Сергей Сафиулин Власть призраков

Братья Смешариковы несколько лет бились за правду, но были окончательно изгнаны из археологического сообщества. Уже тогда они пришли к выводу, возможно, что к ошибочному, но он закрепился в их сознании навсегда. Этот вывод состоял в том, что в мире существует две науки.

Одна - для элит. Ради своего обогащения власть имущие погружены в мистику, используя тайные знания и ритуалы древних жрецов, другая наука – для всех остальных. Смешариковы называли её грубо: «Наука для быдла». Но в этой грубости они созерцали истину. Поскольку под «быдлом» они понимали «лишних людей», от которых хотят избавиться элиты, искусственно создавая такие условия, при которых подавляющее большинство уходит из жизни слишком рано.

Братья Смешариковы долго искали новую работу. Но мир, словно ополчился на них за противостояние с фундаментальной наукой и новую работу никак не давал. Близнецам приходилось копать свежие ямы для могил на местном кладбище. Но делали они это редко. Слишком высока конкуренция в местах вечного упокоения. За любую вакансию (для живых и мёртвых) здесь идет ожесточенная борьба.

Потеряв всякую надежду на то, что их открытие будет по достоинству оценено, братья стали ужасно пить. С этого момента у них всё покатилось по наклонной. Проблемы с алкоголем стали причиной ссор в семьях и привели к разводу. Потом братья по пьяной лавочке подписали какую-то бумагу и лишились жилья.

Апофеозом их несчастий стал случай, когда они, напившись до чёртиков, бросились с топором и лопатой на похоронную процессию, приняв вереницу людей в тёмных одеяниях за туловище гигантской чёрной гадюки.

Похоронная процессия разом охнула, люди закричали и бросились врассыпную. После этого по городу поползли упорные слухи, будто бы братья Смешариковы порубили на куски гроб с покойником и не пощадили его живых родственников. На самом деле никаких жертв не было, если, конечно, не считать порубленные на куски кладбищенские деревья.

Однако резонанс в городе был таким, что медицинская комиссия в срочном порядке произвела психиатрическое освидетельствование близнецов и, конечно же, не без давления общественности, суд признал их нуждающимися в лечении и недобровольной госпитализации…

… - А я вот конфет не ел. - мечтательно произнес Моня, после реплики о конфетах братьев Смешариковых. Моня продолжал пускать слюни:

- Ни в красочной обертке не ел, ни в красивой, ни без обертки, ни с дерьмом. В нашей индейской культуре не принято есть конфет.

- Без конфет твоё племя существовало веками и существует до сих пор. Ты главное, Моня, не давай индейцам своего племени откушать нашего хлеба, а то они вымрут окончательно и бесповоротно, - воскликнул Анискин, - Нынешний хлеб всему смерть, а не голова! Это я тебе как потомок династии хлебопёков и булочников говорю. Говорю серьёзно и рассудительно!

- Поддерживаю и повинуюсь! – послышался шепот Костика Тряпки, - Мы, генетики, всё полезное из муки удалили, чтобы она не портилась и приносила большие прибыли. Я ведь из-за этого стыд потерял и превратился в пальму.

- Ты, Костик, стыд потерял и превратился в пальму, потому что увлекся португальским портвейном. А всё португальское пойло превращает человека в овощ, фрукт, или в пальму, - сказал Анискин, словно отрезал.

Анискин со школы презрительно относился к портвейну. И этому были веские основания. Учась в начальных классах, он договорился с двумя своими сверстниками экономить деньги на обеды, чтобы, скопив нужную сумму, купить популярный тогда портвейн, уважительно именуемый в народе: «три топора».

Сэкономленные средства они передали деду одного из приятелей, который охотно купил им крепкого вина, получив бесплатно за услугу идентичную бутылку бормотухи.

Приняв на грудь по три заполненных доверху граненных стакана ядерной сладко-спиртовой смеси, которая моментально всасывалась в кровь, школьники немного повеселились, а затем, почувствовав усталость, разошлись по квартирам. Благо, что жили они в одном подъезде, а пили рядом с домом, под высоким деревянным забором за кустом, закусывая плавленными сырками, которые как снедь к портвейну не подошла. Портвейн с плавлеными сырками вызывал отвращение уже после второго выпитого стакана. Но это еще можно было пережить, в отличие от другого.

Сверстники-собутыльники Анискина так и не проснулись поутру, уйдя в мир иной, а его самого ночью забрала «Скорая» со страшным отравлением.

Он несколько дней пролежал в реанимации, впав в алкогольную кому. И немудрено. Школьники в четыре раза превысили допустимую дозу поглощенного спирта на массу тела. Поэтому каким образом выжил Анискин до сих пор остается загадкой.

Судебные органы посадили деда, который купил алкоголь школьникам. Он самолично пришел с повинной после потери внука. А для Анискина с того времени «портвейн стал табу» - как поется в одной песне. Он с отвращением смотрел и на любой другой крепкий напиток.

Однако, жизнь внесла свои коррективы.

Анискин впал в немилость начальству хлебозавода, поскольку упорно критиковал качество муки. Она действительно с каждым годом становилась всё хуже, ведь для сохранности муки производители стали добавлять в неё много разных вредных веществ.

Когда государственные хлебозаводы перешли в руки частных владельцев – Анискина погнали с работы «поганой метлой». Он попытался устроиться на другой хлебозавод, но все предприниматели города, занимающиеся хлебобулочным производством, о нем знали и не допускали его даже до собеседования.

Он написал письмо градоначальнику, с просьбой разобраться в ситуации и помочь ему в трудоустройстве. Самое смешное, что объявлений с вакансиями пекарей было много. Однако, новый градоначальник по имени Серик Сидорович Кошкин перенаправил письмо в департамент трудоустройства. Представители этого департамента, в свою очередь, ответили, что приказывать частным предпринимателям они не вправе. Зато в городе есть добрая сотня тысяч других вакансий, которые могли бы ему подойти.

Анискин стал разбираться и выяснил, что это очередной обман чиновников. Никаких реальных вакансий на заводах и фабриках не существовало, по причине того, что эти заводы и фабрики были лишь на бумаге. А продукцию, которую они якобы выпускали, закупали в других странах, наклеивая лишь отечественные ярлычки. В общем, работы в городе, по сути, не было никакой, не считая сферы услуг: «подай- принеси-помой-подмети». Зато во всех средствах массовой информации чиновники трубили о невероятно низкой безработице, чрезвычайно высокой зарплате и прочих великих достижениях.

Всеобщее очковтирательство, сплошное разочарование, ощущение пустоты и собственной ненужности привели к тому, что Анискин потянулся к рюмке.

В доме хранился старинный самогонный аппарат. Несмотря на старость он работал исправно. Все стеклянные и пластиковые ёмкости в доме Анискина стали заполняться огненной жидкостью. Сам процесс самогоноварения позволял изгою-хлебопёку отвлечься от печальных мыслей.

Но беда, как обычно, пришла, откуда не ждали.

Однажды на дегустацию самогона заглянул его сосед по лестничной клетке. Всё шло чинно и благородно. Вначале они производили визуальный осмотр жидкости в стеклянных бокалах, исследуя степень мутности и осадка. Затем подносили бокалы к носу, давая оценку аромата «на нюх». Потом они чокались, выпивали, закусывали малосольными огурцами и рассуждали о крепости, плотности, кислотности жидкости и послевкусии.

Дегустируя четвертый бокал, сосед вдруг выразил недовольство:

- Вот эту партию напитка, я бы забраковал.

- Это почему же? – спросил Анискин.

- Чувствуешь резкое, обжигающее ощущение по всему рту и горлу?

- Нисколечко. Такой же вкус, как из предыдущего бокала.

- Ну, ты мне, говоришь. Явно обжигает. А это признак содержания нехороших примесей.

- Это признак высокой крепости, - возразил Анискин, - а еще это признак того, что тебе уже домой пора.

На эти слова сосед явно обиделся, стал закипать.

В общем, дело закончилось дракой, причём не банальной дракой, а с туристическими топориками. Их на кухонной стене висело с добрый десяток. Анискин обожал турпоходы и много лет собирал туристическую утварь, от посуды до инструментов, включая складные лопаты, пилы, мачете и топорики.

Во время драки Анискин чудом не пострадал, если не считать разорванной на нем одежды. А вот сосед в пылу жестокой борьбы лишился большого, указательного и среднего пальца на правой руке. Он потерял сознание при виде хлынувшей крови.

Анискин не растерялся. Как опытный турист он умел оказывать первую медицинскую помощь. Перебинтовав руку, он подобрал лежащие на полу пальцы соседа, положил их в полиэтиленовый мешок и наполнил пакет льдом, который в его холодильнике был всегда. Его Анискин обычно бросал в джин собственного приготовления, когда потягивал напиток темными зимними вечерами.

«Скорая помощь» подоспела вовремя. В больнице беспалому пациенту пришили отрезанные конечности и руку спасли. Но для соседа Анискин навсегда остался врагом, а поножовщина не прошла мимо правоохранительных органов. Его чуть не посадили в тюрьму. Однако после долгих разбирательств медкомиссия пришла к выводу, что Анискину необходимо по-человечески помочь, чтобы вернуть ему ясность ума и успокоить его нервную систему.

… Сейчас, находясь в палате лечебницы и упрекая Костика в былых пристрастиях к портвейну, Анискину показалось, что новичок на кровати, еще минуту назад дрожавший под одеялом – уже не дышит. Анискин обратился к Толику «Всевидящему оку».

- Послушай Толя, а наш «Премудрый пескарь» случаем не того?

- Чего того? – Толик взял одеяло со своей кровати и бережно накрыл им незнакомца:

- Если к утру не испустит дух, то выживет.

- А если испустит? – поинтересовался Моня.

Доброжелательному читателю может показаться, что Моня Плешивый задал наивный вопрос. Вот только всю свою сознательную жизнь Моня не был наивным человеком. Он был блестящим историком: глубоко знал предмет, мастерски работал с источниками, умело и доступно излагал материал. При этом Моня никогда не появлялся на публике подшофе.

Он пил понемногу, в свободное от школы время, обычно на ночь, но – регулярно. Однако такая регулярность привела к тому, что Моня стал алкоголиком, пусть тихим, скрытым от глаз общества, но всё же алкоголиком. А таким билет заказан – рано или поздно они становятся пациентами душеспасительных лечебниц.

Судьба распорядилась так, что Моня оказался в стенах одной из них скорее рано, чем поздно. И поводом этому стал громкий случай.

Один из незнакомых ему учеников, тринадцатилетний подросток, подошел к нему во время перемены и со всей силы ударил его молотком по голове. Школьнику за это ничего не было, его лишь пожурили на всякий случай, а Моня вскоре оклемался. Удар хоть и не был смертельным, но после того случая Моня впал в детство, память его стала никудышной, он многое забыл и превратился в наивного старичка, получив направление в ментальный госпиталь, где в его голове возникла навязчивая уверенность, что он всю жизнь был вождём индейского племени делаваров.

- А если он испустит свой дух? – повторил свой вопрос Моня.

- А если испустит, то попадет в те миры, в которые заслужил попасть, - ответил Толик «Всевидящее око».

- Расскажи про эти миры, ты же там побывал, - жалобно попросил Костик Тряпка, который присел на пол, вообразив, что он мощная корневая система масличной пальмы, прикрывшая от ночной прохлады толстый ствол.

- Ну, если просите, тогда слушайте, братцы.

При слове «слушайте» однопалатники живо отошли от новичка и легли на свои койки. В эту же самую минуту погас свет, что означало «отбой». В окно сквозь металлическую решетку поглядывала полная Луна, словно тоже пыталась послушать Толика, который начал рассказ:

- Есть такая планета под названием Яабулог. Её вы не найдете на звездном небе. Она невидима человеческому глазу. Но она существует рядом с нами, на расстоянии вытянутой руки. Она не отражает свет. Она не подчиняется законам физики, которыми привыкли оперировать ученые. Она существует в складках пространства…

- На ней обитают духи наши предков? – спросил Костик Тряпка.

- И на ней тоже, поскольку ландшафт Яабулога соткан из воспоминаний, из эха голосов, тепла рук, пеленающих нас в детстве. А время там течет не как у нас. Там время – это ботанический сад. Каждый добрый поступок на Земле, каждое доброе слово превращается там в прекрасный цветок.

- А каждый плохой поступок и плохое слово?

- Любая скверна, просачиваясь сквозь слои реальности, материализуется там в виде монстров, существ, сотканных из чёрного дыма. Они похожи на извивающихся многоголовых змей, но могут принимать разные обличья, какие захотят. Духи предков вынуждены сражаться с ними. Это их вечная невидимая война.

- Но как тебе удается там бывать? – продолжал вопрошать Костик Тряпка.

- О, это удивительная история. Давным-давно, еще будучи студентом первого института я познакомился с магистром чёрной магии и колдовства. Нет, официально он значился как профессор, который исследовал народное творчество: сказки, былины, фольклор. Но наше тесное общение с ним, наше тесное общение с ним, наше тесное…

- Что ваше тесное общение с ним? – не выдержал Моня.

- Подожди, Моня. Отложим эту историю на потом. Я увидел, что этот магистр захватил душу одной прекрасной незнакомки. Он ей преподает в институте, также как и мне преподавал когда-то. Я должен побывать там. Похоже произойдет новое несчастье… Все считаем про себя до десяти. Я улетаю до утра. А вам всем спать!..