Сергей Подземный Сталь и Лёд

Пролог: Эпоха пепла

Империя людей умирает. Это не та быстрая и милосердная смерть от удара меча, которую воспевают в пафосных героических балладах бродячие музыканты. Это медленное, зловонное и мучительное гниение заживо, когда плоть цивилизации отваливается кусками, обнажая почерневшие кости старых законов и традиций.

Золотой град, сердце Империи, всё еще возвышается над центральными равнинами Аурелии, но его блеск потускнел. Его высокие стены, воздвигнутые величайшими зодчими прошлого, покрыты сетью трещин, которые замазывают дешёвым раствором, а в богатых кварталах запах дорогих благовоний не может скрыть тяжелый дух безнадёжности. Император, чьё имя когда-то произносили с искренним благоговением, остается суровым и стойким, словно старая статуя, которую забыли снести. Он — символ былой власти, человек железной, но надломленной воли. Его указы становятся всё более жестокими, налоги — непомерными, а инквизиция действует с его молчаливого, усталого согласия, выжигая целые поселения ради призрачного шанса остановить заразу. Но даже этой стальной хватки, этих безжалостных мер и неисчислимых жертв оказывается недостаточно. Масштабы катастрофы давно превысили возможности смертных правителей. Ресурсы на исходе: зернохранилища пустеют, а леса, некогда дававшие лучшую древесину для флота, теперь превратились в логово всевозможных тварей.

На юге, где когда-то колосились золотые хлеба, засушливые степи Планарии теперь дрожат под ритмичный, сводящий с ума бой барабанов, обтянутых кожей павших воинов. Там «Зеленый прилив» — методично вгрызается в оборонительные валы. Это война на истощение, где неисчислимые, первобытные орды орков и гоблинов не знают усталости и морали. И лишь дворфы в своих колоссальных подземных городах-крепостях, вырубленных в недрах Железных гор, ведут свою вечную, скрытую от глаз людей войну. Они служат щитом для Хартленда, преграждая путь зеленокожим вглубь Империи. Эти суровые мастера камня и стали — единственное, что удерживает южный фронт от полного и окончательного обрушения. Но их доверие к Империи тает с каждым днем: дворфы видят слабость людей и всё чаще задумываются о том, чтобы навсегда, предоставить поверхность её собственной участи.

На севере, за неприступным Железным хребтом, Бореалия и Нивария захлебываются в багровом безумии. Там племена каннибалов, окончательно отринувшие всё человеческое, творят ритуалы, от которых стынет кровь в жилах даже у самых закаленных ветеранов. «Шёпот», доносящийся из ледяных, безжизненных пустошей, — это не просто ветер, а нечто ужасное чуждое человеческой природе, разъедающее разум. Он шепчет о силе, купленной ценой чужого страдания, он обещает спасение в безумии. Психика северян за столетия жизни в этом аду превратилась в камень, но даже этот камень дает глубокие трещины под напором первобытного ужаса. Те, кто не выдерживает давления Шёпота, уходят в леса, чтобы вернуться оттуда монстрами, лишенными памяти, но наделенными чудовищной силой. Север — это край, где грань между человеком и зверем тонка, как слой инея на костяном ноже.

А на западе... на западе лежат Мёртвые земли. Там нет жизни в привычном понимании этого слова. Там не может существовать даже естественный процесс разложения — плоть не гниёт, она просто застывает в вечном, неестественном безмолвии, пропитываясь некротической энергией. Там правит озонный смрад — резкий, металлический запах, который предвещает появление стай «пустых». Эти оболочки, лишённые душ и воли, но движимые неутолимым, голодом к теплу живых тел, ждут своего часа. Скверна в Мёртвых землях — это осязаемая энергия распада, туман, который вползает в Западные провинции, превращая всё к чему прикасается в серые пустоши. Тьма здесь — стремится поглотить всё, что ещё сохраняет искру жизни. Каждый шаг «пустых» в сторону Золотого града — это приговор очередной деревне, очередной семье, очередному ребёнку.

Среди всей этой беспросветной безнадёжности, на стыке рушащихся границ и магического хаоса, стоит Орден Очищающего Пламени. Это суровые люди в белых плащах, чей Свет не приносит ни тепла, ни утешения. Их магия — это абсолютный, кристально чистый холод, способный выжигать Тьму вместе с теми несчастными, кто имел неосторожность к ней прикоснуться. Паладины и инквизиторы Ордена давно не ищут любви или признания народа. Они — хирурги Империи, хладнокровно отсекающие заражённые конечности, чтобы спасти или хотя бы на время отсрочить гибель. Для них человеческая жизнь — лишь ресурс, цифра в бесконечных отчетах интендантов, топливо для войны, которой не видно конца. Они верят в порядок, возведённый в абсолют, и в дисциплину, которая крепче стали.

В этом мире старые боги замолчали, а действительность слишком жестока. Вера в Богов-Близнецов превратилась в сказки для тех, кто боится темноты, ведь в реальности Свет и Тьма — это просто две стороны одной и той же разменной монеты в игре на выживание. Империи больше не нужны герои в сияющих доспехах, совершающие подвиги ради чести. Империи нужна сталь, расчёт и полное отсутствие жалости. Ей нужен тот, кто готов испачкать эту сталь в пепле сожжённых домов и крови предателей, чтобы хотя бы на мгновение замедлить неумолимую поступь конца.

Эпоха героев прошла. Наступила Эпоха Пепла. И в её сером мареве рождаются новые люди, которые еще не знают, станут ли они спасением Империи или её погребальным костром.

Глава 1: Рассвет

Утро в Суходоле никогда не приносило того благословенного чувства обновления, о котором когда-то, в прошлой жизни, пели бродячие музыканты на Тракте Роз. В те легендарные времена, рассвет считался символом надежды, временем, когда Боги-Близнецы улыбались миру, а золотые лучи солнца выжигали ночные кошмары. В старых сказках, которые Калеб слышал в редкие минуты спокойствия, утро было наполнено пением птиц и запахом свежескошенной травы. Теперь, всё было иначе. Рассвет в Западных провинциях не прогонял тьму, а лишь менял её состояние — с густой, непроглядной чернильной тьмы на липкий, грязный серый туман. Этот туман не просто висел в воздухе; он медленно перекатывался по изувеченной земле, затекая в щели рассохшихся стен и оседая на коже жирных некротических грибов, облепивших остовы мертвых яблонь.

Для семилетнего Калеба Варта утро начиналось не с солнечного зайчика на стене. Сама почва Суходола, пропитанная некротическими миазмами мёртвых земель, каждое утро исторгала из себя холодные испарения. Мальчик проснулся от звука собственного дыхания. Оно вырывалось изо рта прерывистыми белесыми лентами, которые на мгновение зависали в неподвижном воздухе, а затем оседали микроскопическим, колючим инеем на грубом шерстяном одеяле. За ночь одеяло стало тяжелым, влажным от сырости, пропитавшей стены дома. Калеб не стал нежиться, не стал искать тепла в остатках сна. В Суходоле дети быстро, усваивали горькую истину: лишняя минута под одеялом не дает тепла, она лишь делает последующий холод более мучительным, более резким. Холод здесь казалось был живым существом, которое ждало момента, чтобы вцепиться в кости и выпить остатки жизненной искры.

Он быстро соскользнул с лежанки. Подошвы босых ног коснулись пола. Ощущение было таким, словно он наступил в холодную лужу. Калеб натянул штаны из грубой дерюги. Ткань была жесткой, немилосердно терла кожу, но она была прочной — единственное качество, которое имело значение. Колени штанов были покрыты многочисленными заплатами, наложенными матерью, — следами бесконечного ползанья по заброшенным огородам и опушкам лесов в поисках чего-то съедобного: старой репы, корней или сухих веток для растопки. Рубаха из некрашеной мешковины, такая же жёсткая и колючая, как терновник за окном, привычно впилась в худые плечи мальчика.

Калеб коснулся груди. Там, под рубахой, на шнурке из плохо выделанной свиной кожи висел его деревянный амулет. Это была простая фигурка, вырезанная из темного дерева. Она представляла из себя небольшую пластинку с грубо выцарапанным непонятным символом. Мальчик выменял её у бродячего торговца прошлым летом, когда тот проезжал через Суходол на своей покосившейся телеге. Торговец выглядел как живой мертвец — серый, облезлый, с глазами, в которых застыл вечный ужас Тракта. Калеб отдал за амулет свою самую ценную коллекцию — горсть идеально гладких, речных камней, которые он собирал три года. Торговец тогда шепнул: «Держи его ближе к сердцу, малец. Дерево помнит солнце, когда всё остальное уже забыло». Амулет всегда казался Калебу чуть теплее окружающего воздуха, он надеялся что эта безделушка хранит в себе частичку тех земель, где по слухам, небо всё еще остается синим.

— Калеб, — раздался из-за тонкой деревянной перегородки голос отца. Это не был призыв к пробуждению, это была сухая констатация факта начала дня.

Элвин Варт уже был на ногах. Калеб слышал мерный скрип половиц — отец проверял засовы, как делал это каждое утро и каждый вечер. Голос отца звучал глухо, с характерной хрипотцой, которая появлялась у всех жителей западных провинций после тридцати лет — результат вечного вдыхания болотных испарений и ледяного тумана. Элвин был высоким широкоплечим мужчиной, чья фигура казалась вырубленной из того же дуба, с которым он работал всю жизнь. Но за последние годы его спина заметно согнулась, словно на плечи ему давил невидимый груз умирающего мира.

— Вода сама себя не принесёт, бочки не станут полнее от твоих снов. Мальчик ничего не ответил. Слова в Суходоле ценились дорого, их не тратили впустую на утренние приветствия или жалобы. Каждое лишнее предложение высасывало силы, которые лучше было поберечь для работы. Он взял два маленьких деревянных ведра, которые отец сделал специально под его рост. Дерево вёдер было старым и потемневшим от времени до черноты.

Выйдя из дома, на многих дверных косяках Калеб видел свежие, еще липкие пятна дегтя. Люди мазали их каждый вечер перед закатом, надеясь, что резкий, запах собьет со следа «пустого», если тот решит забрести в деревню. Это было суеверие, в которое не верил даже угрюмый староста, но которое давало людям призрачную, хрупкую иллюзию контроля над собственной жизнью. Деготь был последним барьером между ними и тем ужасом, что находился за лесом.

Путь к общественному колодцу пролегал через всю деревню. Калеб шел сосредоточенно, стараясь наступать только на выступающие камни, чтобы не увязнуть в жирной, чавкающей грязи, которая, казалось, имела собственную волю и пыталась стащить с него сапоги. Воздух был неподвижен. Тишина стояла такая глубокая и неестественная, что мальчик отчетливо слышал биение собственного сердца — быстрый, неровный ритм — и тихий, раздражающий скрип деревянных дужек ведер. Вдалеке, на границе Игольчатого леса, мелькнула тень — или это просто туман сыграл шутку с его глазами? Здесь никто не мог быть уверен до конца.

У колодца уже кто-то был. Сгорбленная, почти сложившаяся пополам фигура в обрывках старого, когда-то серого плаща медленно, с хрустом в суставах вращала ворот. Это был дед Махей — самый старый житель Суходола, а возможно, и всей провинции Весперия. Говорили, что он помнит времена, когда Император был молодым воином, а Тракт Роз — безопасной артерией, по которой караваны везли не только гробы и инквизиторов. Махей был живым реликтом, ходячей энциклопедией утраченного мира.

— Опять туман, малец, — прошамкал старик, не поворачивая головы. Его глаза, затянутые густой белесой пеленой, смотрели куда-то сквозь туман, в сторону Игольчатого леса. — Слишком густой даже для осени. Такой туман любит Тьма. В нем она прячет свой оскал, в нем она пробует наш мир на вкус. Слыхал, что на тракте рассказывают те немногие, кто рискнул проехать мимо Каменки?

Калеб молча поставил свои вёдра у края колодца, ожидая своей очереди. Он знал, что Махею не нужны ответы, ему нужен слушатель.

— Каменка... Лощина... — Махей перечислял названия соседних деревень медленно, нараспев, словно читал похоронную молитву по ним. — Три дня как ни одного гонца, ни одного дымка над лесом. Скверна идёт, она ползет как лишай, по коже старого больного пса. Она впитывается в землю, отравляет корни. Тракт Роз зарос черными шипами так сильно, что обозы Ордена тратят огромное количество времени, для того что бы прорубить путь сквозь них. А паладины... паладины Ордена идут следом. Пыль на тракте вчера видели в десяти километрах к северу. Их свет выжжет нас быстрее, чем любая нежить, если они учуют в нас хотя бы тень болезни или тьмы. Для них мы — лишь гнилая солома, которую проще сжечь дотла.

Махей наконец вытянул ведро. Вода в нем была мутной, с отчетливым серым осадком, который не оседал даже спустя время. Она пахла ржавым железом и застоявшимся торфом. Старик зачерпнул горсть воды и поднес к лицу.

— Когда-то из этого колодца пили короли, когда Тракт Роз еще цвел. Мой дед рассказывал, что вдоль дороги росли настоящие розы, красные, как кровь живого человека. Воздух пах медом, а не озоном. Мы жили в самом сердце мира. А теперь мы — короста на его краю.

Калеб смотрел на воду. Он видел грязную жижу, которую ему придется пить. В Суходоле не было места для ностальгии. Мальчик занял место у колодца и начал наполнять свои вёдра. Тяжесть сырой древесины и воды сразу отозвалась резкой, колючей болью в плечах, но он даже не поморщился. Он знал, что боль — это одно из того немногого, что доказывает, что он еще не превратился в «пустого».

— Махей, а Золотой град... он всё еще стоит? — внезапно спросил Калеб, этот вопрос мучил его давно. Золотой град в рассказах взрослых был чем-то вроде рая, места, где Скверна бессильна перед высокими стенами и силой Императора.

Старик замер, его беззубый рот искривился в подобии горькой улыбки.

— Стоит, малец, стоит, но золото его потускнело. Говорят, там теперь больше солдат, чем горожан, а стены его покрыты такой вязью рун, что птицы замертво падают, пролетая мимо. Золотой град — это сердце, которое пытается перекачать кровь в мертвое тело империи. Он высасывает из нас последнее зерно, последних лошадей и последних детей, чтобы накормить Орден. Они строят свой порядок на нашем пепле.

Махей потянулся к плечу Калеба своей сухой, как пергамент, рукой. Его пальцы напоминали когти стервятника.

— Ты рыжий, малец, яркий, в это время — это проклятие. Тьма любит яркое, она тянется к нему, чтобы погасить. Будь тихим, Калеб, будь серым, как этот туман. В наше время выживает не самый храбрый, а тот, кто лучше всех притворился мертвым.

Калеб кивнул, хотя до конца не понял слов старика. Он просто чувствовал, как тяжелые вёдра оттягивают руки, а холодная вода плещется на лодыжки, обжигая кожу ледяным поцелуем. Он развернулся и медленно побрел обратно к дому, стараясь сохранять ритм дыхания. Туман вокруг него стал еще гуще, и на мгновение мальчику показалось, что из серой хмари на него смотрят десятки пустых, подернутых пленкой глаз. Они не выражали ни злобы, ни голода — только бесконечное, зияющее ничто.

Дома мать уже возилась у очага. Она раздувала угли, и её лицо, когда-то бывшее красивым и нежным, теперь напоминало застывшую маску из серой глины. Волосы Элины, которые отец когда-то называл осенним пожаром, теперь потускнели.— Поешь, — сказала она, ставя перед ним щербатую глиняную миску.

Завтрак был неизменным на протяжении последних месяцев: жидкая, почти прозрачная похлебка, в которой плавали редкие, жесткие кусочки старой, волокнистой репы. Калеб ел медленно, смакуя каждую каплю, стараясь обмануть желудок, который постоянно требовал большего. Мальчик доел всё до конца. Он знал: это единственное, что получит его тело до самого заката.

Отец сидел напротив, его огромные, мозолистые руки лежали на столе как два массивных обломка скалы. Элвин был мастером, чьи изделия когда-то заказывали даже в Дубовой Гавани. Но сейчас всё его мастерство оказалось никому не нужно. Калеб видел, как пальцы отца подрагивают, когда тот сжимает ложку.

— Сегодня закончим южную стену сарая, — произнес отец, не поднимая глаз. Его взгляд был устремлен вглубь тарелки, словно он читал там приговор. Ночью будет ветер с запада, плохой ветер, я видел, как металл на петлях начинает плакать.

Калеб вздрогнул: «плачущий металл» — так в Пограничье называли явление, когда из-за высокой концентрации некротического фона на железе выступала темная, едкая влага. Это был верный признак того, что тьма подошла вплотную. И Суходол судя по всему был следующей целью в этом бесконечном списке на уничтожение. Мальчик посмотрел в окно, но увидел лишь бесконечный серый туман, скрывающий мир, который он никогда не увидит в его истинном свете.

Свет — это вообще была категория исчезающая, почти мифическая, как те самые розы, в честь которых когда-то назвали одну из главных дорог Империи. Элвин не любил, когда сын слишком долго смотрел в пустоту за окном. Плотник тяжело поднялся из-за грубо сбитого стола, и его суставы издали сухой звук, подозрительно похожий на треск пересохшей древесины. Он медленно подошел к Калебу и положил свою огромную ладонь на его ярко-рыжую голову, на мгновение полностью закрывая мальчику обзор на туманную улицу. Рука отца пахла старой хвоей, едким скипидаром и застарелым, въевшимся в поры потом — запахами честного, тяжелого труда, который в этом медленно умирающем мире всё чаще казался бессмысленным, почти бесполезным занятием.

— Хватит кормить глаза этим туманом, сын, — голос Элвина был низким. — Иди в сарай, принеси мой кожаный пояс с инструментами, сегодня нам нужно во что бы то ни стало закончить укрепление ставней в задней комнате. Сама земля под нами становится чужой, Калеб, она больше не хочет нас кормить.

Калеб молча и послушно кивнул. Он прекрасно знал, что «плачущий металл», о котором говорил отец, — это не поэтическая метафора или плод воображения изможденного человека. Утром, проходя через сени, мальчик отчетливо видел, как на тяжелых железных петлях входной двери выступили капли темной, густой и маслянистой жидкости.

Сарай стоял чуть поодаль, и путь к нему лежал мимо кучи старого, почерневшего горбыля, который отец когда-то надеялся пустить на новую ограду. Калеб заметил, что за одну только ночь обычный мох на камнях приобрел неестественно яркий, почти светящийся лиловый оттенок. Он невольно вспомнил пугающие слова деда Махея о том, что тьма всегда сначала меняет цвета привычного мира, делая их болезненно-красивыми и манящими, прежде чем окончательно превратить всё сущее в безжизненный серый пепел. Лиловый мох выглядел как ядовитая язва на теле камня и Калеб поспешил отвести глаза.

Внутри сарая пахло значительно лучше — здесь всё еще доминировал здоровый, честный запах сухой древесины, которую отец берег пуще золота. Элвин Варт не просто назывался плотником; он был истинным мастером, который чувствовал душу каждого полена. Но сейчас его высокое искусство сузилось до создания щитов и гробов. На массивном верстаке лежали заготовки для новых дверных засовов — тяжелые брусья из «мертвого дуба». Это редкое дерево не росло в лесах Весперии; его привозили из центральных провинций Хартленда за огромные деньги, потому что оно обладало уникальным свойством: не поддаваться гниению и магии распада даже в самых глубоких и зловонных болотах Палудии. Для семьи плотника покупка такого бруса означала отказ от мяса на целую зиму, но Элвин считал, что лучше умереть от голода за прочными дверями, чем быть съеденным живьем в собственной постели.

Калеб нашел отцовский пояс. Он был неимоверно тяжелым для семилетнего ребенка, с глубокими карманами, в которых мерно позвякивали инструменты. Мальчик с трудом поднял его обеими руками, чувствуя, как грубый ремень врезается в ладони.

Когда Калеб вернулся неся инструменты, отец быстро, почти грубо забрал у сына тяжелый пояс и, не говоря больше ни единого слова, буквально затащил его внутрь избы, мгновенно захлопнув тяжелую дверь и задвинув новый, еще пахнущий засов. Мать Калеба, стояла у очага, прижимая к груди пустую глиняную миску так сильно, словно та была её единственным щитом. Её глаза, уставшие глаза, лихорадочно блестели.

Калеб слушал приглушенный разговор родителей. Он еще не понимал многих терминов, которые использовали взрослые, но он чувствовал: мир, который они так отчаянно и безнадежно пытались защитить досками, дегтем и молитвами, начинает рассыпаться в прах под их ногами.

Отец немедленно принялся за работу. Его движения были точными и экономными. Он вбивал длинные железные гвозди в раму единственного окна в задней комнате так, словно сражался с невидимым, но вполне осязаемым врагом. Калеб стоял рядом, и каждый тяжелый удар молотка отдавался в голове мальчика гулким колоколом.

— Послушай меня внимательно, Калеб, — Элвин на мгновение остановился, вытирая обильный пот со лба тыльной стороной ладони. — Орден Очищающего Пламени обязательно придёт в Суходол. Они всегда приходят туда, где земля начинает стонать от Скверны. Но ты должен твёрдо запомнить: они приходят не для того, чтобы спасти семью плотника или деда Махея. Они приходят для того, чтобы убедиться, что огонь Порядка не погас окончательно. Если ты когда-нибудь увидишь их всадников — тех, что облачены в ослепительно белые плащи с пылающим солнцем на груди, — не беги к ним с радостными криками о помощи. Для них все мы — лишь ресурс, который может либо гореть, давая чистый Свет Ордену, либо гнить, давая пищу Тьме. И они, не задумываясь и не испытывая жалости, сожгут всё, если заметят хотя бы малейший намёк болезни или тьмы.

— Но ведь они — защитники нашей Империи... — подал тихий голос Калеб, пытаясь вспомнить редкие и красивые сказки о героях прошлого, которые защищали слабых.

— Император слишком далеко отсюда, сын, он сидит в Золотом граде за стенами такой высоты, какой мы с тобой никогда не увидим даже во сне. А Орден — он здесь, он везде. Они — безжалостные хирурги Империи, и если они сочтут что часть нужно ампутировать нам не поможет никто. Твой амулет... — отец сурово указал пальцем на шнурок на шее мальчика. — Если инквизитор увидит его, то, может решить, что это предмет запретного культа или артефакт тьмы. Они не любят разбираться в мелочах и нюансах. Любая магия, кроме их собственного ледяного Света, — для них тьма в той или иной степени. Спрячь его и забудь о его существовании.

Калеб послушно засунул деревянную безделушку за пазуху, чувствуя, как дерево касается кожи его груди. Он посмотрел на мать. Элина в этот момент пыталась навести в доме хотя бы подобие того старого порядка, который существовал раньше, — она вытирала несуществующую пыль с полок, поправляла занавески, которые уже давно не видели солнца. Это была её личная, тихая форма борьбы с наступающей безнадёжностью — делать вид, что их привычный быт всё еще имеет какую-то ценность. Она подошла к сыну и нежно, провела рукой по его волосам.

— Ты у меня такой яркий, Калеб, — в её голосе, обычно сухом, вдруг отчетливо послышались непролитые слезы. — Как маленький костер на бескрайнем снежном поле. Твой отец прав, в этом мире безопаснее всего быть незаметным. Но я... я так боюсь, что этот густой туман когда-нибудь заберет и твой цвет тоже, превратив тебя в один из тех камней на Тракте Роз, которые уже ничего не чувствуют.

Работа по укреплению дома продолжалась в гнетущей тишине до самого полудня. Воздух внутри стал спертым и тяжелым — закрытые мощными ставнями изнутри окна не пропускали скудные, болезненные лучи осеннего солнца. Единственным источником освещения оставалась старая масляная лампа и тускло тлеющие угли в очаге, отбрасывающие на стены причудливые, пугающие тени. Калеб помогал отцу таскать массивные дубовые плахи, когда снаружи раздался шум, и крики.— Это со стороны дома Берга, — коротко и хрипло бросил Элвин, хватая свой тяжелый топор, который всегда стоял у самой двери.

Он не стал тратить время на раздумья или лишние слова. Плотник стремительно подошел к выходу и, коротко бросив жене: «Запирайся за мной немедленно и не смей открывать, пока не убедишься, что это я», выскочил наружу, в серую хмарь. Калеб, вопреки строгому приказу отца сидеть тише воды и не высовываться, инстинктивно прильнул к узкой, едва заметной щели в ставнях, которую они еще не успели окончательно заделать. Его сердце билось в груди так сильно и неритмично, что ему казалось, будто оно сейчас проломит ребра.

Снаружи туман стал еще плотнее, приобретя какой-то грязновато-желтый оттенок. В этой серой взвеси мальчик увидел расплывчатые силуэты людей. Староста деревни, дед Махей и еще двое крепких мужчин тащили что-то тяжелое по мерзлой земле, вернее, они тащили самого Берга. Сосед, который совсем недавно казался Калебу воплощением физической мощи, способный голыми руками поднять наковальню, — теперь выглядел как обломок серой скалы, обтянутый старым, потрескавшимся пергаментом.

— Он еще жив? — крикнул староста, когда Элвин подбежал к ним, на ходу перехватывая топор.