменистые наросты-бугры отсутствовали напрочь. По крайней мере, мне так показалось на первый взгляд. Но пройдя несколько метров по дну этой чаши, я удостоверился, что все каменистые выступы были здесь срезаны!

В густой траве повсеместно встречались проплешины каменных островков. Их поверхность была удивительно ровной, хоть и покрытой множеством трещин и выщербин. Проплешины эти различались друг от друга, но в целом их формы очень напоминали бугры выше по склону, как если бы на них смотреть сверху. У меня создалось впечатление, что твёрдый камень здесь был на уровне земли прорезан огромным ножом. Причём легко, как кусок сыра!

Отведённые полчаса закончились. Я перекрестил маркером несколько ближайших проплешин и повернул назад. Обратно я шёл уже прямолинейно по коридору между наростов, который только что наметил сам. После нескольких шагов, количество которых каждый раз было произвольным, я делал обзорный оборот на триста шестьдесят градусов.

К сожалению или к счастью, но на меня так никто и не напал. Лёгкое разочарование от несостоявшегося поединка быстро сменилось чувством облегчения, как только я сел в водительское кресло «копейки». Первое, что я сделал в салоне машины – большой, на треть бутылки, глоток воды. А вот есть мне совсем не хотелось. Меня переполняла первобытная радостная злость, словно дикаря, нашедшего подходящую пещеру. И если в этой пещере живёт медведь, то это и его проблемы тоже!

Земля 28

Я заметно осунулся, черты лица приобрели резкость, которую двухдневная щетина только подчёркивала. Я решил побриться. Станок оставлял после себя полосы бледной кожи, и после бритья лицо стало казаться ещё более худым. Освежившись лосьоном, я пошёл на кухню соображать на счёт завтрака.

Микроволновка за минуту справилась с расплавкой сыра на кусках хлеба и известила меня о готовности бутербродов. Их я, не спеша, и сжевал, запивая кофе. Торопиться мне было не куда.

Под механическое движение челюстей я думал о предстоящем контакте, который мне представлялся, конечно, в виде стычки. Впрочем, я не исключал и вариант мирного исхода. Но как бы там ни было, только после этой встречи я мог оценить перспективы дальнейшего освоения Травы и степень их безопасности.

Я даже заготовил карманную аптечку, куда собрал обеззараживающие и противовоспалительные препараты, которые смог найти дома. Складывая в неё пузырьки и таблетки, я живо представлял себе картину: я раненый ползу по пыльной траве, цепляясь окровавленными руками за каменистые наросты, и тороплюсь из последних сил, чтобы успеть добраться к «копейке» до восхода. Это героическое видение было очень реалистичным, и мне потребовалось некоторое внутреннее усилие, чтобы прогнать его. Честно говоря, меня не столько пугали раны и травмы, сколько возможность почувствовать себя мясным полуфабрикатом на горячей сковородке синего цвета.

Идеальным местом боя для меня стал бы участок пологого склона в непосредственной близости от машины. Будет хуже, если противнику удастся заманить меня далеко от «копейки» и там уже вынудить принять бой. Поэтому ложбина со срезанными буграми станет дальней границей моих рейдов, за которую заходить пока будет нельзя. А двигаться я буду секторальным способом, где «копейка» станет центром воображаемого круга.

Арсенал моих вооружений пополнился складным ножичком, у которого кнопкой откидывалось короткое широкое лезвие. Маловероятно, что наша разборка пойдёт в формате рыцарского турнира с обменом ударами, разрешёнными по протоколу. Скорее всего, мы свалимся в рукопашную, а в ней нож – лучший друг бойца! Нож отлично фиксировался на поясном ремне. Я несколько раз попробовал его на лёгкость и скорость снятия, и перед зеркалом всё это происходило достаточно быстро и даже эффектно.

Я поставил будильник на десять вечера и лёг спать. Нужно было хорошо выспаться, да и слабость, непонятно откуда приходящая, уже несколько дней давала о себе знать.

Трава 29

Видимость была метров десять. Туман, состоящий из пылевой взвеси, окружал меня со всех сторон. В горле сильно першило, и я вернулся к машине, чтобы сделать затяжной глоток воды.

С досадой я обнаружил, что не взял перочинный ножик и аптечку. Видимо, кривляясь перед зеркалом, я в итоге не закрепил рукоятку ножа на ремне, а собранную аптечку, пребывая в мужественных грёзах, так и оставил на кухне.

Спускаться я стал, взяв чуть левее, чем в предыдущий раз. Шёл как в медленном танце, постоянно оборачиваясь вокруг собственной оси. По мере продвижения я с удивлением обнаруживал, что мои вчерашние метки на камнях остались нетронутыми! Это вселило в меня некоторую уверенность, и я чуть ускорил шаг. Те каменистые бугры-наросты, что были покрупнее, я также отмечал маркером широкими крестами.

Прошло сорок минут. По ощущениям я был на середине пути до ложбины. Туман стал ещё плотнее. Пить хотелось ужасно. Я поневоле сбавил шаг, так как двигаться быстрее в этом сером киселе было нельзя. Ещё я постоянно озирался, оборачивался и косил взглядом вправо, чтобы ориентироваться относительно вчерашних отметок.

Метрах в пятнадцати справа от меня проступили очертания большого нароста. Это был целый каменный гребень выше моего колена в пике и длиной метра в полтора. Я его хорошо запомнил, когда отмечал в прошлый раз. И мой крест на манер андреевского был на нём в целости и сохранности, но под самым перекрестьем стоял какой-то знак!

Я остановился и огляделся. Трава почти беззвучно продолжала шелестеть на ветру. В тумане вокруг я не видел и не чувствовал какого-либо движения или чьего-то присутствия.

Я подошёл ближе, чтобы рассмотреть наскальный рисунок. Это была завитушка – линия, закручивающаяся внутри себя в круговую спираль. Она была процарапана в камне, возможно тем же инструментом, что использовался и при борьбе с моими метками. В центре спирали линия заканчивалась каким-то нечётким символом. Я нагнулся, чтобы получше разглядеть эту деталь изображения. Но оказалось, что это всего лишь игра здешней природы – причудливый узор, сложившийся из естественных трещин и сколов в породе.

Я даже не успел задуматься о том, что для меня означает это послание на камне, как короткий свист рассекаемого чем-то воздуха взорвался адской болью в моём затылке! И эта боль мгновенно растеклась по всей голове, залив изнутри своим чернильным мраком мои глаза и уши. А потом в эту черноту провалился и я весь, ничего не видя, не слыша и не ощущая.

Бункер 30

Первым ко мне вернулся слух, как будто из ушной раковины разом выдернули пробку. И я какое-то время слушал тишину. Тишина была звенящей, этот тонкий монотонный звон не прекращался ни на секунду. Я всё не мог понять, откуда он идёт: снаружи или изнутри меня, из моей головы?

Я попробовал открыть глаза, но даже это лёгкое сокращение маленьких мускулов, управляющих веками, отозвалось в затылке тупой болью. Сдержать стон я не смог, зато его звук подтвердил, что я действительно слышу.

Я подвигал руками: сначала пальцами, затем попробовал согнуть-разогнуть в суставах. То же самое я повторил с ногами. Всё работало, но ощущения были какие-то деревянные. Я почувствовал себя солдатом Урфина Джюса, которого только что оживили волшебным порошком. Оживили, но от этого он деревянным быть всё равно не перестал.

Дотянувшись правой рукой до затылка, я осторожно ощупал его. Каждое моё движение сопровождалось болью и удивлением. От макушки головы всю затылочную часть занимала какая-то липкая «грелка», заполненная тёплой жидкостью. Прикасаться к ней было невыносимо больно, и казалось, что она через оголённые соединения напрямую подключена сразу ко всей моей нервной системе.

Я лежал на чём-то твёрдом и прохладном, лежал на правом боку. Вращать головой я не рискнул, поэтому осматривался только движением одних глаз. То, что находилось за моей спиной я не видел, но левая рука, которую я отвёл назад, сразу упёрлась в твёрдую ровную преграду. Похоже, я лежал у стены небольшого помещения с правильной геометрией. Всё видимое пространство было слабо освещено серовато-зелёным светом, причём отдельных источников этого света я не видел. Только когда глаза привыкли к этому необычному сумраку, я понял, что светятся сами стены, пол и потолок.

В стене напротив я разглядел проём. Он был чуть светлее, чем остальные поверхности, и имел форму трапеции, сужавшейся кверху. Я предположил, что за проёмом расположено более объёмное и лучше освещённое помещение. Тогда, где сейчас находился я: в подсобке, в чулане, в тюремной камере?

 

Я не был ни связан, ни прикован, но это и не требовалось. Одно лишь предощущение болевого спазма напрочь убивало желание садиться, тем более вставать. Но и лежать в позе эмбриона, беспомощно ожидая своей участи, было нельзя.

Рядом со мной не было никаких предметов, только ровная поверхность пола. Пропажа топора была естественна, ведь побеждённым оружие не оставляют. Я проверил карманы – они тоже были пусты. Исчезли мобильник, маркер и все ключи, в том числе от «копейки». Наручных часов и налобного фонарика не было тоже. Это ещё хорошо, что после развенчания исландской версии я перестал брать с собой документы и деньги.

По всем раскладам выходило, что меня оглушили, обчистили и бросили в какой-то подвал. Сила, которая это сделала со мной, явно обладала разумом. В её действиях была последовательность и логика, к тому же моё теперешнее пристанище было точно искусственного происхождения. Маленьким плюсом являлось то, что мне оставили возможность передвигаться. Но из этого же следовал огромный минус – здесь я ни для кого не представлял опасности и был полностью во власти чужой и враждебной воли!

И в подтверждение этой моей догадки раздался отдалённый звук – скрежет металла о камень. И усиливаясь, этот звук стал приближаться! Казалось, что кто-то идёт ко мне по длинному коридору и металлическим прутом ведёт по шершавой бетонной стене. Скрежет этот циркулярной пилой разрезал мне позвоночник, приближаясь по спинному мозгу к гудящей голове.

Меня вдруг пронзила вспышка гнева. Захотелось вырвать эту железяку и ей же бить, кромсать и калечить своего мучителя, кем бы он ни оказался! И поддавшись этой вспышке, я было дёрнулся, но тут же замер, отрезвлённый болью.

Непереносимый звук раздавался уже совсем близко. Мне даже показалось, что сквозь него слышны шаги и дыхание. Я уже не чувствовал боль – ужас, охвативший меня, стал наркозом. Широко раскрытыми глазами я смотрел на проём, который становился всё светлей и светлей на фоне мрака, сгущавшегося вокруг меня.

Внезапно звук оборвался, и в проёме возникла чёрная тень.

Бункер 31

Это был человек! Я смотрел на него снизу вверх, и он показался мне очень высоким. Он возвышался надо мной, постукивая длинной узкой палкой по боковой грани проёма. Из-за разницы в освещении – снаружи было заметно светлее, чем внутри – я не мог видеть его лица. Он стоял неподвижно, двигалась только его правая рука, мерно отстукивая какой-то ритм или счёт. Так продолжалось с минуту. Наконец, издав странное сипение, этот человек сделал два шага и ударил своей палкой меня по бедру. Удар был хоть и чувствительным, но не из тех, что ломают кость. Затем он снова занёс палку надо мной, и я рефлекторно сжался.

Но следующего удара не последовало. Видимо, он посчитал законченной процедуру по закреплению нашего текущего статус-кво: хищник и жертва. Поэтому, не церемонясь, он рывком посадил меня на пятую точку, а затем стал стаскивать мою куртку. От резкой боли я чуть не потерял сознание. Чтобы не упасть, я упёрся левой рукой в пол. Я морщился и ждал, пока он стянет мой правый рукав. И освободив половину куртки, он грубо повалил меня обратно, после чего снял её уже полностью.

Первым делом он обнюхал новый трофей, а потом стал исследовать карманы. Объёмные нижние карманы представляли для него особый интерес. Похоже, что он мысленно примерял их к каким-то своим пожиткам и остался этой примеркой доволен. Он скомкал куртку, засунул этот комок себе под левую подмышку и собрался было уходить.

Уже стоя в проёме, он обернулся на меня и замер. Потом вернулся в мою камеру и сделал рукой сложное спиралеобразное движение. И в этот же миг помещение наполнилось мягким зеленоватым светом. Словно вкрапления более яркой породы, засветились многочисленные точки на стенах, в полу и на потолке!

Теперь я мог разглядеть своего тюремщика. Он был худ, жилист и абсолютно гол. На его голове и теле не было ни единого волоска, а кожа была бледная с серовато-землистым оттенком. Смотреть на него было неприятно, так же как на лежалую ощипанную курицу. Можно было сказать, что внешность у него была типичной для жителя подземелья, если бы не его глаза. Они были тёмные, почти чёрные, и мне показалось, что я их где-то уже видел. И этими своими «угольками» он уставился под мой прижатый к груди подбородок. Что-то там притягивало его взор. Он подошёл и наклонился ко мне. Затем цепкими холодными пальцами вытащил из нагрудного кармана моей рубашки плоский прямоугольный предмет.

Я не сразу вспомнил про фотографию школьника, которую туда положил. Похоже, миссия по поиску его останков была мной окончательно провалена. Всё складывалось как на той самой дороге из русской народной сказки, где и сам пропадёшь, и всё потеряешь!

А пропадать мне совсем не хотелось. Обидно было от мысли, что и искать меня особо никто не будет. Сначала хватятся в поликлинике, потом сообщат на работу, а там уж и до полиции дело дойдёт. Только что толку? Сколько я тут пробыл, а главное – сколько я тут ещё пробуду? Как быстро этот Безволосый наиграется новой живой игрушкой? Вопросы были в никуда, вопросы были без ответа…

И пока я предавался упадническому настроению, Безволосый успел всяко-разно повертеть и обнюхать фотокарточку. Наконец, он её поставил в правильное положение – это я определил по надписи на тыльной стороне.

Безволосый буквально застыл, пожирая портретное изображение одними глазами. А потом по его бледному худому лицу прокатился какой-то мимический шторм! Руки его затряслись, а из груди стало вырываться сипение и глухое бульканье! Он выпустил свою палку из руки, и та с металлическим звоном ударилась об пол, откатившись прямо ко мне. Но Безволосый не обратил на это никакого внимания.

Он сел прямо на пол и стал раскачиваться, словно в трансе. В левой руке он держал фотографию, а правой, освободившейся от оружия, бил себя в грудь и… плакал. Да, это бульканье и сипение были плачем! Парадоксально, но минуя времена и пространства, копия из прошлого встретилась со своим будущим оригиналом.

«Всё-таки я нашёл тебя!» – почти беззвучно, одними губами, прошептал я.

Бункер 32

Разразившаяся истерика произвела в Безволосом разительные перемены: из сурового надзирателя тот превратился в гостеприимного хозяина. На некоторое время он отлучился, а когда вернулся, то в ладонях нёс какую-то коричневую желеобразную смесь. Её он аккуратно нанёс на мой затылок. Я почувствовал как ледяной холод, нарастая, пронизывает меня всего от макушки до ног. И не в силах больше терпеть эту заморозку живьём, я отключился.

Не знаю сколько прошло времени, пока я спал. Очнувшись, я не увидел изменений вокруг себя: то же мягкое зеленоватое свечение, те же стены, пол и потолок. Изменения произошли только во мне – из головы куда-то исчезла «пудовая гиря» и та боль, которую она причиняла.

Я смог сесть, а потом встать и сделать несколько шагов, но головокружение заставило меня схватиться за боковые грани проёма, чтобы не упасть. В обнимку со стенкой я простоял пару минут, пережидая, пока сердце разгонит кровь по всему телу.

Помещением, в котором я находился, заканчивался длинный прямой коридор. Коридор был тоже трапециевидного сечения, что и многочисленные боковые проёмы в нём. Я сделал несколько неуверенных шагов вперёд и наткнулся на Безволосого, вынырнувшего из ближайшего бокового отсека. Он уже был в моей походной куртке и выглядел приличнее, чем раньше, но всё равно несуразно. Металлического прута при нём не было. Знаками он показал мне следовать за ним.

Ширина коридора и проёмов в этом бункере была комфортной, но недостаточной, для того чтобы двум взрослым мужчинам идти рядом плечом к плечу. Я шёл за ним, считая входы в боковые помещения, которые располагались примерно через каждые десять шагов.

То, что мой проводник безбоязненно открывает мне свой затылок, говорило о резком потеплении в наших отношениях. Впрочем, я и не держал зла на него. Я понимал, что он всего лишь защищал от чужака свой дом – место, где можно было выжить, спасаясь от лучей синего гиганта.

Возможно, мы были с ним ровесниками. Точнее его возраст было не определить. Этому способствовало отсутствие волос на теле и морщин на лице. А вот роста он оказался совсем не великанского, едва ли выше меня. Можно было только гадать, что случилось с его голосовыми связками: сорвал он их ребёнком, крича от ужаса и одиночества, или это результат многолетнего воздействия среды чужой планеты? Оставалось только надеяться, что он вспомнит русский язык. Тогда я хотя бы смогу с ним разговаривать, получая обратную связь жестами и знаками.

Тем временем мы прошли уже половину коридора и остановились у широкого проёма, за которым следовал короткий тамбур, а само помещение находилось в глубине справа от входа. Это был пенал метра четыре в длину и два в ширину. Вдоль длинной стороны пол разделялся на две равные части: ближняя полоса из светящегося камня и дальняя полоса из губчатого ноздреватого материала. Безволосый подошёл к краю каменной полосы, за которым начиналась эта губка. Затем он стал, задирая куртку, показывать назначение этого места. Его пантомима была более чем выразительна, но ещё до её начала я понял, что мы находимся в «туалете». Удивительно, но в отхожем месте, которым регулярно пользуются, не было ни характерного запаха, ни грязи. Я кивнул Безволосому, и мы проследовали дальше.

Следующим боксом был «пищеблок». По габаритам он соответствовал моей камере, только в дальней от входа стене располагалась объёмная ниша. И в этой нише штабелями лежали сероватые брусочки, которые по форме и массе походили на наши шоколадные батончики. Безволосый взял два брусочка. От одного он откусил треть, а второй передал мне. Я не без опаски попробовал угощение. Брусочек оказался совершенно безвкусным и каким-то влажным, но прилив сил я ощутил достаточно быстро. И жажда, мучившая меня всё время на Траве, отступила тоже. Похоже, с питьевой водой здесь была напряжёнка, раз подавалась она только внутри питательного концентрата.

После приёма пищи Безволосый жестами стал показывать, что мне нужно ложиться спать, а его широкий круг правой рукой говорил, что я могу выбрать для этого любое свободное помещение.

Бункер 33

Возвращаться на ночлег обратно я не стал, а выбрал аналогичное помещение рядом с «пищеблоком» и «туалетом». Ещё в процессе подбора «спальни» я обратил внимание, что многие боковые отсеки имеют напольные постаменты и ниши в стенах. Все эти элементы интерьера имели отверстия и пазы сложной формы. Сразу складывалось впечатление, что они использовались для установки какого-то оборудования, которое впоследствии было почему-то демонтировано. И вот одно из таких напольных возвышений я и решил использовать в качестве лежака.

Несмотря на твердость ложа, проснулся я в отличном самочувствии. Безволосый уже ждал моего пробуждения, сидя у противоположной стены. Он сразу протянул мне серый батончик. Я с аппетитом съел его весь, он уже не показался мне таким отвратительно пресным. Когда я вернулся после справления естественных надобностей, Безволосый сидел в той же ожидающей позе. Нам обоим нужно было как-то пообщаться.

Я стал показывать на объекты вокруг нас и называть их. Безволосый пусть не сразу, с задержкой, но вспоминал родную речь. После нескольких повторений он снова знал слова: «я», «ты», «пол», «потолок», «стена», «вход», «коридор», «комната», «дом», «свет», «еда», «рука», «нога», «тело», «голова», «глаза», «уши», «рот», «нос».

А вот с глаголами дело не пошло совсем – любое действие он ассоциировал только со словами существительными: «ходить» – «нога», «брать» – «рука», «есть» – «еда». По этой же причине пришлось отложить изучение слов прилагательных.

Общение наше строилось просто: я показывал и называл, а он в ответ производил либо утвердительный жест, либо отрицательный. Частое кивание головой означало, что он понял и запомнил, а зачёркивающее движение правой рукой на уровне груди говорило об обратном.

Сам он говорить не мог, а мог только варьировать своё сипение по высоте звука, но в расшифровке этих трелей простуженного соловья был бессилен уже я сам. Со мной он изъяснялся тоже жестами. Например, чтобы сообщить мне: «Пойдём, я что-то покажу», – он последовательно показывал на мою ногу и на мои глаза.

После первого нашего урока Безволосый освоил несколько десятков слов и их комбинаций. Конечно, наше общение с использованием одних существительных и жестов сильно снижало количество и качество передаваемой информации. Главное, что меня интересовало – как он сюда попал и где мы находимся – Безволосый не смог бы мне объяснить даже при всём желании. Зато его имя я узнал практически со второй попытки. Я показывал на него пальцем и называл мужские имена, и при имени «Саша» он впал в секундный ступор, а потом мелко-мелко затряс головой. Его звали Саша!

 

Саша встал, выражая всем своим видом, что на сегодня упражнений достаточно. Потом он сделал мне приглашающий жест и вышел в коридор. Мы пошли по этому длиннющему коридору к самому его началу, в котором выяснилось, что имеется ещё короткое ответвление направо. И когда мы вошли в этот аппендикс, у меня сразу возникло ощущение, что я нахожусь во входном шлюзе или тамбуре. Слева шла стена, имевшая в своей середине округлую дыру от пола до потолка, и я предположил, что это выход на поверхность планеты. А справа в стене, прямо напротив круглого проёма, был вырезан в камне тот самый спиралеобразный знак, грубой имитацией которого Саша отвлёк моё внимание тогда на Траве.

Этот знак был высотой с меня, и он светился на тон ярче, чем остальная поверхность стены. Я подошёл ближе к знаку и оглянулся на Сашу – тот сделал разрешающий кивок головой. Я осторожно провёл ладонью по линии выемки, которая была гладкой, словно отполированной. Зачарованный знаком – этим великолепным творением разума, я не сразу заметил в этой же стене трапециевидный проём. Он находился слева от знака, почти в самом углу.

Это была Сашина комната, куда я удостоился чести быть приглашённым. По размерам она была даже меньше, чем виденные мной боковые отсеки. В стене напротив входа была небольшая ниша высотой со стандартную папку-скоросшиватель. И в этом углублении лежали мои вещи: связка ключей, мобильник, налобный фонарик и часы.

Бункер 34

Саша, преодолев внутреннюю заминку, подошёл к нише. Затем он собрал свои трофеи в обе руки и протянул их мне. Связку ключей и мобильник я рассовал по карманам джинсов. А после, придерживая Сашу за левую руку, я надел на её запястье часы, а резинку с налобным фонариком я водрузил Саше на голову так, словно это была корона.

Поражённый моим великодушием, Саша порывисто выскочил в проём. Видимо, мой поступок в его глазах являл собой пример высшей справедливости и благородства дарителя. Во-первых, я поделил добро поровну. Во-вторых, я оставил себе явно худшую половину. Разве могут севший мобильник и бесполезные железячки сравниться с часами, которые ходят и тикают?! Что уж тут говорить про налобный фонарик – незаменимую вещь на поверхности ночной Травы!

Саша вскоре вернулся, и на вытянутых руках он нёс мой топор. Далее состоялся короткий ритуал по передаче оружия. Я сделал глубокий кивок и взялся правой рукой за топорище, а левой выключил фонарик на Сашином лбу, чтобы зря не расходовался заряд батареек. Топор я демонстративно поставил в ближайший угол комнаты, показывая тем самым, что врагов у меня здесь нет.

А вот маркера моего у Саши, похоже, не было. Не исключено, что он в порыве ярости его разломал, когда забрал у меня оглушённого. Ведь это маркер в моих руках олицетворял для Саши посягательство на тот мир, который стал для него домом. А жаль! Маркер бы здесь весьма пригодился. Наглядное изучение азбуки и арифметики, пиктография – всё это серьёзно обогатило бы наше общение и приблизило меня к пониманию Сашиной судьбы. Теперь же мне предстояло с помощью жестов и коротких слов объяснить Саше, что я пришёл за ним, что его ждут на далёкой, им забытой, но всё же родной планете!

Я встал посередине комнаты и, обращаясь к Саше, громко сказал: «Я-НОГА-ТЫ. Я-ТЫ-НОГА-НОГА-ДОМ!» Этот спич я сопровождал понятными для Саши жестами, лишь перед словом «ДОМ» я высоко поднял руку вверх и немного отвёл её в сторону, а уже потом треугольником сомкнул обе руки над своей головой. Реакции с Сашиной стороны не последовало, и я повторил призыв несколько раз, пока не удостоверился, что он понят.

Гримаса страха исказила Сашино лицо. Он весь как-то сжался и забился в тот самый угол, где стоял топор. Топор упал со звоном, и от звука удара металла о камень мы оба вздрогнули: я и испуганный ребёнок в оболочке зрелого мужчины. Ребёнок, который по вине взрослых прошёл через тяжкие испытания. Ребёнок, который потерял свой дом и обрёл новый. Ребёнок, который смертельно боялся, что его снова обманут, оставят и забудут.

Я чувствовал Сашин страх и то, что он накапливается в нём. Я понимал, что ещё немного, и этот его реанимированный ужас перерастёт в агрессию. И тогда уже правым станет тот, кто первым дотянется до топора!

И тут во мне что-то щёлкнуло! Я без жестикуляции, чтобы не спровоцировать Сашу, стал спокойно произносить слова: «Земля, Родина, Советский Союз, школа, пятёрка, перемена, планетарий, цирк, кино, мороженое, мама».

При слове «мама» Саша снова вздрогнул и посмотрел на меня. За пеленой давнего кошмара в его взгляде стали проступать искорки надежды, и мне даже показалось, что в этот момент вкрапления в стенах засветились чуть более ярко.

«Я-ТЫ-НОГА-НОГА-МАМА!» – сказал я ему и улыбнулся.

Трава 35

Перед нашим уходом Саша показал мне ещё два помещения в бункере, у каждого из которых была своя функциональная особенность.

Первое было «медпунктом». Оно походило по форме на «пищеблок», только ниша в его стене представляла собой ёмкость типа ванны. И в этой ванне находился тот самый, исцеливший меня, чудодейственный гель. За неимением другой тары, Саша наполнил этим гелем полные карманы куртки. Хоть смотрелось это и нелепо, но его недетская предусмотрительность невольно вызывала уважение.

Второе помещение являлось для Саши «оружейной комнатой». Стандартный по размерам напольный постамент в ней был весь утыкан ровными рядами металлических стержней. Стержни были одинаковые, гладкие и холодные, длиной до полуметра. Они легко вынимались и вставлялись в пазы вертикальных отверстий, проделанных в камне.

Предназначение данного помещения осталось для меня загадкой. Вариант, что это – энергоблок, разбивался о сложившиеся стереотипы: никаких волновых разрядов, искр и наэлектризованности стержни не демонстрировали. Ясно было мне только одно – именно таким стержнем Саша содрал мои маркерные метки, начертил знак-обманку и ударил меня по голове. И один такой стержень Саша хотел взять с собой, но я его отговорил, показывая, что для обороны у нас есть топор.

Предчувствие меня не обмануло – большой округлый проём действительно оказался выходом на поверхность планеты. Размеры его были достаточны, для того чтобы идти рядом, не стесняя друг друга. Как только мы ступили в эту «трубу», стенки и свод её на несколько метров вперед загорелись ярким свечением. И по мере дальнейшего нашего продвижения это свечение следовало за нами, погасая позади нас и разгораясь перед нами.

Идти было легко – поверхность выровненного «пола» обладала хорошим сцепляющим свойством. Вестибулярный аппарат подсказывал мне, что мы по спирали медленно поднимаемся вверх. Похоже, для создателей этого подземного бункера форма спирали являлась каким-то важным символом. Именно символом, так как сам бункер имел простую и преимущественно прямоугольную экспликацию.

Шли мы ещё довольно долго. Наконец, метрах в тридцати от себя я увидел глухую стену, закрывающую округлый проём. На небольшом расстоянии от этой перегородки по всей внутренней поверхности «трубы» шёл ярко светящийся ободок.

Когда мы подошли к этому ободку, Саша остановился и оглянулся. Я понимал, что он хочет попрощаться с этим местом, и не торопил его. Меня волновало только то, чтобы мы не попали сейчас в синее пекло снаружи. Но похоже, Саша умел как-то определять время суток на этой планете, поэтому он не спешил и не суетился.

Прошла минута и Саша решительно, по-взрослому, повернулся ко мне и взял меня за локоть. Затем мы вместе перешагнули через светящийся ободок. И глухая стена перед нами исчезла! Это произошло мгновенно и беззвучно. По крайней мере, работа неведомых автоматов или механизмов ни чем себя не выдала.

За открывшимся проходом стояли дымчатые сумерки ночной Травы. Когда мы вышли, я непроизвольно сделал глубокий вдох, и с этим глотком чужого воздуха меня наполнила радость обретения мира, осознание его огромности и непостижимости!

Рейтинг@Mail.ru