Полная версия:
Сергей Сулин S ЗОЛОТОЙ РЫБЫ
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
S ЗОЛОТОЙ РЫБЫ
Глава
День длиною в жизнь. /Пролог/
«…что движет солнце и светила».
Данте Алигьери. «Божественная комедия»/
Молодая обнажённая женщина легко соскочила с постели, метнулась к распахнутому окну и замерла от восторга, увидав обновлённый после вселенского потопа Мир. Она оказалась в потоке лучей ослепительного утреннего солнца, и по её бедрам запрыгали легкомысленные зайчики, а тяжёлая грива тёмно-русых волос, обдуваемая свежим бризом, полыхнула живым пламенем. Неожиданно женщина обернулась и, поймав мой восхищенный взгляд, одарила в ответ нежной улыбкой…
Много дней кряду веселилась непогода. Холодный порывистый ветер гнал чёрные табуны волн в белых попонах пены и бросал их с неослабевающей силой на узкую полоску земли. Осажденное тяжёлыми тучами небо рыдало. Большие капли шлёпались в лужи, высекая пузыри, и бесцеремонно колотили в единственное окошко нашего «сказочного замка».
Ухватив лето за самый хвостик, мы вырвались на недельку из нашего пыльного, прокалённого зноем города, сбежали на край Света от его повседневной суматохи и «исторических катаклизмов». Глухая деревушка в заповеднике на Кинбурнской косе, как ножом отрезавшей сине-стальную воду Чёрного моря от мутно-зелёной лужи Днепробугского лимана, стала на краткое время нашим прибежищем.
Мы поселились в ветхой лачуге среди источающих одуряющий аромат цветов. Вокруг, опьянев от влаги, буйствовала природа, волнуя фантазию и вызывая непреодолимый исследовательский азарт. И мы, одевшись потеплей и прихватив зонтики, каждый день отправлялись путешествовать по нашей «terra incognitа». Бродили по залитым дождевой водой лугам, взбирались на макушки лысых курганов, спускались в заросшие густой травой воронки, оставшиеся после войны, собирали букеты туманного дельфиниума и отважно сражались с голодными комариными ордами, а однажды, смешно подумать, едва не заблудились в двух шагах от дома в лесополосе.
Нам нравилось гулять по берегу моря, с замиранием сердца наблюдая за шрапнельными взрывами прибоя и «водопролитной» битвой туч и облаков, чей окрас ежеминутно менялся от нежно-розового до чернильно-фиолетового. По дороге мы часто останавливались и целовались, ощущая на губах солоноватый привкус дальних странствий. На нас нисходило ощущение покоя и счастья, и казалось, что этому не будет конца. Порой мою подругу посещала летучая рифма, и она надолго умолкала, прислушиваясь к себе. Стараясь не нарушать столь драгоценные для неё мгновения, я шёл рядом, всей душой впитывая фантастические образы окружающего нас «затерянного мира» и сожалея, что из-за нескончаемого ливня, не могу писать этюды.
Обычно мы возвращались из наших походов через почти опустевшую турбазу, где покупали свежеиспеченный хлеб. Иногда моя ненаглядная раскидывала картишки и гадала одуревшему от скуки женскому персоналу: «Что было, что будет, чем дело кончится, да сердце успокоится»… Благодарность продуктами разнообразила наше скромное меню.
По вечерам к нам на огонёк заходила хозяйка дома, и в преклонном возрасте красивая женщина, с ярко-васильковыми глазами на обожжённом временем лице. Дети её давно выросли и разъехались в разные края: местный рыбхоз развалился, и делать им здесь стало нечего.
Было странно чувствовать, как сжимается время, когда она рассказывала истории о море и Великой Отечественной войне, которая, как, наверное, казалось ей, только вчера сумасшедшим катком пронеслась по этим забытым Богом и людьми местам.
- Баржу затонувшую видели? Как же?! С пристани во время отлива всё ещё видно: корма из воды торчит - ржавая вся и пробоина в борту. На ней немцы раненых своих эвакуировали с косы. Для прикрытия местных посадили - стариков, детей. А у наших приказ: фрицев не пропускать. С материка батарея и ударила. Так все вместе и погибли.
Мы угощали нашу хозяйку привезенным с собой красным домашним вином. Потом моя девочка настраивала гитару, и над пустынным берегом разносились мелодии военных лет. Напевшись и наплакавшись вволю, женщина уходила, а мы засиживались у открытого окна, наслаждаясь вечерней безмятежностью, густо настоянной на травах, море и дожде. Наши души сливались с причудливым разнообразием звуков и запахов Вселенной.
Так проходили эти неповторимые дни, служившие торжественной прелюдией к тем волшебным ночам, когда комната превращалась в храм, где мы совершали «священный обряд», тихонько посмеиваясь над детским лепетом «Камасутры». А потом, уставшие и оглушённые, лежали, крепко-крепко обняв друг друга, словно опасаясь соскользнуть в звёздную пропасть.
- Я люблю тебя. Спокойной ночи…
- Спокойной ночи. Я тебя люблю…
Уже под утро, когда мгла за окном начинала редеть, ладушка засыпала на моём плече, убаюканная музыкой дождя, а я подолгу ещё не мог сомкнуть глаз, разгадывая морзянку капели за тонкими стенами нашей фанерной крепости…
И всё же последний день нашего отчаянного побега ознаменовался блестящим солнечным утром…
Прислушиваясь к непривычной тишине за окном, я, затаив дыхание, наблюдаю, как моя подруга одевается, тщательно расчёсывает волосы и наводит прозрачный макияж.
Когда соломенная шляпка с красной ленточкой наконец венчает торжественные сборы, мы, не задерживаясь, выскакиваем на улицу, где нас по-царски встречает природа, сверкая алмазными россыпями капель.
Солнце припекает, пытаясь взять реванш за время диктатуры дождя! Волны кротко ластятся к берегу, извиняясь за былые бесчинства. Радостно кричат чайки. Коса «безвидна и пуста» до самого горизонта. Крепко взявшись за руки, мы идём по самой кромке прибоя, ощущая себя Адамом и Евой пилотной серии самой первой мыльной оперы. Я кладу руку на горячее бедро возлюбленной и целую её в трогательный завиток волос на виске, потом в глаза, губы:
- Я люблю тебя, - шепчу слова молитвы.
- Я тебя люблю, - еле слышно вторит она.
Галактическая карусель на миг замедляет вращение, но, словно опомнившись, вновь набирает обороты. Вместе с ней движемся и мы, испытывая лёгкое головокружение.
- Будем купаться? - переведя дух, спрашиваю я и с опаской трогаю ногой воду - после недельного шторма она ледяная.
- Конечно! - слышу беспечный ответ, и милая, выскользнув из моих объятий, бросается в море. В порыве ревности к бескрайней стихии с воплем кидаюсь вослед. От нестерпимого холода перехватывает дыхание, и я позорно ретируюсь, с ужасом и восторгом наблюдая, как моя русалочка плещется на мелководье.
«Если материя, из которой сшита Вселенная, существует вечно, - думаю я, - то по теории вероятности тончайшие нити, из которых всё соткано, в бесконечности времени должны сызнова сплестись в знакомый узор. Это как возможность повторения рисунка мозаики из цветных стекляшек в детском калейдоскопе. И, быть может, через миллиарды лет мы опять будем идти по берегу моря… а, возможно, уже шли так когда-то, в безначальном прошлом»…
И снова мы шагаем по пустынному пляжу и громко поём от переполняющего чувства свободы. Поём, потому что молоды, влюблены и счастливы, потому что у нас впереди целая жизнь, прекрасная и длинная, как эта коса.
За нами тянется двойная цепочка следов, которую жадно слизывают голодные волны. Моя прекрасная «юннатка» то и дело останавливается и, опустившись на колени, с увлечением собирает разноцветные ракушки. Каждый необычный экземпляр, подброшенный щедрым морем, вызывает у неё бурный восторг.
К полудню мы добираемся до покосившегося деревянного сарая. Из распахнутых настежь ворот в воду спускаются полузасыпанные песком рельсы, а рядом на сваях висят истлевшие рыболовные сети. Лежащую неподалеку тупорылую железяку я поначалу принимаю за старый буй, выброшенный штормом, но при ближайшем рассмотрении это оказывается авиабомба второй мировой. Время её давно истекло, и сквозь многочисленные дыры в мятом корпусе выглядывают белые цветочки.
Вдохновлённые пустынным ландшафтом, мы решаем сделать несколько фотографий в стиле «ню». Моя несравненная натурщица мгновенно разоблачается, и я принимаюсь за работу. «Ню-ша, пойманная в сети», «Ню-ня в прибое», «Ню-ся, оседлавшая бомбу»… Синее море, белые облака, красивая женщина - в общем-то, ничего особенного в этих снимках нет… кроме одного - это М-О-Я-Ж-Е-Н-Щ-И-Н-А!!!...
Солнце обжигает плечи и слепит глаза. Изнемогая от жары, мы молча бредём вдоль берега. Впереди на нашем пути лежат продолговатые камни. Внезапно один из них меняет свою форму. У него появляется голова, перепончатые лапы и крылышки. Это дикая уточка, и по её неуверенным движениям становится сразу понятно, что она чем-то больна. Другие «камни» остаются неподвижными. Над ними с громким гудением вьются большие зелёные мухи. Порывы ветра доносят тягостный запах тления. Потревоженная нами Серая Шейка, оберегая свою свободу, ковыляет по песку, ныряет в прибой и, преодолевая течение и немочь, с трудом плывёт среди волн. Я инстинктивно делаю несколько шагов, собираясь догнать, вытащить на берег, спасти… и останавливаюсь, понимая всю нелепость своего порыва. Вскоре беглянка навсегда исчезает в тёмной пучине.
«Может, так и лучше, чем страдать от болезни и голода», - думаю я, но от этого на душе легче не становится.
Пораженные случившимся, мы спешно минуем пернатое кладбище, которое даже любопытные чайки облетают стороной, и ещё долго потом молчим в окружении безучастно ликующей природы…
Солнце прилипло к небосводу, как блин к раскаленной сковородке. Смешные маленькие крабы при нашем приближении ловко зарываются во влажный песок. Впереди, словно выбросившиеся на сушу киты, лежат перевёрнутые вверх килем баркасы. Рядом - большая лужа, оставшаяся после шторма. Вода в ней тёплая, словно парное молоко, глубина - чуть выше колена. Мы долго бултыхаемся в этом «маленьком море», где в отражении облаков резвятся беспечные мальки и с чувством собственного достоинства парят грациозные медузы.
Наплескавшись вволю, смыв усталость и мрачные мысли, на горячем брюхе одной из лодок сервируем стол на две персоны для романтической трапезы при свете солнца. Любуясь линией горизонта, пьём водку из фляги и закусываем бутербродами.
Градусы, ударяя в голову, вызывают сладостное томление. Скинув остатки одежды и приличия, украсив себя чаячьими перьями, понатыкав их во все мало-мальски подходящие места, я исполняю перед моей суженой-обнажённой птичий танец любви (как я себе это представляю): высоко подбрасываю ноги, кручу головой, потом распускаю хвост, ломаю крыльями воздух и щелкаю клювом. И, - о чудо! - моя избранница, отвечая на призыв, идёт навстречу, изящно выгибая шею и трепеща перышками, в тихом шелесте которых угадывается что-то из Мендельсона. Это пробуждает неодолимое желание, которому невозможно противостоять. Закрываю глаза и замираю, чувствуя, как от коготков на моих лапках вверх по телу бежит горячая стремительная волна…
«Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.
Стою я у креста. Крест – церковная красота.
Крест мученикам похвала, а страждущим помощь.
Подойду к кресту поближе, поклонюсь ему пониже.
Защити и оборони от врагов и недругов, от их языков,
их батогов, от их огня и меча, от напущения.
Господи, пошли благословение, чтоб стоял я
непоколебим и несокрушим, как Святой Крест. Аминь».
Оберег от беды.
Читать раз вслух, раз шепотом, раз про себя.
ЗАТМЕНИЕЧасть первая.
1. В сумрачном лесу.
Туман. Густой, словно кисель, туман окутывает стоящий вокруг глухой тёмный лес, клубится меж покрытых бурым лишайником влажных стволов, плывёт вдоль реки, стелется по заболоченным низинам…
И в моей голове тоже полный туман. Вот какой нынче год? А век?.. Впрочем, не всё ли равно, если я даже себя толком не помню. Хотя имя - кажется, знаю… Смутно припоминаю залитый полуденным солнцем город на холмах, утопающий в зелени лип, орехов и пирамидальных тополей. Там во дворах беспечно играет ребятня, сушится накрахмаленное бельё, да в больших медных тазах варится повидло из чернослива…
А ещё я вижу странные сны (хотя порой мне кажется, что я и не сплю вовсе) и особенно часто тот, где много моря, неба и ветра. Но моё ли это имя, и где такой город, и о чём эти непонятные видения?
Давеча Док с умным видом заявил, что у меня вероятно… Как его?.. Вот, я записал: «Амнезия в результате перенесённого шока». И это, по его мнению, даже хорошо, потому что в прошлом иногда бывает та-ко-е, что его лучше и вовсе не помнить.
Наверно, он прав, но вот у меня ощущение, словно там, позади, я оставил для себя нечто очень важное… а, возможно, так никогда и не нашёл, и это, почему-то не дает покоя. Мне обязательно нужно выяснить кто я, узнать о себе правду… пусть даже и самую ужасную.
Когда я поведал об этом Доку, он задумчиво поскрёб свой отливающий голубизной подбородок и заявил, что если мне так уж это приспичило, то в первую очередь следует заставить работать мозг.
- Как-как? Да почём я знаю?.. Ну, например, можешь что-нибудь нарисовать. Возможно, это подстегнет твое воображение.
Я с сомнением пожал плечами. Док же покопался за пазухой и протянул мне альбом с пачкой карандашей.
- Попробуй, чем черт не шутит!
Чуть подумав, я изобразил на бумаге продолговатый булыжник, к которому пририсовал по бокам пару лопухов.
- И… что это? - оторопел мой наставник.
- Как что? Ванькин огород. Вишь, сплошные сорняки да камни, - объяснил я, с энтузиазмом закрашивая листья фиолетовым цветом.
В это время к нам, нетвёрдо ступая, подошёл и наш добрый хозяин - здешний лесник (заросший щетиной неказистого вида мужик в выгоревшей гимнастерке и в старой фуражке пограничника). Критически оглядев моё творение, он с усмешкой изрёк:
- Непохоже, у нашего Дока уши больше.
«Психолух» с досадой подергал себя за ухо и тут же выдвинул другую идею:
- А попробуй вести дневник (писать, как выяснилось, я всё же умею). Может, это разбудит память.
И вот теперь, следуя этому мудрому совету, я старательно извожу бумагу, благо на чердаке Ванькиной развалюхи нашлась целая стопка чистых тетрадей в клеточку.
Сам же лесник относится к моим занятиям с сомнением и зовёт самогоном «лечиться». Кстати, это он и подобрал меня где-то там, на опушке погружённого в туман и сумрак леса. По его словам, я был в совершенно невменяемом состоянии и всё норовил сунуть ему какие-то монетки, дескать, за беспокойство.
«Да какое, - говорит, - мне беспокойство, ежели от тебя одна только тень и осталась? В чём душа только держится, не пойму».
Хороший он человек, только пьёт сильно. А как наклюкается, достаёт из-за печки какую-то книжку, устраивается на берегу реки, читает и плачет. Я случаем заглянул в текст - писано не по-нашему (называется - я из интереса перерисовал незнакомые буквы: «La divina commedia»*), а про что, спросить так и не решился…
Он же шутки ради городит обо мне всякую чепуху. То я у него из сумасшедшего дома удрал, то от какой-то налоговой полиции здесь скрываюсь, а то вообще - беглый каторжник.
Док, слушая эти байки, лишь посмеивается. Он уже после меня сюда прибился. Утверждает, что по научной надобности, дескать, выслеживает какое-то необычное насекомое и, словно напоказ, ползает по поляне перед домом, размахивая большим сачком и лупой.
С ним давеча такая история приключилась. Мы баньку ладили. (Хозяин её в шутку «чистилищем» называет. Обязательно, говорит, помыться нужно, иначе в рай не пустят). Ванька дров наколол, я воды натаскал из речки, а Док только ценные указания давал, а потом и вовсе со двора смылся - у его букашки, оказывается, гон начался - во как!
Ну, мы с Иваном печь растопили и в парилочку забрались, душу отвести. А тут и Док пожаловал с мочалкой, ржавым тазиком (где только раздобыл?) и голый до неприличия. Мы тоже, конечно, но он как-то особенно: длинный, худющий, лопатки, словно обрубки крыльев, торчат, тело белое, безволосое - в общем, глиста глистой, ей-богу. Я от неожиданности-то рот раскрыл да на раскалённые камни ковш с водой и опрокинул: шипение, пар - ничего не видно, жара такая, что дыхание перехватывает. Мы-то с Ванькой сдюжили, а вот у нашего учёного друга кишка тонка оказалась: заорал, на четвереньки бухнулся и на улицу - только задница в тумане сверкнула… Странный он малый - нашей парилки совсем не уважает.
Ну вот, значит, сижу я себе на трухлявом крылечке и царапаю в тетрадк всякое-разное. Да только, по правде говоря, писать-то здесь не о чем: кругом сплошной туман, в котором едва различимы паром у переправы да обвалившийся плетень огорода, а противоположный берег реки так вообще не виден.
К месту - о пароме (здоровенное такое корыто армейского образца). Я поинтересовался у лесника, зачем он здесь, ведь сюда и дороги-то не проложено. Тот, поигрывая ножичком, снисходительно объяснил, что иногда приходится забредших туристов на другой берег переправлять, на пикник, значит…
Теперь об этом «ножичке». Он широкий и острый как бритва, а вдоль лезвия бороздка идёт, для стока крови. Хозяин заливает, что с этим самым тесаком один на один на пещерного медведя хаживал «и на других гадов», а для убедительности царапины на рукояти демонстрирует.
Чёрт его знает, быть может, и не врёт. Но мне-то от этой информации никакого проку, поскольку ни на какие такие воспоминания она не наводит. Я вот думаю: может, начать свои сны записывать? Там хоть солнышко есть и ветер, а здесь всегда сыро и зябко, лишь мокрицам с червяками да Доку раздолье.
А вот, кстати, и он ползёт c гордо поднятой головой, лёгок на помине. Да и Ванька - леший из «берлоги» выбрался. Свистом подозвал Цербера, чёрного, как закопчённый котелок, пса, и дал тому вылизать свою грязную миску (это так он её «моет», слюна, говорит, у собак стерильная). Потом щелчком выбил из пачки сигарету, прикурил и стал, как обычно, допытываться:
- Ну, Душа неприкаянная, чего навспоминал?
Он приставучий, как репей, и, чтобы поскорее отделаться, я начинаю с ходу сочинять всякие небылицы:
- Пригрезился мне, братцы, странный сон. Как будто я в каком-то балагане. Идёт представление. По ходу действия актёры крушат декорации, орут и дубасят друг друга почем зря, а зрители шуршат фантиками и жуют попкорн.
- Дурнэ спыть - дурнэ сныться, - комментирует лесник мои враки, а Док лишь покусывает сухую травинку и многозначительно улыбается.
- А ещё померещилась огромная чёрная корова, которой все покланяются и человеческие жертвы приносят.
- Ну ты и заливаешь! - восхищается моим враньём Иван, а наш естествоиспытатель по-прежнему отмалчивается. Это равнодушие к моему устному творчеству начинает злить, и я, чтобы хоть как-то его поддеть, с невинным видом сообщаю:
- Сдаётся, Док, что я и тебя видел в том сне - во фраке и при бабочке (брови жуковеда лезут вверх). Ты взмахнул дирижёрской палочкой, и солнце померкло, и день превратился в ночь, и вода стала…
- А на голове у меня, случаем этих… рогов не было? - цедит лысый, словно колено, натуралист, и его нестандартные уши краснеют.
- Да будет вам! - примиряюще говорит Иван, и мы надолго умолкаем.
- Слышь, Док, ты ведь что-то обо мне знаешь? - наконец задаю я давно мучающий меня вопрос.
- От тебя ничего не скроешь, товарищ, - обречённо вздыхает он, - слушай (наконец-то! - я подаюсь вперёд, сердце замирает):
- До недавних пор ты торговал арбузами на базаре. Был четырежды женат. У тебя семеро законных детей, двое из которых точно твои, и один ребёнок от любовницы. Кстати, славный такой малыш, на тебя похож,… только чёрненький. Здесь прячешься от алиментов.
- Постой-постой, - с негодованием перебиваю его, - это не моя биография!
- Разве? - неискренне удивляется Док, и его асимметрично посаженные глаза начинают попеременно моргать. - Так, может, я всё это выдумал?
- Конечно!
- Ладно, не хочешь иметь четырех жен - и не надо, настаивать не буду, - подозрительно быстро соглашается он. - Каждый сам пишет свою судьбу. Так что давай сочиняй, не стесняйся, отпусти воображение.
И я его отпустил…
*
Каменная равнина мерцала в неверном свете луны. Загадочно меняя перспективу, горизонт кромсали далёкие молнии. Реальность переплеталась с вымыслом, фантазия соперничала с правдой. Простирающийся предо мной пейзаж казался странным, непонятным, тревожным. Он мог бы даже понравиться, если б не выглядел столь безжизненным.
Я решил тут же исправить это упущение. Мысленно перебрав свои старые задумки, остановился на «Лодочнике». Мне уже давно хотелось поближе познакомиться с этим загадочным персонажем, и я принялся вспоминать детали разработанной когда-то композиции. Словно из тумана выплыла картинка: глубокое, чёрное, будто перевёрнутое, ночное небо, озеро, белая лошадь, бегущая по его берегу, и закутанная в плащ долговязая фигура на корме утлой лодчонки…
Неожиданно, заставив вздрогнуть, до меня, словно эхом из другого измерения, донёсся мужской голос:
«Так продолжаться больше не может! Решай: или я - или он!»
На это требование откликнулось женское вкрадчивое меццо-сопрано:
«Я не хотела принести тебе столько страданий. Прости меня за всё!»
Снова мужской баритон:
«Без тебя невыносимо! Да я с ума сойду! Сколько можно ждать?»
И опять женский голос:
«Я обещаю: ещё немного, и мы будем вместе…»
Я завертел головой, стараясь обнаружить источник звуков, но вскоре сообразил, что незаметно для себя с сюжета картины переключился на события личной жизни и сам же вслух, к тому же на два голоса, подаю эти, словно из давно набившего оскомину водевиля, реплики. Только успел порадоваться, что вокруг по-прежнему нет ни души, в отличие от многолюдных улиц родного города (где такое со мной тоже случалось), как тут же обнаружил, что уже некоторое время шагаю по глубокому следу, оставленному гусеницами какой-то тяжёлой машины. Я уж было собрался не на шутку рассердиться на незваного гостя за порчу девственного ландшафта моего сокровенного Мира, как дорогу мне преградил глубокий обрыв, и я едва с него не сорвался…
*
Исписав всякой ерундой целую стопку тетрадей, но так ничего и не вспомнив, я упросил Дока поглядеть мои каракули в тайной надежде, что он-то уж сумеет их правильно истолковать.
Мы устроились на ржавой палубе парома. Кругом стоял туман. За бортом слышалось громкое журчание воды. В ожидании своего «приговора», я крутил ручку настройки старенького Ванькиного приёмника, но из его динамика раздавались лишь треск разрядов да невнятное бормотание.
- Тэ-эк, тэ-эк, тэ-эк… ну это, положим, я уже где-то слышал… а здесь, чувствуется, писано с натуры… а тут чистой воды фантазия… - бурчал себе под нос новоявленный «критик», бегло просматривая мои записи. - В общем, по всему выходит, старичок, что ты у нас, того… творческая личность.
Я обречённо вздохнул, зачем-то вывел на чистом листочке слово «творческая» и стал украшать его затейливыми завитушками.
- Да, вот ещё что: в твоём… э-э-э сочинении уж слишком много уделяется внимания пьянкам и бабам, так, знаешь ли, никакого здоровья не хватит.
«Интересно, откуда он это взял?» - изумился я, но на всякий случай начертал рядом: «бабы» и «пьянка».
- Так что могу обрадовать: судя по всему, у тебя ярко выраженное раздвоение личности и неврастения на сексуальной почве, - поставил окончательный диагноз мой «психиатр».
Я брякнул откуда-то всплывшую фразу:
- От сумасшествия до гениальности всего один шаг.
Док хмыкнул:
- С такими ошибками в правописании гениальность тебе точно не грозит.