Сергей Подземный Сталь и Лёд

—Дышит... если это вообще можно назвать дыханием, — ответил один из мужчин, и Калеб увидел сквозь щель, как тот брезгливо и часто вытирает руки о свою рубаху, словно пытаясь избавиться от невидимой заразы. — Мы нашли его у Черного ручья. Он лежал лицом вниз около воды.

— Скорее всего не выживет, — раздался надтреснутый, но удивительно четкий голос деда Махея. Старик подошел ближе ко всей группе, опираясь на свою узловатую клюку. Его подслеповатые глаза, казалось, видели в этот момент гораздо больше и глубже, чем все остальные зрячие. — Болезнь не просто коснулась его тела снаружи. Глядите на его вены.

Мужчины, преодолевая брезгливость и сковывающий страх, потащили несчастного Берга к массивному строению в центре Суходола. Отец шел следом за ними, сжимая топорище. Калеб видел, как отец на мгновение остановился, обернулся и посмотрел в сторону своего дома — прямо в ту самую узкую щель в ставнях, через которую за ним наблюдал мальчик. В этом коротком взгляде плотника не было страха за собственную жизнь, в нем читалась только бесконечная, черная, как сама бездна, обречённость.

Едва Элвин переступил порог дома, грохнув тяжелыми дубовыми засовами, тишина внутри избы стала почти осязаемой — она давила на барабанные перепонки. Отец больше не брался за свои инструменты, не пытался что-то чинить или укреплять. Он просто тяжело опустился на скамью за столом, положив свои огромные, изрезанные глубокими мозолями ладони перед собой, и замер, уставившись на крошечный, пляшущий язычок пламени в масляной лампе. В его глазах отражался этот единственный огонек — последняя искра разума в мире, который стремительно и неотвратимо погружался в безумие.

Калеб пристроился на своей узкой лежанке в углу, стараясь не шевелиться и даже не дышать слишком громко. Он чувствовал, как в доме, вопреки заделанным щелям и заколоченным окнам, нарастает странное, давление. Из общинного сарая, где заперли несчастного Берга, начали доноситься звуки, которые невозможно было спутать ни с какими природными шумами. Это не были крики боли, мольбы о помощи или человеческий плач. Это были удары — глухие, ритмичные, лишенные всякой человеческой усталости. Словно тяжелый, набитый мокрым песком мешок с огромной силой ударяли о каменную стену.

— Он пытается выйти, Элвин, — прошептала Элина. Она сидела на полу у самых ног мужа, обхватив свои плечи руками и мелко раскачиваясь из стороны в сторону. — Ты слышишь? Этот звук... он бьется всем телом.

— Это уже давно не Берг, — голос плотника был сухим и плоским, как старый пергамент, найденный в руинах. — он умер еще три часа назад, когда он лежал у Черного ручья. Сейчас его телом управляет болезнь. Он будет биться о ту дверь до тех пор, пока дубовые доски не треснут или пока его собственный череп не превратится в костяную крошку. У Тьмы нет жалости к своим инструментам, Элина. Для неё Берг — всего лишь таран, направленный в нашу сторону.

Мальчик прижал ладони к ушам, пытаясь отгородиться от этих звуков, но они просачивались сквозь пальцы. Он живо представлял себе Берга — их доброго соседа, который прошлым летом, когда Тракт еще не был таким опасным, подарил Калебу самодельную деревянную свистульку. Серая немочь не понаслышке была известна в западных провинциях: кожа становится сухой и ломкой, как пергамент, а потом наступает безумие.

Резкий запах озона начал медленно просачиваться в дом. Он был колючим, вызывающим жжение в ноздрях и странный, тревожный привкус на языке, от которого хотелось постоянно сглатывать. Для Калеба этот запах навсегда стал запахом смерти еще до того, как он увидел первого настоящего мертвеца. Мальчик почувствовал, как его желудок сжимается в тугой, болезненный узел, а во рту становится сухо.

— Пахнет грозой, отец, — тихо, одними губами произнес он, не сводя глаз с профиля Элвина.

Элвин вздрогнул, словно его ударили, и медленно повернул голову к сыну.

— Нет, Калеб, гроза на полях Аграрии приносит жизнь и очищение. Этот же запах приносит только пустоту и холод. Помнишь, что я говорил тебе про подпол? — Голос отца стал жестким, приказным. — Иди немедленно и проверь, всё ли там готово, принеси туда ту флягу с водой, что стоит в сенях. И мешок с сухарями, живо!

Калеб послушно сполз с кровати, стараясь не издавать лишних звуков. Он подошел к тяжелому люку в полу кухни, который они с отцом укрепляли на прошлой неделе; из открывшейся темноты подпола пахнуло привычной сыростью, землей и старой картошкой — земными, понятными запахами, которые сейчас казались мальчику самыми спасительными на свете. Он спустился вниз по шаткой деревянной лестнице. Это было место, где он должен был затаиться, в случае опасности. Он разложил шерстяное одеяло в самом дальнем и темном углу, за массивной дубовой кадкой, в которой когда-то была квашеная капуста. Здесь было тесно, холодно и тихо. Вернувшись наверх, он застал родителей в странном, застывшем напряжении. Отец стоял у заколоченного окна, приоткрыв одну из створок ставней. Мать стояла прямо за его спиной, вцепившись побелевшими пальцами в рубаху мужа. Её губы беззвучно шевелились, произнося слова молитвы Богам-Близнецам, в которых уже не было веры.

— Гляди, Элвин... там, на дальнем холме... — прошептала она, указывая дрожащей рукой в сторону горизонта.

Калеб подошел ближе и, затаив дыхание, выглянул в приоткрытую створку. Там, где Тракт Роз уходил на север, внезапно появились огни. Это не были рыжие, коптящие факелы беженцев или костры мародеров — те горели неровно. Эти огни были иными. Белые, мертвенно-холодные точки Света, которые не колебались под порывами ветра. Они двигались в строгом порядке, ровной линией, буквально разрезая туман.

— Орден... — выдохнул Элвин. В его голосе смешались дикая надежда и такая же глубокая обреченность. — Разъезд паладинов.

— Значит, мы действительно спасены? — в глазах Элины на мгновение вспыхнула безумная, почти лихорадочная радость.

— Спасены?! — возможно, — отец резко закрыл ставню и с грохотом опустил тяжелый железный засов, отсекая свет. — Но паладины Ордена не лечат больных и не утешают вдов. Они зачищают очаги тьмы. Если этот отряд возглавляет Инквизитор и он решит, что Суходол пропитан ей слишком глубоко, он просто отдаст приказ сжечь деревню дотла. Для них чистота территории и безопасность Тракта несоизмеримо важнее жизней тех десяти семей, что здесь доживают свой век.

Спустя пару часов звук ритмичных ударов из общинного сарая внезапно, прекратился. Наступила тишина настолько плотная и звенящая, что она была во сто крат страшнее любого самого жуткого шума. Калеб почувствовал, как по его позвоночнику пробежали ледяные мурашки, а волосы на затылке встали дыбом. В этой мертвой тишине он отчетливо услышал, шаги снаружи, совсем рядом с их крыльцом. Шаги были тяжелыми.

— Они уже здесь, — Элвин перехватил свой тяжелый плотницкий топор обеими руками, его мышцы на предплечьях вздулись. Внезапно в дверь дома постучали. Это не был ломящийся в безумии мертвец, который разносит доски. Стук был коротким, властным, металлическим и размеренным. Словно по дереву трижды ударили тяжелой латной рукавицей.

— Именем Ордена Очищающего Пламени! Немедленно открывайте! Плановая проверка на наличие серой немочи! — голос снаружи был полностью лишен человеческих интонаций, он звучал как скрежет заточенного металла о холодный камень.

Отец и мать испуганно переглянулись. Элвин, медленно, не делая резких движений, подошел к двери, не выпуская топора из правой руки; левой отодвинул массивные засовы. На пороге возникла фигура, которая навсегда, запечатлелась в памяти Калеба. Это был младший Брат Ордена — еще не посвященный в паладины, но уже переставший быть обычным человеком. На нем был длинный серый холщовый плащ поверх тяжелой кольчуги, а лицо полностью скрывал шлем, в глубокой тени которого виднелись лишь холодные, немигающие глаза. В руках он держал копье.

За спиной воина, в сером колышущемся тумане улицы, Калеб разглядел еще нескольких младших Братьев, а также всадников. Они сидели на массивных боевых конях, целиком закованных в доспехи, и их белые плащи с эмблемой пылающего солнца тускло светились в наступающих сумерках. В самом центре этой группы возвышался Инквизитор: его доспех был вороненым, покрытым сложной вязью светящихся синих рун, а за спиной тяжело развевался плащ цвета запекшейся крови. Он не смотрел на людей — его взгляд был направлен куда-то сквозь дома, в сторону темной стены Игольчатого леса, словно он видел там нечто, недоступное зрению простых смертных.

— Это все находящиеся в доме? — спросил воин, бесцеремонно заходя внутрь. Он не просил разрешения, он просто вошёл, мгновенно впуская в тесную комнату колючий холод.

— Да, господин... — Элвин медленно опустил топор, склонив голову в жесте вынужденного почтения. — Я — Элвин Варт. Это моя жена Элина и мой сын Калеб, мы верные подданные Империи.

Воин полностью проигнорировал представление и слова о верности. Он медленно поднял правую руку, и в его ладони внезапно вспыхнул маленький, идеально ограненный кристалл. Воин прошел мимо отца к матери, затем приблизился к Калебу; кристалл в его руке оставался прозрачным и чистым.

— Эти чисты, — коротко и беспристрастно бросил воин, оборачиваясь к открытой двери. — Капитан, в этом доме признаков болезни не выявлено.

Один из всадников едва заметно кивнул воину. Инквизитор , тоже повернул голову. Его лицо было открытым — холодное, застывшее, оно казалось высеченным из того же камня, из которого строились неприступные стены цитадели Очищения. Его глаза, на мгновение остановились на рыжих волосах Калеба. Мальчик почувствовал, как под этим ледяным, пронизывающим взглядом его воля превращается в ничто; ему показалось, что Инквизитор видит его насквозь — видит его ночной страх, его надежду и даже деревянный амулет, спрятанный под рубахой на груди. Калеб замер, боясь сделать даже мизерный вдох, но Инквизитор спустя долгое мгновение снова отвернулся к лесу.

— Господин инквизитор, — произнес сержант Хельг. — Нам доложили, что в том общинном строении справа находится активный носитель болезни.

— Немедленно приступить к процедуре полной проверки жителей, всех собрать в центре деревни. Любое сопротивление подавлять сталью без тени сомнения, — приказал инквизитор.

— Будет исполнено, господин, — глухо отозвался сержант из тумана. — Вы слышали приказ! — прокричал он — выгоняйте всех наружу!

Воин, стоящий в доме, грубо толкнул Элвина в плечо древком копья.

— Всем немедленно выйти на улицу! Живо! Любой, оставшийся внутри помещения, будет признан заражённым и сожжен вместе со всем поселением. У вас есть ровно тридцать секунд.

Калеб судорожно схватил мать за холодную руку, они вышли на крыльцо, и мальчик ахнул. Повсюду сновали воины в серых плащах — Младшие братья. Они безжалостно выламывали двери, вытаскивая полуодетых, рыдающих от ужаса людей и сгоняли их всех к центру деревни, у общественного колодца уже выстроилась длинная очередь из напуганных жителей под надзором конных паладинов. Дед Махей стоял чуть в стороне, прислонившись к каменному срубу, его лицо было абсолютно спокойным и отрешенным, словно он заранее знал что это произойдёт.

Но самое страшное и завораживающее происходило у общинного сарая. Двое Братьев методично обливали бревенчатые стены строения густой угольно-черной жидкостью. Изнутри сарая донесся новый, неслыханный ранее звук. Это не был удар тела о дверь. Это был вой. Высокий, вибрирующий, звук, от которого у Калеба мгновенно заложило уши. Это выл не сосед Берг. Это выла сама Тьма, запертая в его умирающем теле.

В этот самый момент небо над Игольчатым лесом окончательно почернело, и на самой окраине деревни Калеб увидел первую отчетливую тень, отделившуюся от вековых елей; это была не обычная нежить. Это было нечто гораздо более древнее, массивное и голодное, чем любой «пустой», когда-либо заходивший в эти земли.

Воздух казалось стал настолько плотным, что каждый вдох давался с трудом, оставляя в легких едкий привкус озона. Инквизитор, до этого неподвижно сидевший на своем массивном коне, внезапно выпрямился. Его вороненый доспех вспыхнул ярко-синим сиянием рун.

— Всем занять оборону! — голос Инквизитора был похож, на удар тяжелого колокола. — Младшие братья — поднять щиты!

Калеб почувствовал, как огромная ладонь отца сжала его плечо так сильно, что он едва не вскрикнул от боли. Элвин смотрел не на Инквизитора и не на «Древнего». Его взгляд был устремлен в сторону дома, который стоял на самой окраине, ближе всего к лесу; там, в сумерках, уже начали появляться десятки других теней — обычных «пустых», которые двигались жуткими ломаными движениями, подчиняясь воле своего вожака.

— Бежим, — коротко и хрипло бросил отец.

Плотник подхватил Калеба под мышку, второй рукой схватил Элину за запястье и рванул прочь. Вокруг них мир окончательно сорвался с петель. Сержант Хельг взмахнул своим клинком, и Братья бросили первые факелы в общинный сарай. Здание вспыхнуло мгновенно, но пламя не было рыжим или золотистым. Оно было ослепительно белым, почти прозрачным — химический огонь Ордена, пожирающий не только древесину, но и саму структуру тьмы. Изнутри сарая донесся последний визг Берга, который тут же сменился грохотом разлетающихся в щепки дубовых досок. То, что вырвалось из пламени, уже не имело формы человека; это был живой белый факел.

— К бою! — проревел Хельг.

Варты добежали до своей избы в тот момент, когда первые «пустые» достигли окраинных домов. Элвин буквально зашвырнул сына и жену внутрь и с грохотом захлопнул дверь, мгновенно опуская все три тяжелых засова, которые он так тщательно подгонял утром. Внутри избы было темно и пахло сухой сосной, но этот запах уже не приносил покоя.

Снаружи разгоралась битва: паладины и младшие братья уничтожали «пустых» с мастерством, которого простым людям достичь было практически невозможно. Но мертвецов было слишком много. Они лезли по крышам, проламывали ветхие стены, вгрызались в щели доспехов младших братьев, державших пеший строй вокруг конницы.

— В подпол! Живо! — Элвин схватил топор, стоявший у двери. — Орден не удержит деревню. Древний идет сюда. Калеб, помнишь, что я говорил? Сиди тихо. И не смей выходить, даже если дом начнет рушиться.

Мать, плача, открыла тяжелый люк в полу кухни. Калеб нырнул в темноту подпола, чувствуя, как холодный воздух погреба обнимает его тело. Элвин стоял сверху, его огромная тень нависала над ними, закрывая скудный свет лампы.

—Мама, папа, а вы? — позвал Калеб, и его голос сорвался на плач. — Там места много!

Отец посмотрел на него. В его глазах, обычно суровых и сосредоточенных на работе, Калеб увидел нечто похожее на нежность, смешанную с решимостью.

— Кто-то должен задвинуть стол на люк, сын. К тому же один человек излучает меньше жизненного тепла, на которое реагируют «пустые». Ты — Варт, ты, наше наследие, постарайся выжить и не потерять себя в этом мире.

Крышка люка захлопнулась с тяжелым, стуком. Сверху послышался натужный скрежет — отец задвигал массивный дубовый стол на место. Затем раздались его быстрые, четкие шаги в сторону сеней, звук проверяемого засова и... тишина, страшная, гнетущая тишина.

Калеб сидел в кромешной тьме. В подполе пахло картофельной гнилью и сырой землей. Мальчик зажмурился, пытаясь представить, что он всё еще спит и ему снится кошмар, но звуки сверху не дали обмануть разум.

Дверь вылетела внутрь дома с жутким грохотом — засовы оказались бесполезны против нечеловеческой мощи монстра, «Древний» ворвался в дом.

Элвин бросился на вперёд. Калеб услышал удар топора — звонкий, металлический, словно отец ударил по наковальне; следом Калеб услышал, как отец издал короткий, захлебывающийся стон, который тут же перешел в бульканье, а через секунду раздался вскрик матери, резкий и оборвавшийся почти мгновенно.

Мертвец постоял еще секунду, словно прислушиваясь к последним искрам тепла. Затем он медленно подошел к столу, который накрывал люк. Калеб затаил дыхание, боясь, что даже стук сердца выдаст его. Он видел сквозь узкую щель в досках, как монстр остановился прямо над его головой; запах озона стал невыносимым, вызывая тошноту и металлический привкус на языке.

В этот момент деревянный амулет на груди Калеба, о котором он совсем забыл, внезапно раскалился прямо под рубахой, нестерпимо обжигая кожу. «Древний» постоял ещё мгновение, как будто прислушиваясь, после чего монстр развернулся и круша всё на своем пути, выскочил из дома наружу.

Тишина вернулась в дом Вартов, но это была тишина кладбища. Калеб сидел в темноте, прижимая к груди амулет, который медленно остывал; и беззвучно плакал.

Спустя несколько часов, когда небо над горизонтом начало приобретать грязный, серый оттенок рассвета, Калеб медленно поднялся. Его ноги затекли, а одежда прилипла к телу от холодного пота. Мальчик подошел к лестнице и начал толкать тяжелую крышку люка. Стол, видимо, был сдвинут «Древним», потому что крышка поддалась.

Калеб выбрался в комнату, дом был разорён. Всё, что было дорого его семье — посуда с голубыми цветами, книги , инструменты — было либо разбито, либо валялось в беспорядке. В центре кухни лежал отец: в его груди зияла страшная рваная рана, а глаза были широко открыты, но в них не было ужаса — только спокойная твердость человека, выполнившего свой последний, самый главный долг. Тело матери валялось изломанной куклой в углу, куда его отбросило после чудовищной силы удара, снёсшего ей половину черепа. В этот момент внутри Калеба что-то надломилось, мир для него прекратил своё существование, а разум заволокла пелена холодной, чистой, как родниковая вода, ненависти.

Он вышел на порог, Орден выстоял но Суходол был разрушен: там, где раньше были дома соседей, теперь курились серые пепелища. В центре деревни паладины складывали огромный костёр, к которому подтаскивали тела «пустых» и павших. Битва дорого обошлась отряду: несколько младших братьев и один паладин, освобождённые от снаряжения квартирмейстером, лежали рядом с жителями деревни. Воины Ордена готовились отдать последние почести павшим в этой бессмысленной бойне.

Калеб сделал первый шаг по направлению к Тракту Роз. Он шел по грязи, не чувствуя холода и не обращая внимания на происходящее вокруг. Паладины нагнали одинокую фигурку на дороге у самого выезда из деревни; сержант Хельг осадил коня, подняв забрало.

— Гляди-ка, — бросил он напарнику, указывая на рыжего мальчика, идущего сквозь туман. — Сектор 14 выдал нам единицу «имущества». И, судя по взгляду, этот материал будет покрепче многих.

Паладин спрыгнул с коня. Калеб остановился, глядя на воина снизу вверх; в его глазах не было мольбы о спасении, в них горел огонь, способный спалить этот мир дотла.