Сергей Анатольевич Шаповалов Император. Книга первая. Павел

— Вынужден вас покинуть, господа, — сказал он с тяжёлым вздохом.

— В столь поздний час? — удивился фон дер Пален.

— Коль Её Величество, императрица, требует к себе, время суток не имеет значения.

По парадной лестнице спешил великий князь Константин, так же одетый к дороге.

— Очень рад был с вами вновь повидаться. Вам повезло застать нас с братом в Гатчине, — сказал Александр. — Обычно мы проводим всё время подле императрицы. Бабушка с самого рождения опекает меня и брата. К отцу отпускает редко, да всё торопит, чтобы мы поскорее возвращались.

— Но на дворе скоро полночь, — удивился Панин.

— У отца припадок. Когда он придёт в себя — неизвестно. Обычно доктор после припадка даёт ему снотворный порошок. Мы решили не ждать до утра, — выдал планы подошедший Константин.

Константин был ниже брата на полголовы, чуть уже в плечах и больше походил лицом на отца, нежели красавец Александр.

Быстрыми тяжёлыми шагами из сумрака анфилады вышел Аракчеев.

— Ваше Высочество, всё же решили ехать сейчас? — недовольно спросил он.

— Вы уж простите нас, Алексей Андреевич, — развёл руками великий князь Александр. — Сами знаете, императрица нагрузила меня государственными делами. Всё твердит: будущий император должен с малолетства уметь управлять державой.

— Александр Павлович, — попробовал прервать его Аракчеев, намекая, что не стоит говорить так откровенно при посторонних.

— Ах, бросьте, Алексей Андреевич, — махнул рукой Александр. — Уж графа Панина я знаю с детства, и у фона дер Палена гостил много раз в Риге. Это достойнейшие и честные люди.

— Благодарю вас, — поклонился фон дер Пален. — Но что же вас так расстраивает? Быть в центре государственных дел, на мой взгляд, намного интереснее, нежели проводить время здесь, в Гатчине. От вахтпарада до вахтпарада.

Аракчеев недовольно покачал головой, но промолчал.

Александр вздохнул:

— Меня всё это очень тяготит: мои государственные обязанности, которые мне вовсе не по душе; намёки бабушки о том, что я должен наследовать власть за ней; упрёки отца по этому же поводу… По утрам я присутствую при докладах, веду государственную переписку… Но я ни в чём не разбираюсь. Для меня политика, юриспруденция, договоры — тёмный лес. Ну какой из меня император? А отец видит во мне соперника, думает, что я его предал. Но как я могу его предать? В чём здесь моя вина? — несвязно говорил он, глядя куда‑то мимо нас, что выдавало его неуверенность. Вдруг он неожиданно прервал речь и быстро кинул: — Прощайте, господа.

Лакеи раскрыли двери. Пахнуло осенней сыростью. Александр и Константин вышли в ночь. Скрипнула дверца кареты, свистнул кнут, топот копыт — и всё стихло.

— Позвольте вас спросить, — после долгой паузы осторожно обратился фон дер Пален к Аракчееву.

— Вы не поняли Александра? — догадался полковник.

— Я думал, всё это глупая молва. Неужели и вправду императрица хочет после себя передать престол внуку, минуя законного наследника?

— Ничего вам не могу сказать конкретного, господа. Не в моей это компетенции. Моё дело — артиллерия, — безразлично ответил Аракчеев.

— Но вам никогда не приходило в голову: что будет, если такое всё же случится? — пытал его фон дер Пален.

— На кой вам это, господа? Живите сегодняшним днём, — недовольно буркнул полковник. — И не прислушивайтесь ко всякого рода болтовне. А ежели вам интересны дворцовые сплетни, так вон, — он брезгливо кивнул куда‑то в сторону, — у графа Кутайсова спросите. Он полон сплетен, как комод бабьим бельём.

***

Кавалерские покои оказались вполне приличными, с просторными залами. Мебель простая, но добротная, подобрана со вкусом. Камины, правда, топили только в спальных комнатах, да и то скудно. Кровати узкие, жёсткие, но удобные. А может, мне так показалось после ночёвок на почтовых станциях.

Панин с фон дер Паленом раскурили трубки и беседовали о политике. В дверь осторожно постучали. Панин и фон дер Пален удивлённо переглянулись: кого это принесло в столь поздний час? Не дожидаясь приглашения, в комнату вошёл невысокий грузный человек. Одет он был не по правилам Гатчинского государства: малиновый бархатный колет, лосины нежно‑розового цвета, башмаки с огромными блестящими пряжками. Лицом он тоже не походил на северянина: смуглая гладкая кожа, совиные тёмные глаза и хищный горбатый нос. Мясистые губы слегка растянуты в угодливую улыбку. Вид у человека был нездешний и слегка отталкивающий.

— Разрешите? — произнёс он нагловато.

— Милости просим, — ответил фон дер Пален. — С кем имеем честь?

— Кутайсов, Иван Павлович, гардеробмейстер Его Высочества.

Мы по очереди представились.

— Рады вас видеть, — сказал фон дер Пален. — Аракчеев нам о вас рассказывал.

— Ах, что хорошего может сказать обо мне этот солдафон, — недовольно скривил губы гардеробмейстер. — Для него, кто не в военном мундире, тот недостойная тварь. А у меня, знаете, должность ответственная. Я парикмахерскому искусству учился в Париже и в Берлине у лучших мастеров.

— А к нам вы с каким вопросом? — с нетерпением подал голос Панин, которому ужасно хотелось поскорее лечь в кровать.

— Я по весьма деликатному дельцу. — Он повернулся к фон дер Палену. — Не ошибаюсь, вы же генерал‑губернатор Курляндии?

— Да. Нахожусь в этой должности с прошлой осени. До этого три года был правителем Рижского наместничества.

— Вот вы мне и нужны, — расплылся Кутайсов в жабьей улыбке. — Решил я приобрести земли в Курляндии. Да боюсь оплошать: места те не совсем хорошо знаю. Может, вы мне как‑нибудь дадите пару советов?

— С удовольствием, — с готовностью ответил фон дер Пален.

— Вот и отлично! — обрадовался Кутайсов. Он достал из кармана колета золотую табакерку, усыпанную изумрудами, — достал так, чтобы все могли полюбоваться столь дорогой вещичкой. Открыл крышечку и предложил нам ароматный табак. Все, и я в том числе, вежливо отказались. Тогда он сам набрал щепоть, сунул в широкую ноздрю, зажмурившись, с удовольствием чихнул и спрятал табакерку обратно в карман.

— Как здоровье Павла Петровича? — осторожно поинтересовался Панин.

— Припадок прошёл, если вы об этом, — беспечно ответил Кутайсов. — Здоровьем наследник никогда не отличался. Вечно хворает, вечно простуды, а уж эти припадки у него часто случаются. Никакие лекари помочь не могут. Светила медицины из Франции, из Германии, даже из Турции приезжали: осматривали, какие‑то порошки прописывали — всё без толку. А надо‑то ему всего лишь покой. Он, знаете, всё в делах, всё в суете с утра до ночи. — Кутайсов понизил голос. — И уж очень беспокоится об этом манифесте.

— О каком? — заинтересовался фон дер Пален.

— Императрица, говорят, сочинила манифест. Написала его втайне от всех. Сама же запечатала и строго‑настрого приказала вскрыть только после её кончины. А в нём Её Величество требует, — он заговорил почти шёпотом, — чтобы власть передали великому князю Александру, а Павла Петровича упекли бы в Петропавловскую крепость, а потом — на Соловки. Вот так. — Он скорчил печальную гримасу.

— Если никто не видел текста сего манифеста, то откуда такие слухи? — не поверил Панин. — При дворе много всякой чепухи несут. Не стоит всему верить.

— Не чепуха! — обиделся Кутайсов. — Мне сам Александр Павлович, великий князь, о том поведал. А ему императрица, матушка наша, намекала. Впрочем, не хотите — не верьте. Спокойной ночи. Рад был с вами познакомиться.

И он удалился так быстро, как будто чего‑то испугался.

— Что скажете об этом человеке, господа? — усмехнулся фон дер Пален.

— Мерзкий тип, — брезгливо передёрнул плечами Панин.

— А ведь он каждый день приставляет лезвие бритвы к горлу наследника.

— Брадобрей — он и есть брадобрей, — с нескрываемым презрением кинул Панин и рухнул на тахту. — Он же без роду, без имени. Насколько помню, его генерал Репнин взял в плен при Бендерах. Он тогда был маленьким милым мальчиком. Потом Николай Васильевич прислал его наследнику в подарок.

— А я слышал, что его освободили из турецкого плена, когда генерал Толебен освобождал Кутаиси, — высказал свою версию фон дер Пален. — И что он не турок, а чистокровный грузин, да ещё княжеского рода.

— Княжеского рода? — привстал на локтях Панин. — Да вы на рожу его льстивую посмотрите. Разве это князь?

— Тише, тише, Никита Петрович, — зашипел на него фон дер Пален. — Какой же вы неосторожный, а ещё при дворе служили. У стен есть уши. Вот увидите, этот самый Кутайсов лет через пять в графы выбьется, а то и в князья. — Фон дер Пален обратился ко мне: — Вот вам, молодой человек, две лестницы, по которым можно взобраться, чтобы сделать себе имя и состояние: первая — Аракчеев, как верный и преданный пёс, и вторая — Кутайсов, льстивый угодник. Оба пути трудные. Вам надо выбирать, ведь у вас нет влиятельных родственников или покровителей.

— Покровителей нет, — согласился я. — Но путь Аракчеева мне более приемлем. Уж лучше воевать, чем бороды брить.

— Достойный ответ, — усмехнулся фон дер Пален и одобрительно похлопал меня по плечу.

***

— Господа офицеры! Подъём! Форма парадная! — разнёсся в гостиной громкий голос Аракчеева. Офицеры вскакивали с постелей. Слуги внесли свечи.

— Господи! — в ужасе воскликнул Панин, взглянув на циферблат золотых часиков, вынутых из кармашка жилета. — Ещё только четыре утра!

— Уже четыре утра, — безжалостно поправил его Аракчеев.

— А где мой лакей? — поинтересовался Панин. — Кто мне поможет одеться?

— Сами, уважаемый Никита Петрович. Сами! Никаких лакеев, — поторапливал Аракчеев.

— Кофе в постель не подать? — издевательски засмеялся фон дер Пален, натягивая ботфорты. — Торопитесь. Опоздаем к построению — потом останемся без завтрака.

Жуткий ледяной ветер гулял по плацу, пытаясь задуть факелы. Редкие снежинки кружились в бешеном вихре. Сквозь рваные облака проглядывали звёзды. Иногда показывалась неполная луна. Ровными шеренгами застыли полки гренадёров и егерей. Эскадроны кирасир, драгунов и гусар подтягивались к флангам.

Наследник в парадном мундире, под знамёнами Гатчинского государства, уже стоял на парапете у главного входа и внимательно наблюдал за построением. Справа и слева от него застыли адъютанты.

— Опаздываете! — упрекнул он Панина и фон дер Палена. — Слева от меня, — указал наследник.

Подбегали командиры подразделений и докладывали: сколько больных, сколько в наряде и какие есть жалобы от рядового состава. Когда подбежал очередной командир роты гренадёров, Павел Петрович недовольно сдвинул брови:

— Почему вы докладываете, капитан Стошев? Где майор Коганов?

— Подвернул ногу, — ответил капитан. — Нынче в лазарете.

— Бригадир Панин, Никита Петрович! — окликнул наследник. — Приказываю вам на время вахтпарада возглавить роту.

Панин удивлённо захлопал глазами, открыл было рот, чтобы возразить.

— Цыц! — толкнул его локтем фон дер Пален. — Выполняйте.

— Но я не умею, — протестующе шепнул он.

— Вы сдурели! — так же шёпотом возразил фон дер Пален. — Бригадир, и не умеет командовать ротой? Выполняйте, ради бога! Иначе загремим на гауптвахту.

— Слушаюсь! — гаркнул Панин и побежал вслед за капитаном Стошевым.

— Фон дер Пален, приказываю возглавить вахтпарад, — не унимался наследник.

Губернатор Курляндии шёпотом выругался и громко ответил:

— Слушаюсь!

Он поспешил в центр плаца.

— А вы что там застыли? — набросился наследник на меня. — Ваша батарея вон, справа выстроилась.

— Слушаюсь! — и я бросился в указанном направлении.

Статный седой секунд‑майор с недоумением посмотрел, как я пристраиваюсь к шеренге.

— Назначен вашим командиром, — виновато объяснил ему.

— Становитесь рядом, — всё понял секунд‑майор. — Шпагу наголо. Маршировать прусским шагом умеете?

— Нет. Если честно признаться, совсем никаким не умею.

— Тогда следите внимательно за мной. Ничего страшного, ничего сложного, — успокоил меня бывалый вояка.

— Прекратить разговоры! — рыкнул в нашу сторону Аракчеев, возглавлявший артиллерийскую бригаду.

Срывая голос, фон дер Пален отдавал команды к началу вахтпарада. Взвизгнули флейты, загрохотали барабаны. Звуки марша ветер то уносил — и музыку еле было слышно, то усиливал. Полки тронулись по плацу, будто огромная часовая пружина сдвинула сложный механизм. Повороты, остановки, развороты выполняли слаженно, чётко. Наследник наблюдал молча, внимательно следя за каждым подразделением. Скулы его напряглись. Кисть правой руки сжималась и разжималась в такт шагов.

Когда мимо него Панин вёл свою роту, он неодобрительно покачал головой и назидательно произнёс:

— Лентяй вы, голубчик. Солдаты лучше вас ногу тянут.

Меня он приметил сразу. По позвоночнику скатилась струйка нервного пота, невзирая на промозглый ветер.

— Старайтесь, старайтесь! — крикнул мне Павел Петрович. — Вот так! Да что ж вы сутулитесь? Разверните плечи, гвардеец!

Фон дер Пален по‑немецки давал команды: менять направление движения, выполнять фигуры разворота или пассы с оружием. Вахтпарад продолжался около получаса. Наконец была дана команда финального построения, после чего полки развели по казармам.

За завтраком, который состоял из краюхи белого хлеба с куском солёного сыра и чашки несладкого кофе, Павел Петрович делал замечания офицерам: иных хвалил, а были и такие, которые получали выговор.

— Я не думал, что вы справитесь, — обратился он к фон дер Палену. — Сказать, что я удивлён, — неверно. Я восхищён вами.

— Мне весьма лестно слышать от вас столь незаслуженную похвалу, — скромно ответил фон дер Пален.

— Откуда такие познания в муштре?

— Я сам из курляндских дворян, и многие мои родственники служили в армии Фридриха Великого.

— А вы труды самого Фридриха читали?

— Изучал. В них есть много интересного и полезного в плане устройства армии и государства.

— Вы мне нужны, — решил Павел Петрович. — Я попрошу императрицу, чтобы вас перевели в моё распоряжение. В Курляндии сейчас всё спокойно. Найдут другого губернатора. Бездельников при дворе полно.

— Приму за честь, — ответил фон дер Пален жарко, но неискренне. — Однако имею к вам одну просьбу.

— Какую же?

— Прошу отпустить меня и Панина в Петербург. Как только разделаюсь с делами — думаю, день‑другой, — тут же прибуду в ваше распоряжение.

— Езжайте, — тут же согласился Павел. — Панина я не хотел так быстро отпускать: уж очень собеседник интересный. Я тут наметил совершить боевой манёвр из Гатчины в Павловское. Представляете, с полной выкладкой, с артиллерией, со стрельбами и взятием водных преград — всё по‑настоящему. Хотел, чтобы Панин возглавил штурмовую колонну.

— Панин, он, конечно, вояка отважный, — согласился фон дер Пален. — Слышал, в Шведскую кампанию даже с эскадроном драгунов орудие отбил. Но вот в чём его беда: недавеча как вчера вечером прохаживались мы с ним вдоль рва.

— Когда это? — хотел возразить Панин, но фон дер Пален под столом наступил ему на ногу: молчи!

— Так вот, — продолжал он, — к нему на сапог прыгнула лягушка, и он чуть не потерял сознание.

— Это правда? — спросил наследник, в упор взглянув на Панина.

— Смертельно боюсь всяких тварей, — брезгливо передёрнул тот плечами.

— Представляете, Ваше Высочество, если при форсировании водной преграды во время манёвров на Никиту Петровича нападёт эдакая зелёная жаба? Всё — штурмовую колонну вы потеряли.

Офицеры грохнули смехом. Панин пожал плечами: а что я сделаю? Павел Петрович не смеялся. Он прекрасно понимал, что вся эта история — враньё. Фон дер Пален встретил пристальный взгляд наследника и покраснел.

— Возьмите с собой Доброва, — сказал Павел Петрович. — Пусть передаст от меня письмо Римскому‑Корсакову. Он сейчас командует Семёновским полком. Добров получит все необходимые документы и прибудет обратно в Гатчину. А насчёт тварей, — недобро взглянул он на Панина, — вы видите в них гадких, мерзких существ, а представьте, что они думают, глядя на вас? Человек в их глазах, может быть, тоже гадкое и мерзкое чудовище. Так что ко всем творениям Божьим надо относиться с уважением.

Разговор в карете

До Петербурга решили ехать в карете Панина. Так веселее. Да и карета Никиты Петровича широкая, вместительная. Узкий двухместный экипаж фон дер Палена ехал следом порожняком.

— Я вам весьма благодарен, что вы вырвали нас из замка дракона, — сказал Панин, доставая из саквояжа бутыль вина. — Настоящее, рейнское, — похвастался он.

— Ох, чувствую, припомнит мне наследник эту выдумку с жабой, — поморщился фон дер Пален.

— Откройте тайну: как вам удаётся так легко разговаривать с наследником, так просто отшивать Аракчеева, легко заводить дружбу с такими типами, как Кутайсов, да и вообще вести себя по-хозяйски в любой ситуации?

— Простите меня, Никита Петрович, а вам сколько?

— Четверть века исполнилось.

— А мне уже половина. Я старше вас в два раза. Потом, прошу не обижаться, но многих титулов вы достигли благодаря орденоносному отцу и умнейшему дяде.

— Согласен, есть такой грешок, — развёл руками Панин. — И ничуть не обижаюсь на ваши слова.

— А я, видите ли, всего добился сам: честной службой, ну и интригами… Куда без них? Так вот, научился держать себя правильно в любой ситуации. Знаете, я — натура что-то среднее между Аракчеевым и Кутайсовым.

— Бросьте вы! — Панин подал ему медную чарку с вином. — Мне же известна ваша роль в присоединении Курляндии к России. Если б не ваша настойчивость и изворотливый ум…

— Всё равно бы присоединили, — махнул рукой фон дер Пален. — Дело было решённое. А почему вас в Ровно сослали? Вы же, помнится, были при дворе, камергером.

— Трудно сказать, — пожал плечами Панин. — Не схожусь с людьми. Говорят, взгляд у меня холодный, и вообще облик, что у статуи. Дамское общество не устраиваю: видите ли, я слишком гордый.

— Ах, вот оно что! — рассмеялся фон дер Пален. — С дамами надо быть обходительнее. Да и друзей не обижать. Вон, что это вы Семёну не налили вина?

— Спасибо, господа. Я воздержусь, — поспешил запротестовать я.

— Это вы бросьте, Семён Иванович. Коль попали в компанию, уважьте товарищей. — И фон дер Пален протянул мне наполненную чарку. — Иначе мы подумаем, что вы шпион.

— Я же в семнадцать лет получил звание бригадира, — поведал свою историю Панин. — Императрица ни в одну военную кампанию Павла Петровича не пускала, боялась за него. А тут, в восемьдесят восьмом, в Шведскую Павел всё же настоял, и его царица отпустила. Отец мой сразу же отправил меня следом, волонтёром, чтобы я был ближе к наследнику.

— Согласитесь, война была бестолковая, — заметил фон дер Пален.

— Бестолковее некуда, я вам скажу, — согласился Никита Панин. — Мы проигрывали, но как-то шутя: отходили, пушек и знамён не теряли. Шведы побеждали, но с ужасающими потерями. В итоге король Густав так ничего и не выиграл, а только ослабил армию.

Возвернувшись из похода, я встретил на одном из балов фею, которая завладела моим сердцем.

— Вы говорите о Софье Владимировне, вашей супруге? — догадался фон дер Пален.

— Да, о моей Софьюшке. Но вы же знаете, она из рода Орловых. А мой батюшка смертельно враждовал с этим семейством. Он так и не дожил до моей свадьбы.

— Земля ему пухом, — перекрестился фон дер Пален. — Давайте выпьем за упокой души его.

Не чокаясь, опрокинули по чарке вина.

— Но вы, как изволили только что сказать, своими трудами и честной службой добились столь высокой должности, — напомнил Панин. — Как вам удалось?

— Ну, я-то немного покривил душой, — признался фон дер Пален. — На самом деле ваш покорный слуга происходит из древнего остзейского дворянского рода. Отец мой — барон Аренд Дитрих Пелен — был известный в Курляндии человек. Вёл родословную ещё от тевтонских рыцарей. Род старинный, но немецкий, посему в российских делах не прославлен. Пришлось собственной доблестью делать карьеру. Интриги, конечно, интриги… А куда без них: без лести, без взяток?

— А воевали вы где? — поинтересовался Панин.

— С турками. Начинал в конной гвардии. В Первую Турецкую ранен под Бендерами, за что получил Георгия четвёртой степени; во Вторую, за взятие Очакова, — Георгия третьей степени. Ранение дало о себе знать, пришлось оставить военную службу и перейти на дипломатическую. Вот, вёл переговоры о присоединении Курляндии и Пильтенского округа к Российской империи. Как видите, удачно. Ну, что ещё обо мне хотите услышать? Женат на Юлии Ивановне фон Шеппинг. Нажил десятерых детей.

— Десятерых? — не поверил Панин.

— Представьте! И все, слава богу, живы и в здравии. Старшей, Натали, исполнилось двадцать два, а младшему, Николаусу, только шесть годков.

— Вы счастливчик. Но поведайте мне, Пётр Алексеевич, если это не составляет большого секрета, по какому делу в Петербург едете? — спросил Панин, хитро прищурив один глаз.

— Нет никакого секрета, — просто ответил фон дер Пален. — Дочь моя, Софья, воспитывается при Императорском обществе благородных девиц. Слыхали о таком? Матушка-императрица утвердила сие воспитательное заведение пять лет назад, дабы дать России образованных женщин, хороших матерей, полезных членов семьи и общества. Её величество — поклонница прогрессивных идей Монтеня, Локка и Фенелона.

— Кадетский женский корпус? — усмехнулся Панин.

— Зря острите. Готовят их отменно: языки, танцы, этикет — всё на высшем уровне. Ученицам Сен-Сирского института далеко до наших дочерей. Мадмуазель Софии прочат должность фрейлины.

— Вот как! — искренне восхитился Панин. — Поздравляю. Но всё же, хоть вы и говорите, что старше меня в два раза и опытнее в делах, но я тоже чувствую людей. — Он бросил косой взгляд на собеседника. — Скрываете вы что-то.

— Не доверяете? — прищурил в ответ один глаз фон дер Пален.

— Ну, если начистоту.

— Хорошо, давайте начистоту, — согласился генерал-губернатор Курляндии. — Я вижу в вас благородного и честного человека. Да и дурного о вас ничего не слышал. Так что могу довериться. Только учтите: отныне вы идёте со мной рука об руку, хоть на парад, хоть на эшафот.

— Согласен! — махнул рукой Панин. — Но если дело стоит того.

— Стоит, я вас уверяю, — загадочно произнёс фон дер Пален. — И Семён теперь наш сообщник.

— Ну так говорите! — загорелся Панин.

— Учтите, я доверился вам.

— Слово дворянина: не погублю и не предам, — слегка обиделся Панин.

— Вы помните: год назад, а может, и того меньше, объявился некий пророк из Никола-Бабаевского монастыря?

— Да, что-то припоминаю, — кивнул Панин. — Кажется, монаха Авелем звали. Книжку неугодную сочинил с какими-то пророчествами, за что и был заключён в Шлиссельбургскую крепость.

— Если бы каждого монаха за книжки в Шлиссельбургскую крепость сажали — казематов бы не хватило, — усмехнулся фон дер Пален. — А книжка у него была непростая. В ней описаны многие события, которые свершились и должны свершиться. И заметьте: ни в одном своём пророчестве этот Авель не ошибся.

— Так за что его в крепость?

— Вот! — фон дер Пален многозначительно поднял указательный перст и, понизив голос, таинственно произнёс: — За предсказание смерти императрицы.

— Господь с вами! — Панин испуганно перекрестился. — Откуда вы знаете?

— Из уст того, кто его допрашивал. Да и сама императрица с глазу на глаз беседовала с монахом, после сего и приказала заточить его, дабы не болтал лишнего.

— И когда сие несчастие должно случиться?

— На днях.

— Вы шутите? — Панин испуганно вытаращил глаза и принялся неистово креститься.

— Помилуйте, Никита Петрович, кто такими вещами шутит, — обиженно фыркнул фон дер Пален.

— И вы хотите этим воспользоваться? — Панин пристально взглянул на него.