Сергей Анатольевич Шаповалов Император. Книга первая. Павел

— Почему бы и нет? Новый император будет раздавать должности новым людям. Если заметили, Павла Петровича не очень жалуют при дворе. И он нынешних министров недолюбливает. Возможно, мы только что проявили себя с лучшей стороны перед будущим вседержителем. Если бы вы ещё не выкаблучивались, возможно, уже готовились к высокой должности.

— А вы, однако, дьявол! — с уважением произнёс Панин.

— Чего и вам желаю, — посоветовал фон дер Пален и выпил очередную чарку вина.

— За нас и нового императора! — согласился Никита Петрович и тоже выпил.

— Простите, господа, но мне ужасно неприятно слышать от вас такие речи! — возмутился я и не стал пить.

— А вы привыкайте, — холодно ответил генерал-губернатор Курляндии. — Ещё не к такому придётся привыкать, если, конечно, не хотите всю жизнь тянуть лямку где-нибудь под Оренбургом и окончить службу пьяницей-полковником.

— Хочу признать, что Семён Иванович — умнейший человек, — попытался защитить меня Панин.

— Я понимаю. Наследник просто так не поставил бы его командиром батареи. И чем же вы так понравились Павлу Петровичу?

Лицо фон дер Палена сделалось каким-то деревянным, глаза — безжизненными. Стало не по себе, глядя на него. Как будто стоишь голый перед толпой.

— Он хорошо разбирается в математике. Превосходно знает языки: французский, немецкий, английский, латынь…

— Английский? — встрепенулся фон дер Пален. — И насколько хорошо вы понимаете английский?

— Превосходно, как и русский, как и французский, благодаря матушке, — ответил я. — Она из старинного шотландского рода.

— Вот оно что! — серьёзно задумался фон дер Пален. — А не соизволите провести сегодня вечер со мной? Уж сильно вы мне пригодитесь.

— Почту за честь, — заверил я. А что мне ещё делать вечером в незнакомом городе?

— Вот и отлично. Я перед вами буду в неоплатном долгу.

Какое-то время мы ехали молча. Я находился под впечатлением от пребывания в Гатчинском замке. Сразу столько нового обрушилось на меня, что я никак не мог поверить, что всё со мной происходит наяву. Я внезапно попал в другой мир.

— Что с вами, Семён? — обратил на меня внимание фон дер Пален. — Вы выглядите так, будто вас контузило в голову.

— Не могли бы вы мне рассказать о наследнике? — попросил я.

— О Павле Петровиче? А что вы хотите о нём знать?

— Всё!

— Всего я не знаю, но Никита Петрович мне поможет. Уж он-то хорошо осведомлён.

— Кое-что, — кивнул Панин.

— Как вам известно, — начал фон дер Пален, — Павла Петровича родила тогда ещё великая княгиня Екатерина в двадцать пять лет. Я правильно говорю?

— Да, вы совершенно правы, — откликнулся Панин. — В двадцать пять. В шестнадцать лет её привезли в Россию, как будущую супруг наследника престола. Пётр Третий был племянником матушки Елизаветы.

— Насколько я помню, у Петра был какой-то мужской дефект, — вспомнил фон дер Пален. — Вы нас простите, Семён, может, это и анекдот. Но вся история построена на анекдотах.

— Нет, не анекдот. Он действительно обладал дефектом, — подтвердил Панин, — посему целых шесть лет супруги жили раздельно, и Пётр не показывался в спальне у жены.

— Зато, как мне известно, в эту спальню зачастил граф Сергей Салтыков, бывший тогда на должности камергера.

— Сергей Васильевич ещё тот Ловелас, — кивнул Панин.

— Но Павел Петрович всё же сын Петра Третьего? — попросил уточнить я.

— Без сомнений. Петра долго уговаривали и всё же уговорили на небольшую операцию, — сказал Панин. — Всего-то делов — один надрез — и он уже нормальный мужчина. Вот тогда-то матушка наша и забеременела.

— А сама матушка Екатерина откуда происходит? — спросил я.

— Город Штеттин, столица Померании. Знаю, что отец её, Кристиан Август Ангальт-Цербский, происходил из цербст-дорнбургской линии Ангальтского дома и состоял на службе у прусского короля. Он был полковым командиром, комендантом, затем губернатором города Штеттина, где будущая императрица и появилась на свет. Как-то он даже баллотировался в курляндские герцоги, но неудачно; службу закончил прусским фельдмаршалом.

— Подскажите, как её звали до крещения? — спросил фон дер Пален у Панина.

Панин задумался, вспоминая. Через минуту сказал:

— Если не изменяет память, принцесса Фредерика София Августа Ангальт-Цербстская. А после крещения — Екатерина Алексеевна.

— Так вот, — продолжил фон дер Пален. — Основная её задача была — произвести наследника российского престола, что она с честью и выполнила в сентябре пятьдесят четвёртого. Счастливая мать просила показать ей ребёнка, но не тут-то было. Матушка Елизавета тут же приказала отнести младенца в её покои. У императрицы были свои виды на ребёнка: отныне младенец являлся наследником и принадлежит Российской империи. Его окружили заботами кормилицы и няньки.

— Да, это печальная история, — подтвердил Панин. — Мать не допускали к младенцу. Лишь пару раз разрешили матушке Елизавете взглянуть на ребёнка, и то под её личным надзором.

— Няньки же были из простых, — продолжал фон дер Пален. — А сами знаете поговорку: у семи нянек дитя без глазу. Вот и нашего маленького Павла Петровича кутали, пеленали, укрывали… В итоге мальчик рос болезненным. От малейшего сквозняка тут же подхватывал насморк, вечно болело горло, да и желудком он был слаб.

— Вы бы нянек его видели, — усмехнулся Панин. — Была среди них старшая, Агафья. Нет чтобы мальчику былины про богатырей рассказывать, она всё ему про чертей да про утопленников. После этих сказок Павел Петрович боялся любого шума. Спал только со свечой. Однажды матушка Елизавета пришла к нему со своим шутом-карликом. Павел принял его за чёрта. Такую истерику закатил. Потом его еле успокоили. После этого матушка Елизавета решила приставить к ребёнку воспитателя — Фёдора Бехтерева.

— Посланник при Версальском дворе? — уточнил фон дер Пален.

— Он самый. Обладал хорошими манерами. Тонко разбирался в придворном этикете. И вообще слыл остроумным и начитанным.

— Почему же его вскоре отставили?

— Разве мог Бехтерев сравниться с моим дядюшкой, Никитой Ивановичем?

— Ну, конечно же, — рассмеялся фон дер Пален.

— Вы не представляете, что за человек мой дядюшка! С ним поговоришь — и чувствуешь себя вошью, ничтожеством. Он, казалось, знал всё, разбирался во всём. Искуснейший дипломат. Двенадцать лет удачной работы в Стокгольме. Наследнику нужен был именно такой просвещённый наставник.

— И как же он взялся за воспитание Павла Петровича? — поинтересовался я.

— У него были очень интересные методы. Непросто воспитывать малыша с неуравновешенной психикой. Попробуй-ка! Павел Петрович рос капризным, неусидчивым. Никита Иванович выдвинул условие: никаких мамок, нянек, гувернёрок. Приставил к нему шесть лакеев. Лично отбирал, чтобы были спокойные, внимательные, ответственные. Вот эти лакеи бегали за Павлом Петровичем и выполняли все его капризы. А между играми, когда ребёнок слегка утомлялся, Никита Иванович ненавязчиво предлагал Павлуше заняться наукой. Дядюшка сам потом признавался, что Павел Петрович был способным ребёнком. Он быстро освоил грамматику и арифметику. Научился читать и свободно говорить на французском и немецком.

— Говорят, маленький Павел очень любил читать Библию, — вспомнил фон дер Пален.

— Да, дядюшка мне рассказывал, что во время чтения псалмов по щекам мальчика вечно текли слёзы. А ещё у него была странная черта характера: он совершенно не разделял плохие поступки и хорошие, милосердие и жестокость. Он мог пустить слезу по поводу несчастной собачки, которая мёрзнет на улице под дождём, и в то же время с азартом швырять камни в кошку.

— А как родители на это смотрели? — спросил я.

— Матушке Елизавете некогда было заниматься ребёнком, — ответил фон дер Пален. — На её плечах — забота о государстве Российском. Матери, как я уже говорил, было запрещено видеться с ребёнком. Впрочем, у неё появилось новое увлечение. Салтыкова после рождения Павла отправили в Стокгольм на дипломатическую службу. Но свято место пусто не бывает: Екатерина Алексеевна увлеклась секретарём английского посла — Станиславом Понятовским, в будущем — последним королём Польши. У отца же было иное увлечение. Он болел пруссоманией. Пётр в Ораниенбауме строил какую-то крепость. Выписал из любимой Голштинии солдат и занимался с ними манёврами. А тут Екатерина Алексеевна вновь забеременела, и явно не от него.

— Ох, и суматоха тогда поднялась во дворце, — вспомнил Панин. — Понятовского тут же выпроводили в Польшу. Петра уговорили всеми правдами и неправдами признать ребёнка своим. Родилась дочь. Её крестили Анной Петровной. Красивый ребёнок, явно не Петровна. Мог вскоре возникнуть скандал. Но Анна вскоре умерла, и об этом инцидент постарались быстренько забыть.

После сего случая матушка Елизавета вызвала моего дядюшку на серьёзный разговор. Она изложила ему свои мысли по поводу будущего императора. По её мнению, Пётр абсолютно не подходил для управления такой огромной державой, как Россия. Она называла его бездарным мальчишкой, способным только играть в солдатики. Следующим царём должен стать Павел. Императрица потребовала, чтобы дядюшка подошёл к воспитанию будущего правителя с полной ответственностью.

— Ваш дядюшка поистине гениальный человек, если смог из сумасбродного мальчишки воспитать государственного мужа, — сказал фон дер Пален.

— Представляете, как нелегко ему пришлось. Мальчишка, пусть и наследник, был разбалован и необуздан. Гнев его неожиданно сменялся искренней нежностью, а потом вдруг опять переходил в жестокую злость. Но дядюшка, имея железную выдержку и опыт европейского дипломата, смог войти в доверие к Павлу Петровичу, приручил его и направил все его эмоции в нужное русло. Учтите, что наследник ещё ребёнком был лишён родительской любви. Он не знал, что такое материнское тепло. Конечно, это ужасно: сирота при живых родителях.

Помню, как дядюшка рассказывал о том, что Павел часто интересовался: «Как живут другие дети? Их тоже воспитывают кормилицы? Матерей так же к ним не пускают?»

— Не представляю, как Никита Иванович выворачивался, — согласился фон дер Пален.

— Помните, тогда ещё началась война с Пруссией. Вначале мы проигрывали, а потом такого пинка дали Фридриху Великому, что он сдал Берлин. Петра это обстоятельство привело в уныние. Он мечтал о союзе с Пруссией, а матушка Елизавета, наоборот, поддерживала тесные отношения с Францией и Австрией.

Тогда ко двору зачастил барон де Бертель, посланник Людовика. Он пытался убедить матушку Елизавету отстранить от наследия Петра и напрямую передать корону внуку. Она даже начала подумывать отправить племянника куда-нибудь в Германию с долгой миссией. Опасалась, что Пётр, управляемый Голштинским двором, ещё чего доброго задумает покушение на неё.

Не знаю, правда это или нет, но говорят, что однажды в компании своих голштинцев, в подпитии, Пётр раскрыл планы на будущее. Он ждёт не дождётся, когда матушка Елизавета скончается. Тогда он начнёт масштабные преобразования в стране. Прежде всего объявит свою супругу Екатерину в неверности и разведётся. Павла же объявит незаконнорождённым и тем самым лишит его престолонаследия. Мать и сына отправит в Шлиссельбургскую крепость на вечное заточение. А новой императрицей станет его любовница, Елизавета Воронцова. И были определённые фамилии, которые хотели её видеть на троне рядом с императором.

— Однако в шестьдесят первом матушки Елизаветы не стало, — развёл руками Панин. — А Павлу Петровичу тогда шёл восьмой год.

— Я помню, как ошарашил нас приказ по войскам: приостановить наступление и приступить к отходу. В то время мы заняли Берлин, а непобедимая армия Фридриха драпала, сверкая пятками. Наши офицеры и солдаты приняли этот приказ как предательство.

— Но согласитесь, России это принесло облегчение, — заметил Никита Панин.

— Отчасти вы правы, — подтвердил справедливость его замечания фон дер Пален. — Всё же Семилетняя война сожрала всю казну. Но союзники в лице Франции и Австрии были в недоумении от столь резкого поворота событий. А какое послание Пётр написал Фридриху, восхищаясь им и заверяя в дружбе! Сам Фридрих принял своё спасение за чудо, ниспосланное небом. Он уже готов был распрощаться с Восточной Пруссией, а тут — такой подарок!

— Сепаратный мир возмутил всех, — вспомнил Панин. — Россия не только отказывалась от всех завоёванных земель, но и готова была объединить армии в борьбе с вчерашними союзниками.

— Офицеры срывали с себя ордена, — грустно произнёс фон дер Пален. — Их лишили славы, завоёванной неимоверными усилиями. Тысячи убитых и раненых были принесены в жертву напрасно. А ещё Пётр больше настроил армию против себя, когда решил переодеть солдат в прусскую форму. Во многих полках вместо отцов-командиров были поставлены выходцы из Голштинии, которые даже по-русски не говорили.

— Зачем-то сунулся реформировать церковные порядки, — вспомнил Панин. — Рясы поменять на пасторские рединготы. Бороды священникам сбрить. Да ещё решил провести секуляризацию части имущества церкви. Отняв земли у монастырей, он ополчил против себя духовенство.

— Гроза должна была грянуть раньше, — сказал фон дер Пален. — Но помните, какой он делает хитрый ход: создаёт указ, освобождающий шляхетство от военной обязанности в мирное время и закрепляет за дворянами право на владение крепостными. То бишь теперь, согласно реестру, мужики стали собственностью, как и поголовье скота. Этим указом он подкупил дворянство.

— Но из-за этого начали вспыхивать крестьянские бунты, — напомнил Панин. — Вспомните, сколько поместий сожгли. Пришлось в ситуацию вмешиваться армии.

— И в этот момент гвардию начинают подбивать к неповиновению братья Орловы. Многие офицеры их поддерживают.

— Надо сказать, что и мой дядюшка принимал непосредственное участие в подготовке к перевороту. Только он думал, что станет регентом при малолетнем императоре. Но у матушки Екатерины были свои планы.

— Главное событие произошло в конце июня шестьдесят второго, — сказал фон дер Пален с ехидной улыбкой. — Пока Пётр развлекался в Ораниенбауме, матушка Екатерина тайно покинула Петергоф, где он держал её под арестом, и приехала в Петербург. Здесь её уже ждали. Духовенство и гвардия поддержали переворот. В Зимнем дворце в присутствии дипломатов и высших чиновников Екатерину объявили спасительницей России.

Я помню, как на площади перед дворцом собралась огромная толпа народа. Требовали показать императора. Екатерина вышла на балкон в мундире гвардии Семёновского полка. На руках она держала перепуганного Павлушу. Толпа взорвалась приветствиями так, что стены Зимнего содрогнулись.

На следующий день Екатерина во главе восставших полков направилась в Петергоф, откуда прислала своих эмиссаров к Петру в Ораниенбаум с актом об отречении от престола. У Петра было два выхода: отречься или погибнуть. Его голштинцы готовы были оказать сопротивление, но их оказалось слишком мало, да и сам Пётр струсил.

— Дядя мне рассказывал, что Пётр разрыдался, как ребёнок, молил о пощаде, просил отпустить его в родную Голштинию. В конце концов сам переписал акт, где полностью отрекался от Российского престола без всяких условий. Подписал его и передал эмиссарам. Дядюшка от имени Екатерины гарантировал ему сохранение жизни, но выезжать за пределы России запретил. Теперь Пётр имел статус государственного узника и должен был следовать в Ропшу. Вроде бы мягко с ним поступили: ни в Петропавловскую крепость, ни в Шлиссельбург, а в прекрасный дворец в Ропше.

— Согласен с вами, — подтвердил фон дер Пален. — Ропша — чудесный уголок для охоты, прогулок и размышлений. Вот, пока Пётр горевал в этом дворце, Екатерина неделю спустя опубликовала манифест об отречении Петра и о её восшествии на царство.

— Пётр Алексеевич, а вы были участником тех событий? — спросил я.

— Непосредственным, — кивнул он. — Но я состоял младшим офицером конного гвардейского полка. Наш полк одним из первых перешёл на сторону матушки Екатерины. Но моё участие в перевороте весьма незначительное. Всего лишь один из двадцати тысяч солдат и офицеров.

— И что же произошло дальше? — спросил я.

— Охрану Петра доверили Алексею Орлову, — сказал Панин. — Волку доверили стеречь козлёнка. Уж не знаю, что там произошло, всё как-то непонятно и неправдоподобно. По официальной версии свергнутый император скончался от геморрагического припадка, впав в прежестокую колику. Конечно, полнейшая ерунда, но все сделали вид, что так оно и произошло. А иначе как? Иначе можно скомпрометировать новую императрицу: мол, взошла на трон через кровь, через убийство собственного мужа.

— Похоронили Петра в Александро‑Невской лавре, — сказал фон дер Пален.

— А почему не в царской усыпальнице, в Петропавловском соборе? — удивился я.

— В том-то и дело, — ответил Панин. — Петра не успели короновать, значит, он не царская особа и не обязан быть похоронен рядом с Петром Великим. Да и похоронили его как-то быстро, без всякой помпезности. Ни Екатерина, ни Павел Петрович не присутствовали на погребении.

— А матушка Екатерина, вопреки партии тех, кто желал видеть её всего лишь регентшей (к ним относился и ваш дядюшка), короновалась в Москве с благословения церкви.

— Чтобы дядюшка не возмущал общественность, царица возвысила его в ранг личного советника. После этого назначения он не мог полностью отдавать себя воспитанию Павла, поэтому царевичу назначили лучших педагогов. Франц Урлих Эпинус — известный учёный — преподавал ему математику. Анри Николаи, Франсуа Лаферье и Лавек преподавали языки и литературу. Заметьте, был приглашён лучший богослов, умнейший человек — архимандрит Платон. Ну а Григорий Николаевич Теплов, тот самый, что составлял манифест об отречении Петра, преподавал политические науки, в том числе устройство государства, законотворчество, юриспруденцию.

Сами понимаете: с такими учителями Павел Петрович получил блестящее образование. Но Никита Иванович думал, впрочем, как и многие из его партии, что к шестнадцатилетию царевича они подготовят России просвещённого монарха, и он вступит на престол, а его мать отойдёт на второй план.

— Вы ещё забыли сказать про Семёна Порошина, — напомнил фон дер Пален.

— Да, конечно, воспитатель маленького Павла, — согласился Панин. — Знаю, что он был из простого дворянского рода. С отличием окончил Сухопутный шляхетский кадетский корпус. При нём же был оставлен учителем геометрии и арифметики. После был замечен Петром и возведён в ранг флигель‑адъютанта. Дядюшка мой выделил его и приставил к Павлу. Порошин был удивительным человеком: воспитанным, выдержанным и преданным.

— Почему же ваш дядюшка его потом отставил, да ещё сослал в действующую армию, при этом не в гвардию, а в Старооскольский пехотный полк? — спросил фон дер Пален.

— Тёмная история, — пожал плечами Панин. — Говорят, он вёл дневник, где подробно записывал обо всём, что происходит при дворе. Как-то записи попали к моему дядюшке.

— Но ходят ещё слухи, что в опале Порошина повинна фрейлина Анна Петровна Шереметьева. Порошин в неё влюбился и даже пытался посвататься. Но на неё имел виды мой дядюшка. Анна Шереметьева являлась наследницей огромного состояния государственного канцлера, князя Алексея Михайловича Черкасского. А тут какой-то Порошин — из нищих шляхтичей, никому не известных.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.