Сергей Сулин S ЗОЛОТОЙ РЫБЫ

2. Возвращение

Как с холма летит, аж свищет,

когда на холм, надсадно дышит.

Поговорка*.

При ближайшем рассмотрении окружающие меня руины оказались вовсе не заброшенными: кусты ежевики были аккуратно подстрижены, а лабиринт между камнями посыпан жёлтым песочком. Как вскоре выяснилось, эти развалины являлись действующим Святилищем. Об этом мне поведал встреченный по дороге крепенький, словно гриб маслёнок, мужичонка, который в звании преподобного отца (он сам так отрекомендовывался) служил при этом живописном месте.

- Такая архитектура была задумана самим Зодчим, - с видом заправского гида сообщил он мне писклявым голосом. - По Его мнению, разрушения заставляют человека задуматься о бренности существования и вспомнить о Душе… К сожалению, сейчас посетителей у нас немного. Не сезон. Последним незадолго до вас был какой-то странный тип на вездеходе… А вы, кстати, не желаете осмотреть наши реликвии? Хотя сегодня у нас и выходной день, но для вас я могу сделать исключение.

Служитель провёл меня в самый «эпицентр взрыва» на очищенную от каменного мусора площадку, над которой густым темно-бордовым сводом нависали кроны деревьев. С трудом проникающие сюда солнечные лучи бликовали в стёклах установленных здесь витрин, за которыми были видны какие-то предметы.

- Тут у нас собраны артефакты, принадлежавшие некогда самому Создателю! - благоговейно пояснил преподобный.

Приглядевшись, я с изумлением обнаружил среди прочего хлама хорошо знакомые мне вещи. Здесь находились, к примеру, поломанный самокат, на котором я когда-то гонял, старые кроссовки, сношенные мной ещё в школе, и даже боксерская груша, подаренная отцом.

Я также углядел и одну из своих старых картин, бесследно исчезнувшую с какой-то выставки. На ней были изображены в карточном противостоянии два закованные в броню воина с поднятыми для битвы мечами.

- Да-да-да, и эта святыня также у нас, - по-своему истолковав моё удивление, пояснил смотритель «развалин» и с трепетом в голосе добавил: - По преданию, на этой картине Творец в аллегорической форме отобразил извечную борьбу Добра со Злом, происходящую в каждом из нас (он с умилением посмотрел на мою работу). Да вы только подумайте - эти мазки на холсте оставлены самим Создателем!

Я согласно кивал, смутно припоминая, как когда-то мазал этот непонятно откуда здесь взявшийся «шедевр». Кажется, то было как раз в самый разгар наших «высоких» отношений с Марикой.

- Есть у нас и другая замечательная реликвия, - продолжал свою экскурсию преподобный.

Он с величайшей осторожностью открыл стоящий на специальной подставке кованый сундучок, и я увидал лежащую в нём на тёмно-синем бархате беспалую велосипедную перчатку, измазанную масляной краской.

- Имея её на руке Творец создал наш Мир, - с гордостью пояснил служитель, заметив моё недоумение. - Есть давнее поверье, что когда в назначенный срок Он явится повторно, то обязательно придёт сюда и…

В этот момент я, совсем не желая того, совершил страшное «святотатство»: вспомнив, как когда-то на этюдах в тайге, спасаясь от комариных укусов, одевал этот «артефакт», взял да и натянул его себе на руку.

- Что вы делаете?! Немедленно снимите! - в ужасе закричал смотритель срывающимся голосом.

Осознав свою оплошность, я попытался стянуть злополучную перчатку, но та не поддавалась, словно прикипев к запястью.

- Не получается! - в ужасе сообщил я.

- Не может быть! Дайте я сам попробую! - возопил мой экскурсовод и принялся изо всех сил помогать. Я уж было решил, что останусь без кисти, но он вдруг отступил, как-то странно посмотрел на меня и бухнулся на колени…

Чуть позже, когда мы сидели в маленькой келье и потягивали сладкую наливку, служитель культа Перчатки сказал мне, хитро подмигивая:

- Ну теперь и каша заварится!

- Какая ещё каша? - не понял я.

- Да как же, как же? - загорячился преподобный, опять мне подмаргивая. - Это же самое настоящее ПРИШЕСТВИЕ! Столько лет ждали… Надеялись… Создатель, мол, придёт и лично всех рассудит... Нет, без хорошей «каши», уж поверь мне (после своего «открытия» он панибратски перешёл на «ты»), теперь точно не обойдётся.

- А чего это, отче, вы мне всё время моргаете? - поинтересовался я.

- Боже ж ты мой, - сконфузился мужичок, - это у меня глаз дергается от волнения. - Да кому сказать, что Сам… у меня… наливочку… В жизнь не поверят.

- А вы вполне уверены, что я - это Я и есть? - подначил я его.

И тогда в подтверждение своей версии смотритель открыл лежащую тут же на столе закапанную свечным воском толстенную рукописную книгу, которую не преминул обозвать «священным писанием» и стал нараспев читать. И здесь я с изумлением услышал выдержки из своего собственного дневника, который давным-давно забросил:

«Вначале нарисовал я небо и Землю, потом море и Солнце, зверей и птиц и всякую всячину. И увидел я, что это хорошо, и решил отметить столь знаменательное событие стаканом доброго вина в кабачке на углу только что созданного мной Мира. И был вечер, и было утро, а между ними ночь любви»...

Я смутился. Мне было стыдно за свою юношескую самонадеянность. А смотритель, не замечая этого, взахлёб продолжал читать избранные отрывки «из меня»:

«Художник создает целые Миры. Это сказочное, ни с чем не сравнимое чувство. Тот, кто хоть раз попробовал этот «наркотик», без него уже не может жить и стремится поделиться своими ощущениями с другими, добывающими хлеб свой насущный в поте лица, а не в поте Души».

- Вот видишь, здесь о Тебе всё сказано! - устремив на меня горящий взор, произнёс мужичонка. - И опять же перчатка… Какие тут могут быть сомнения?

- Сдаюсь, разоблачён, - вздохнул я, скромно потупившись. - Действительно, это Я. Только необессудьте, никакой «каши» сейчас не получится. Я здесь инкогнито. Как-нибудь в другой раз.

Преподобный искренне огорчился и я, стараясь смягчить свои слова, подставил ему опустевший стакан:

- Настойка у вас уж больно хороша, отче, плесните-ка ещё…

*

Когда среди ночи я вдруг проснулся, в келье никого не было. Спать больше не хотелось, и я вышел на свежий воздух. Освещая развалины, в небе дозревала луна. Меня здесь больше ничего не удерживало, и я решил прямо сейчас, не дожидаясь рассвета, отправиться в путь. Но перед дорогой мне забажалось ещё раз взглянуть на свою полузабытую картину.

В хранилище, отражаясь в стёклах витрин, горели многочисленные свечи. И в их мерцающем свете мне вдруг показалось, что моя старая работа была изначально предназначена для этого удивительного места. Я не удержался и на прощанье прикоснулся к её шероховатой поверхности всё ещё закованной в велосипедную перчатку рукой. И в то же мгновение, словно попавшийся на взломе вор, оказался в ярком луче света.

Из окружающей меня темноты послышался чей-то, звучащий словно из бочки, голос:

- А вот и наш мазилка! Ха-ха! Решил, значит, поиграть в Создателя? Дело, конечно, твоё, но зачем, скажи на милость, ты ещё и других смущаешь разговорами о «высоком предназначении»? А если кто-то тебе поверит и потом всю жизнь маяться будет из-за своей несостоятельности?

Тьма раздвинулась, и на залитый пронзительным светом пятачок шагнул рыцарь, закованный в блестящий, словно ртуть, панцирь. Он угрожающе держал перед собой большой двуручный меч.

От неожиданности я попятился, но вдруг обнаружил, что и на мне есть рыцарские доспехи. Цвет лат был золотой.

- Неправда, ржавая консервная банка! - почувствовав уверенность, энергично запротестовал я. - Все люди изначально ТАЛАНТЛИВЫ и рождены для ТВОРЧЕСТВА.

- Ты и правда так считаешь и готов отстаивать свои убеждения?

- Да! - воскликнул я, силясь разглядеть за надвинутым забралом лицо своего противника.

- Что ж, тогда принимай бой! - и он поднял над головой свой клинок.

Мы закружили по освещённой площадке, нанося друг другу разящие удары. Но к сожалению, моя практика владения холодным оружием сводилась лишь к нескольким поединкам на палках в далёком детстве, и поэтому уже через несколько минут мой противник хитрым приёмом меня обезоружил.

- Ну что, сдаёшься? - спросил он, нагло помахивая перед самым моим носом остриём своего меча.

- Нет! - заявил я и, выставив вперёд сжатые кулаки, принял боксёрскую стойку.

- Знал, братец, что ты глуп, но не догадывался, до какой степени. В таком случае сам напросился. Ступай, там тебя уже ждут, - насмешливо проворчал «серебряный» и откинул своё забрало.

Но увидать, кого скрывает рыцарский шлем, мне так и не довелось, потому что в то же мгновение я оказался совсем в другом месте и в иное время. Золотых лат на мне как не бывало, лишь до боли стягивала кисть испачканная масляной краской велосипедная перчатка.

Был солнечный ветреный день. Предо мной расстилалось широкое поле, густо усыпанное созвездиями одуванчиков. А дальше возвышался холм, весь в разноцветных квадратиках, словно покрытый лоскутным одеялом. И оттуда, как мне показалось, донеслось моё имя.

Прикрыв ладонью глаза от слепящего солнца, я внимательно оглядел высоту. На самой её вершине, на фоне безоблачного неба отчётливо вырисовывались три буквы «Т», на двух из которых хорошо были видны распятые тела. Третья «литера» многозначительно пустовала.

Мне стало не по себе - значит, вот что имел в виду «серебряный» рыцарь… Нет, господа, давайте разберёмся… В конце концов, в чём вы меня обвиняете? Подумаешь, нарисовал деревья красными, небо зелёным, а солнце фиолетовым. А если я так чувствую? За это ведь не казнят? Или всё же…

От такой перспективы у меня начало сосать под ложечкой, во рту появился металлический привкус, а ноги стали ватными. Конечно, легко быть смелым в непробиваемых доспехах, вооружённым тяжёлым обоюдоострым мечом. А тут…

Я стал прикидывать возможные способы увильнуть от ответственности.

Невидимым стать не удастся, это понятно. И справку, что я якобы дальтоник, тоже взять негде… Что если обойти этот бугор стороной? Там, кажется, по краю и тропинка есть… до общественного сортира… а потом можно через выгребную яму и ползком, по сточной канаве… Бррр! Так может, напрямик, через вершину? Заявлю палачам, что я - турист, нагло потребую в качестве сувениров несколько гвоздей от эшафота и - бочком, бочком…

Вдруг на моей руке отчетливо запульсировала перчатка, явно напоминая о том, что я совсем недавно с таким пафосом говорил на ристалище сопернику. Мне стало стыдно за своё малодушие, и я, сжав зубы, медленно побрёл по направлению к проклятой горушке, сбивая враз отяжелевшими кроссовками головки одуванчиков.

С приближением к её подножью цветы совсем исчезли. «Заплаты» на истоптанном склоне постепенно превратились в торговые палатки и прилавки под разноцветными навесами, где китайскими болванчиками восседали продавцы в окружении суетящихся клиентов.

И хотя моего имени здесь никто, конечно, не скандировал, а в переплетении натянутых тентов исчезли из виду и страшные «буквицы», перчатка, словно наручником сковавшая моё запястье, продолжала тащить наверх - к уготованной мне участи.

Но когда я, преодолевая сопротивление «окружающей среды» и свой страх перед неизбежной расплатой, наконец добрался до самой макушки, там, к моему изумлению (и, я бы даже сказал, некоторому разочарованию) было пусто - только ветер гонял измятую газету, да какая-то ветхая старуха копалась в мусоре.

В растерянности я стал озираться по сторонам.

- Эй, милок, потерял чего? - спросила меня бабка пропитым голосом.

- А-а-а… э-э-э… - не находя слов, я стал тыкать пальцем в сторону пустого эшафота.

Старуха с удивлением воззрилась на меня

- А кресты, кресты где? - выдавил я.

- Ещё один! - всплеснула руками старуха и стала выговаривать: - Угомона на вас, чертей, нетути. Вишь, тракцион себе устроили - дреналин вырабатывать…

Но, заметив моё состояние, всё же смягчилась и пояснила:

- Опоздал ты. Сегодня всё уж закончилось. Эти мазакисты ивентарь свой собрали и отвалили. Завтра, слышь, приходи, с утра пораньше. Здесь очередь. Хошь повисеть, записывайся. А то, если желаешь, я за тебя ночью подежурю, так вообще первым будешь. Денежки-то есть? Эй, слышь, ты куда это? Постой!

Но я уже развернулся и нетвердо ступая побрёл прочь…

Загадочный Лодочник, развалины Храма, «серебряный» рыцарь и «Голгофа» остались далеко позади. Я возвращался домой: переходил из этюда в этюд, перепрыгивал из набросков в зарисовки, плутал по эскизам - не ища дороги, не выбирая направление и вдруг, неожиданно для себя оказался в заброшенном яблоневом саду. В воздухе витал пьянящий запах перезревших фруктов, которые, срываясь с веток, мягко шлёпались на землю. Сорвав один большой и жёлтый плод, я с наслаждением растянулся в густой траве, позволив себе напоследок почувствовать красоту этого Мира: увидеть запах цветов, услышать голос бездонного неба, отведать на вкус проплывающие облака.

«Может, когда-нибудь и впрямь остаться здесь навсегда?- подумал я, разомлев под фиолетовым солнышком. - Устроюсь младшим помощником старшего дворника при Святилище самому себе (не откажут, поди?). Утром буду подметать двор, днём писать пейзажи, а по вечерам, под задушевную беседу с преподобным попивать наливочку…»

На этой оптимистической ноте я незаметно для себя задремал, но вскоре очнулся от звука чьих-то шагов. Меж чёрными корявыми стволами мелькала стройная девичья фигура в лёгком ситцевом платье. Мне показалось, что незнакомка читает стихи. Затаив дыхание, я прислушался, но налетевший порыв ветра унёс её голос, и сама она растворилась в яблоневом аромате…

Переход из Мира моей фантазии в Мир реальный получился, как всегда, внезапным и отчасти напоминал обрыв киноплёнки. Ещё мгновение назад я беспечно валялся на травке, поглощенный игрой воображения и вдруг - бац! - оказался стоящим на широкой магистрали, обдаваемый выхлопными газами проносящихся мимо автомобилей. Отсюда, с шоссе, хорошо просматривался расположившийся впереди на холмах мегаполис, чей неповторимый контур я знал с самого детства. Это был мой родной город - Вишёнки. Он являлся столицей древнего Княжества с одноименным названием (а в недалеком прошлом и одной из «братских республик», на которую в одночасье обрушилась независимость в результате распада СССР) и располагался почти в самом центре Европы.

С изменением геополитического статуса Княжества произошли и коренные изменения в жизни его жителей. Повсеместно переходило в частную собственность то, что все привыкли считать общественным достоянием. Закрывались заводы и фабрики, школы и библиотеки. Процветали национализм, коррупция и взяточничество. Свирепствовали инфляция, безработица и повальная эмиграция. Пришли в упадок медицинское обслуживание и образование. Старики уже не надеялись на обеспеченную старость. Выворачивались наизнанку моральные ценности. Зато, словно грибы после дождя, появлялись банки и рестораны, дорогие магазины и роскошные особняки. Беспринципность политиков и холуйство чиновников становились национальным «достоянием». В подражание итальянской, вырисовывалась местная мафия.

Город по прежнему был «цветком из камня», но «белым», как прежде, увы, уже не казался. Его улицы, по которым я так любил гулять в юности, не рискуя наткнуться на лозунг: «Чемодан, вокзал, Россия!» и «Аич ну се ворбеште русеште!» *, теперь заполонили нищие, проститутки и наркоманы, бандитствующие бизнесмены и бизнесменствующие бандиты, а также «голубые», «коричневые» и серо-буро-малиновые.

Но ещё там были родные и близкие мне человеки, старые друзья и просто добрые знакомые. И от предвкушения скорой встречи с ними, сердце моё забилось сильнее, а на душе стало светло и радостно…

Быстро вечерело. Я торопливо потопал по обочине дороги в сторону печёного яблока солнца, словно на прутик, насаженного на башню Телецентра. Добравшись до ближайшей остановки, вскочил в проходящий троллейбус и сразу же окунулся в атмосферу «салонной жизни» от сумятицы которой за время своего отсутствия признаться, успел отвыкнуть. Озирался по сторонам и чувствовал себя, словно выброшенная на берег рыба.

Пока ползли к центру по забитым транспортом улицам, стемнело, и за окнами вспыхнули фонари и разноцветные огни неоновой рекламы. В районе пьяца Чентралэ* троллейбус вдруг остановился, и шофёр, высунувшись из кабины, хмуро объявил, что машина дальше не пойдет. Пассажиры, возмущаясь, потянулись к выходу.

Из-за образовавшейся пробки на улице было настоящее столпотворение: гудели автомобили, орали друг на друга водители, ругались прохожие. Меня сразу же подхватило плотным потоком пешеходов и помимо воли повлекло по проспекту Великого Стефана. Судя по озабоченно-восторженным лицам сограждан, в городе что-то происходило. С трудом выбравшись из толпы, я залез на высокое крыльцо ближайшего дома и оттуда постарался разглядеть, что впереди.

Оказалось, что я, как с корабля на бал, угодил на очередную разборку между оппозицией и нашим Господарём*. Основное действие этого «спектакля» под громким названием «Революция», разыгрывалось при свете прожекторов на широких ступенях МВД, куда агрессивно настроенной «массовке», состоящей, в основном, из молодёжи под предводительством крепких мужчин в одинаковых кожаных куртках, удалось загнать немногочисленную группу «актеров» в погонах. Полицейским, из-за серебристых касок и прямоугольных щитов похожим на древнеримских центурионов, приходилось туго. Укрывшись за хлипкой баррикадой из канцелярских столов, они с трудом отбивались дубинками от наседавших «варваров».

Внезапно посреди улицы загорелся перевёрнутый на бок красный пожарный автомобиль с установленным на нём водомётом. Дым чёрными клубами повалил в ночное небо. Это послужило сигналом для нападавших. Напор их усилился. Раздались дикие вопли. В ОПОН и в окна здания полетели вывороченные из тротуара плитки, бутылки из-под пива. Упало несколько раненых полицейских, посыпались выбитые стёкла, на втором этаже показались языки пламени…