Сергей Петрович Пичканов Дорогами Колымы

В десять часов утра сняли столб с моего прицепа, я взял подписанные документы, попрощался и пошёл к машине. Из-под крана я выехал без проблем, развернулся, но впереди был подъём на дорогу, и, чтобы выехать на него, я посыпал песком свои же следы. Давление песка на ведущие колёса и пустая телега давали МАЗу хорошую возможность двигаться по посыпанной колее и без проблем выехать на дорогу.

Дальше мой путь лежал в сторону севера, триста километров до центральной трассы и около восьмидесяти до угольного карьера Тал-Юрях. Я снова переехал мост через реку Детрин и пошёл по трассе в сторону Сусумана. Снег продолжал идти, но он стал мельче, ехать было легко и никакой тревоги я не испытывал. Оставшийся песок хорошо прижимал ведущий мост машины, а дорога в этом месте была уже почищена, и были видны следы машин. Кулинский перевал я проходил ещё в светлое время, а Гаврюшку и Лошкалах в темноте. Снег уже кончился и начинало подмораживать, а к полуночи я приехал в угольный карьер и сгрузил уже смёрзшийся песок. На эту работу у меня ушёл целый час, я опять был мокрый от пота, несмотря на мороз. Пока я сгружал песок, мне начала надоедать мысль: может лечь спать, а утром пойти оформляться на загрузку, но я её отгонял. Сейчас очереди на погрузку почти не было, и работали БелАЗы. Ещё я понимал, что после такой работы я не усну, а утром может быть большая очередь на загрузку. Закончив с очисткой кузова, я поехал к весовой, а, войдя в комнату для водителей, стал свидетелем неприятной истории: какими коварными и безжалостными могут быть женщины-диспетчеры в обращении с водителями. Всё это произошло на моих глазах. В комнатке, где вдоль стенки стояла деревянная лавочка, сидело пять или шесть водителей. Один водитель стоял у маленького окошка, его называли амбразурой. Через это окошко подавались документы, а за ним в просторной комнате работали женщины, которые писали, считали, взвешивали транспорт до и после загрузки, они всегда были веселы и радостны. Если сравнить водительскую комнату и фактуровочную, то во второй чувствовалось оживление, лилась чисто «Русская речь». Мужики в своей комнатке сидели тихо, они боялись превысить отпущенный им предел шумности. И если кто-то расскажет смешной анекдот, то смеялись сдержанно, оглядывались на амбразуру, из которой могли услышать в свой адрес такие слова, что даже пот прошибал. У этих женщин отсутствовало понятие возраста, я не говорю про приличие, этим человеческим даром они пользовались очень редко. Они могли легко обматерить даже седого деда, который уже давно на пенсии, но пока ездит. А уж если в их поле зрения попадётся молодой, то они оторвутся на него по полной программе. Работавшие в этой комнате женщины были разбалованы самими же водителями, которые везли им презенты за разные услуги, которых там было придумано много. Например, кого-то оформили вне очереди, кому-то дали талон на хороший уголь, а кому-то вместо пятнадцати тонн, написали двадцать. Даже я грешен. Один раз, разговаривая с водителем, который постоянно ездил в этот карьер, я сказал ему, что не могу загрузиться хорошим углём, и он мне сказал: «В следующий раз, как приедешь туда, найди диспетчера, (имя которой я назвать не могу) и скажи, что ты от меня, она тебе поможет». Вот это сервис, подумал я, какими коврижками он угощал специалиста этой конторы, что она от услышанной фамилии Магаданского водителя, становилась такой доброй. В этот раз мне никого просить не надо было. Раньше я рассказывал, как оформляют вообще не перевезённый уголь, напишут фактуры, поставят печати, вес, только привези чего-ни будь ободряющего. Похоже, водитель, что стоял у амбразуры, раньше получил какую-то услугу и привёз им презент на свой вкус. Но, когда он втиснул свой пакет через маленькое окошко и там разобрались, что он привёз, то этот пакет вместе с его содержимым был протиснут обратно так, что водителю пришлось его ловить. Я стоял у выхода и все это видел, меня поразило то, как беспощадно фактуровщица обращалась с пожилым водителем, сопровождая свои действия хорошо отрепетированным матом. Набор слов был таким, что я не могу всё написать, но смысл проясню: «Ты че привёз, н….. нам твои карамельки, а эту мочу в красивых бутылках мы даже с похмелья не пьём. Ты что, не мог водки привезти?» Мужик с трудом поймал свой пакет, но часть его содержимого рассыпалось на грязном полу. Из него вывалились несколько видов карамелек, пара шоколадок и бутылка сухого вина. Мужик немного отшатнулся и быстрым взглядом окинул сидящих водителей, ему было стыдно, что всё так получилось. Он поднял с пола бутылку с вином и шоколадки, а конфеты так и остались лежать на грязном полу. Даже при тусклом свете было видно, что мужчина вспотел то ли от обиды, то ли от злости, но на кого, на развязанных женщин или на себя, что не то привёз? Все водители, которые находились в комнате ожидания, молча наблюдали за этой картиной. Пока он поднимал упавшее вино и шоколадки, опять открылась форточка и из неё полетели листы бумаги, это были его накладные. Он молча собрал документы и, как был без шапки, вышел, держа её под мышкой. Я стоял у самой двери и мне хорошо было видно, как по его лицу стекали ручейки пота. А за окном с форточкой слышался смех и яркие выражения нецензурной речи. В комнате водителей было тихо, никто из них со скамейки не поднимался, хотя амбразура была свободна. Все боялись попасть под горячую руку и не остывшие языки. Так и говорили: «Пусть остынут», и в пол голоса, чтобы не услышали возбужденные женщины, обсуждали оскорблённого мужика и разглядывали лежавшие в угольной пыли конфеты. Я в этой очереди был последним и терпеливо ждал, когда очередной водитель насмелится подойти к окошечку. Прошло минут пять, пока сидящий у ближней стенки водитель встал и тихим несмелым голосом спросил у сидящих: Ну что, может они остыли, и оглядел всю очередь, включая меня. Все молчали, никто не хотел толкать мужика на такое непростое решение. Но он немного не успел, потому что с шумом открылась форточка и властный женский голос произнёс: «Какого… расселись, вас что ….., приглашать что ли? У меня уже полный стол ваших портянок», так они называли товаротранспортные накладные. Вся очередь ожила, заговорили кто о чём, а очередной с извиняющимся видом даже шапку снял, чтобы уши открыть и не пропустить ни одного её слова, чтобы не навести на себя гнев хозяйки положения. Переспрашивать что-то тут было небезопасно. В этот момент я подумал, что эти фактуровщицы похожи на поварих из столовой на 169 километре Тенькинской трассы, о которых я рассказывал раньше, с таким же властным взглядом и превосходством в положении. Сатана в женской одежде открыла форточку и рявкнула: «Как фамилия?» Мужик торопливо назвал, и форточка снова захлопнулась. Через пару минут она опять открывается, и к нему пачкой летят несколько листов бумаги. Он быстро разбирает их, подписывает и, аккуратно собрав, подает обратно. Форточка опять закрывается, и он снова терпеливо ждёт. Его накладные раскладываются на столе, ставятся печати, два экземпляра убирается, а остальные, так же, как и раньше, летят к нему. Мужик довольный, что на него не наорали, старался быть вежливым, и спасибо сказал и до свидания, шапку одевал уже при выходе на улицу и на конфеты старался не наступать, лишь бы быстрее выйти из адского места. Передо мной было человек пять или шесть, а трое стояли в очереди к окошку как шёлковые, стараясь не навести на себя гнев, а уходя, оглядывали всех оставшихся про себя думали: пронесло, не наорали. Подошла моя очередь, я тоже снял спортивную шапочку и положил её перед собой. Дождался, когда откроется форточка, и подал доверенность на получение угля. Я видел, каким взглядом специалист этой конторы смотрела на меня и опять вспомнил, где уже видел точно такой же властный взгляд. Так же, как и в столовой, за окошком сидела удав, а я в грязной комнате был лягушкой. Мне казалось, что её глаза ищут во мне какой-то недостаток, за что можно зацепиться и порадовать свой коллектив выразительными словами, ведь они уже минут двадцать ни на кого не орали. Получается, что я был уже шестой или седьмой, и они никого не обматерили, а языки у них явно чесались. Пока диспетчер читала мою доверенность, я думал: может что-то сказать или спросить, и я решился, но только после того, как получу талон на загрузку, когда он будет уже у меня в руках, пусть хоть заорутся. Я видел, как она писала мне этот талон, поставила штамп, открыла форточку и подала мне его. Стараясь сохранить спокойствие, я мягким голосом сказал: «Новый год ещё не наступил, а у вас уже весь пол в конфетах». Я уже отходил от окошка, не ожидая ответа, и представлял, каким он может быть. Но, неожиданно для себя, я услышал смех. Никакого ответа я и не ждал, форточка захлопнулась, но я увидел светящиеся глаза диспетчера, выдавшей мне талон. В тот момент я и не думал, что мне тоже придётся вручать презент, но немного позже, а опыт у меня уже был, и я знал, что им надо. Я вышел на улицу и пошёл к машине, мне сейчас надо было проехать через весы, чтобы взвесить тару машины. Я заехал на весы, подошёл к такому же маленькому окошечку на весовой и назвал номер машины. Я хорошо помнил, где был до этого, и эта весовщица тоже там, в их компании. Значит, я могу услышать и из этой форточки абсолютно всё. Но весовщица молча записала номер машины, вес моего транспорта и захлопнула форточку, мне показалось, что глаза весовщицы были весёлые, она наверняка знала, что, сказав про Новый год, рассмешил их я, хотя, с их точки зрения, мы все на одну рожу.

Подъехав к электрическому экскаватору, я остановился, наколол талон на спущенный крючок и отошёл в сторону. Во время погрузки водитель не должен находиться в кабине и имел право контролировать погрузку. Я грузил полный прицеп, так как мне платили за привезённые тонны, а не за воздух. Я знал, что в девятиметровой телеге двадцать тонн угля никогда не вместить, поэтому и грузил полный прицеп. Борта прицепа раздавило так, что он выглядел круглым, но я знал, что всё выдержит и ничто не сломается. После загрузки я ехал на весовую и думал, сейчас эти ведьмы за что-нибудь зацепятся и наорут на меня, но деваться мне было некуда, очереди не было, и я сходу заехал на весы. Когда подошёл к окошку, где сидела весовщица, назвал номер машины и, на всякий случай, фамилию. Весовщица меня выслушала и спросила: «Ты, больше не мог нагрузить?» Я немного опешил и сказал: «Так больше некуда». А она не унималась и спрашивает уже прямее: «Ты что, всё повезешь? Отсыпать не будешь?» Тут я решил спросить её: «А что, много по весу?» Она отвечает: «Для такой телеги семнадцать тонн-много. Все отсыпают, а ты нет». Тут я забыл с кем говорю и, немного повысив голос, сказал: «Я хоть и не плачу алименты, но семьсот километров вести ветер не буду, да и блата у меня нет». После этих слов я немного помолчал и подумал, что не надо было этого говорить, неизвестно, как расценят мои слова, находящиеся в той комнате женщины. Тут было всё непредсказуемо, но я знал, что сумку им я не подавал, и, если полетят в меня, то только мои накладные, а это я переживу. Но произошло совсем другое, весовщица сказала, что таких как я мало, все стараются схитрить, везти меньше, а написать больше. После этих слов она сказала: «Съезжай, оформляем» и закрыла форточку. Я был почти счастлив, что, особо не стараясь, первый этап оформления прошёл и на меня не орали. Но меня ожидало ещё одно окошко, как сложится разговор там-неизвестно. Честно сказать, я уже давно понял, что мне дорого моё душевное состояние. Я не любил тогда и не люблю сейчас ругань и скандалы, а, если подобное случалось, то сильно переживал за это. Уехав с весов, я поставил машину в сторонке и пошёл в диспетчерскую. Пока шёл, думал, это последний этап, от него многое зависит, главное, не сказать что-то невпопад. Диспетчерская была пуста, ни одного водителя в ней не было, и с мыслями, что в меня кидать нечем, подошёл к форточке. Опять снял шапочку, положил её перед собой и стал ждать, когда на меня обратят внимание. За окошечком сидела фактуровщица, которая два часа назад отправила водителю не понравившийся ей презент. Сейчас на стуле сидела спокойная, симпатичная женщина, просто божий одуванчик, сама честность, умноженная на справедливость. Я и не мог предположить, что эта женщина и есть та, про которую мне говорил Магаданский водитель. В следующем рейсе она и поможет мне загрузить хороший уголь.

Минуты три я стоял, ждал, и вот амбразура открывается и въедливый взгляд впивается в меня, и я приготовился к худшему. Вдруг, слышу вопрос: «Это, ты, не скидываешь уголь?» Я опешил во второй раз, не ждал такого вопроса, но ответил: «Да, я». На что она сказала: «Меня удивляет другое: ты не ссыпаешь в отвал уголь и не просишь написать двадцать тонн-это, редкость». Я не знал, что ей ответить, не был готов к такому вопросу. Она смотрела на меня, ожидая ответа, и мне пришлось сказать то, что посчитал уместным: «Пишите, сколько есть». Я не понимал, что ей от меня надо, и что я сделал неправильно. Но она больше ничего не сказала, оформила накладные и подала их мне на подпись. Я молча, не поднимая на неё глаз, расписался во всех листах, так же молча подал обратно. Она поставила печати и аккуратно подала мне мои экземпляры. Я взял их и посмотрел на эту женщину: её лицо было строгим, но не злым. Я взял в руку свою шапочку и пошёл к выходу, а когда шёл к машине думал, не такие уж они и ведьмы и с ними можно разговаривать без ругани.

Загрузку и оформление я закончил к двум часам ночи и мне очень хотелось спать, ведь я не спал уже вторую ночь. Но, чтобы спать спокойно, надо уехать из карьера, потому что БелАЗы работают круглые сутки и не дадут заснуть. Успокаиваясь, я доехал до первой стоянки, выставил двигателю нужные обороты и, наскоро перекусив, лёг спать.

Уснул я моментально и проспал до рассвета. Рядом стояли гружёные машины, а когда они подъехали, я конечно же не слышал. Заправив постель, я всё сложил по местам, побрился, умылся, поставил кипятить банку с водой для чая, вылез из кабины и обошёл свой транспорт. Убедившись, что всё в порядке, я сел в кабину и начал завтракать. Пока завтракал, думал, какой дорогой лучше ехать, по короткой Тенькинской или по центральной трассе. И я выбрал центральную, хоть она и длиннее на сто километров, но была шире, ровнее и ехать по ней можно было быстрее. В этот день я проехал около шестисот километров, но до дома не доехал и ночевал в Карамкене, а утром продолжил свой путь. На выгрузку в воинскую часть я приехал к десяти часам утра, за два часа выгрузился и к обеду был уже дома. Этот мой рейс длился больше трёх суток, и проехал я почти полторы тысячи километров, но очень много сил отняла первая рабочая ночь.

Стоит сказать, что колымские дороги сильно отличаются от «материковских». Там нет асфальта, разделительных полос и светофоров. Зимой хорошая ровная дорога, даже во многих местах можно разъехаться со встречным транспортом, но доверяться этой широкой дороге нельзя, обязательно надо сбрасывать скорость. Снежная пыль от встречных и попутных машин была не менее опасной, как и мостики, на которых двум машинам не разъехаться. Да и лето не отличается от зимы: через песчаную пыль даже в десяти метрах не видно ни встречных, ни попутных машин, из-за этого и аварий много. Летом даже чаще случаются аварии, чем зимой, в безветренную погоду, а такая бывает очень часто, пыль просто висит над дорогой. Даже при скорости в десять километров в час нет гарантии, что движение будет безопасным, поэтому мне больше всего нравилось ехать в дождь.

После этого рейса я неделю был дома, чистил снег и занимался машиной. Вся зима была ещё впереди, и я понимал, что слабые места машины надо усиливать, утеплять кабину и делать подогрев топлива. Все это и многое другое я делал в том же СМУ-4, где раньше ставил автобус. Я туда ходил как на работу, мне доверяли станки, сварку, брал металл какой мне был нужен. Механиком в СМУ работал Панин Виктор, с которым у меня были хорошие отношения. Мне помогали все, к кому бы я ни обратился, но и я помогал им: привозил металл из Магадана бесплатно. Я не боялся, что меня увидит начальство, даже если мой МАЗ стоял на их территории. Первый подогреватель я сделал из трубы и бесшовной медной трубки, накрутив её на черенок лопаты. Полученную спираль вставил в трубу и обварил торцевые заглушки, после этого приварил четыре штуцера, на которые будут одеваться шланги с тосолом и топливом. Это был самый простой способ изготовления подогревателя, и работал он хорошо. Второй подогреватель был похожим на первый, и почти всю зиму они оба грели топливо. Без таких подогревателей автобазы в дальние рейсы свои машины не выпускали, а такому одиночке, как я, это было на грани жизни и смерти. Раньше я пользовался тем, что мне привозили авиационный керосин и я добавлял его в солярку, чтобы она не густела. За время работы на своём МАЗе я ещё не попадал в сильные морозы, но знал, что их мне не миновать. Кроме этого я понимал, что когда-то моя работа в фирме Магаданмост кончится, они уже начали закупать свои тягачи.

После моего звонка прорабу Харину я узнал, что через два дня надо увезти ещё один столб на мост в Усть-Омчуг. К этому времени я утеплил кабину, поставил подогреватели топлива, а вторые стёкла уже были наклеены. Кроме подогревателей солярки в рабочем топливном баке я установил банку с множеством отверстий по бокам, чтобы забор топлива был из неё, а не сгоревшее топливо должно сливаться в эту банку и разогревать холодное. Ничего особенного, но результат был хороший, обратка была горячей и разогревала холодное топливо в баке. Кроме системы подогрева за кабиной стоял масляный насос, а приводом этого насоса служил электромотор закачки масла в двигатель с трактора К-701. И этот самодельный насос служил также для перекачки топлива, и я ещё не догадывался, что позже мне придётся перекачивать топливо тоннами. Думаю, всем известно, что за короткий промежуток времени машину к зиме не подготовить. Правда, я успел сделать ещё одно большое дело. В службе спецтранспорта аэропорта я заказал «колым-бак», так называли у нас большие, дополнительные баки. В той же службе я купил восьмимиллиметровый листовой металл и договорился со сварщиками сварить мне бак на тысячу сто литров для установки его в полуприцепе, а сам поехал на последнюю загрузку столбом, чтобы увезти его на мост в Усть-Омчуге.

РЕЙС С БОЛЬЮ В ГЛАЗУ

Выезжая утром на загрузку, я почувствовал в правом глазу боль, но, как всегда, надеялся, что глаз проморгается. Приехал в Магадан мост, загрузился столбом и насыпал два ковша песка. Когда получал документы в кабинете у прораба Харина, он похвалился мне, сказав, что одного СуперМАЗа они уже купили. Мне было тоскливо от этого, но я понимал, что это когда-нибудь произойдёт, и я получил чёткое разъяснение, что это мой последний рейс. Он поблагодарил меня за хорошую работу и пожелал дальнейших успехов и, пожав друг другу руки, мы расстались. Теперь мне надо было думать о другом, где искать работу, что возить, ведь находить для перевозки уголь становилось всё труднее. Доехав до Сокола, я остановился в широком месте и пошёл домой за продуктами, Таня должна была собрать мне их на дорогу. Дома я пожаловался ей на боль в глазу, она посмотрела в холодильнике и нашла остатки глазной мази. В полдень я выехал, снег в этот день не шёл, а мороз усиливался, но сейчас я его не боялся, у меня стояли подогреватели топлива. В этот раз я все перевалы прошёл без подсыпки песка, приехал в Усть-Омчуг к семи часам вечера и меня даже выгрузили, чего я не ожидал. Мой глаз болел не на шутку, я два раза старался вытащить, как я считал, соринку, смазывал его мазью, но боль не уходила. После выгрузки столба, я какое-то время постоял, подумал, что делать дальше: ехать за углём или остаться до утра, может за ночь боль уйдёт. Но мне было жалко топливо, которого за ночь сгорит больше сорока литров. Целую неделю я спал дома, и сейчас мне нельзя было расслабляться. Боль в глазу меня не остановила, и я поехал в карьер. Если днём было не так больно, то ночью, особенно при разъездах со встречным транспортом, было просто невыносимо. Я уже сделал повязку на глаз и до встречных фар ехал с одним глазом, но как только появлялся свет встречных машин, сдвигал повязку и с болью смотрел на дорогу, а ночной свет действовал очень раздражающе. К полуночи мороз усиливался, и, прикреплённый к перемычке лобовых стекол градусник, показывал тридцать пять градусов ниже нуля. Встречных машин не было, в каком-то месте я почувствовал, что идёт прохладный воздух из печки и мне пришлось остановиться. Выйдя на улицу, я снял мягкое утепление, переднюю решётку и, освещая фонариком, начал искать причину. Её я нашёл быстро, ослаб болтик на кранике, перекрывающем охлаждающую жидкость печки, во время движения краник закрылся, и горячий тосол перестал поступать. Открыв кран, я затянул болтик, опустил брезент, сел в кабину и поехал, но, проехав около пятнадцати километров, вспомнил, что не поставил решётку. Круто развернувшись, я поехал в обратную сторону, внимательно глядя на дорогу. Решётка невредимая лежала на дороге, она попала между моих колёс, а, другого транспорта не было и её не раздавили. Конечно, тридцать километров в два конца это немного, но мне было жалко потраченный час ведь больной глаз напоминал о себе каждую минуту. Проехав место разворота, я увидел стоянку и решил дать глазу отдохнуть, снять напряжение, прилёг прямо на сиденьях и проспал два часа. Боль в глазу не спадала, а стоять на одном месте в мороз мне не хотелось. Осмотревшись по сторонам, я увидел рядом со мной в другом направлении стоит гружённая углём машина. Я вам скажу, у меня даже настроение поднялось, появилось какое-то спокойствие, понимание, что я тут не один. Проходя мимо кабины, я произнёс: «Спасибо браток, что постоял рядом, пусть даже час или меньше, но постоял». Много ли надо нашему брату для поднятия духа и вселения уверенности. Я попил чаю и уехал. Но хочу всем сказать, что в такие моменты зарождается дружба, и, если бы мы попили чаю вместе, то наверняка бы познакомились и помнили это долго. Вот и сейчас, тот водитель даже и не подозревает, что я помню тот случай.

На улице было минус 42 и стоял туман, а у меня впереди был перевал Гаврюшка. Было ещё темно и встречные машины не попадались, а глаз мой болел, я не давал ему покоя, как и он мне. Мне казалось, что в нём что-то перемещается, и я смогу убрать эту соринку. Но глазу от этого было не легче, он краснел и опухал, а я ехал и ругался. Перевал Гаврюшка я проехал быстро, мне помогал песок, который давил на ведущий мост, это много значит, а ещё, он добавлял спокойствия, ведь это классная подсыпка. После перевала Гаврюшка стало светать, и перевал Лошкалах я проходил уже в светлое время. Вот на нём я и увидел первые машины с углём, они ещё стояли. Тут я немного поясню, все водители знали, что на любом перевале теплее, разница была в пять, а то и в семь градусов. Вот по этой причине все старались забраться повыше и там лечь спать, а наверху каждого перевала обязательно была стоянка. Она была нужна для того, чтобы осмотреть машину, дать остыть двигателю, попить воды или чаю, и, конечно же, сфотографироваться, ведь там были такие красивые места! С высоты были видны другие сопки, распадки, пропасти и остатки искореженных машин. Они напоминали проезжающим, что эта трасса не всем прощает совершённые ошибки. Я жалею о том, что не имел фотоаппарата, чтобы оставить на память красоты и трагедии. Об этом напоминали кресты и памятники, стоявшие вдоль дороги с каждой стороны перевала.

ДОМКРАТ МОЙ-ВРАГ МОЙ

Прямо сейчас я вспомнил рассказ одного старого водителя, с которым разговорился ещё в 1974 году на Халаткане, и хорошо помню его рассказ, как он боролся за жизнь в своём падающем под откос лесовозе. Эта история старая, и если я её не расскажу, то она будет забыта. Возможно, что уже и нет в живых того водителя, который рассказал мне свой случай, ведь он был старше меня лет на двадцать. Я возьму на себя ответственность и расскажу, что слышал от него. Мне страшно это себе представить, а этот человек кувыркался в своей кабине с большой высоты в самый низ. Произошло это очень быстро: его лесовоз не вышел в очередной подъём, тормоза сработали, но удержаться на подъёме его машина уже не смогла. Гружённый лесом полуприцеп потянул машину назад и, пробив снежную бровку, начал падать в обрыв. Обычно, в таких случаях водители выпрыгивают из кабины и стараются не попасть под свою машину, которая, переворачиваясь, падает всё ниже и ниже, разваливаясь на части. Но мой рассказчик не покинул кабину, а остался в ней, почему он так поступил, он и сам точно не знал. Даже падая под крутой уклон, ему очень хотелось сберечь машину, это естественное желание любого водителя. Но произошло всё по-другому, не так, как хотелось ему. Прицеп отломился, лес рассыпался по склону, а машина начала переворачиваться, и сколько раз это произошло, он не знает. Всё это было бы легче переносить, если бы не гидравлический домкрат, который весил килограммов семь. Представьте себе: вы в падающей и переворачивающейся машине, а какой-то домкрат во время переворотов начинает в кабине догонять водителя и своим весом добавлять ему синяков. Ему в этот момент не от домкрата отбиваться надо было, а думать, как спастись, чтобы не придавило. Ведь во время переворотов его кабина мялась, стёкла вылетели, но двери каким-то чудом оставались на месте. И, всё бы ничего, но при первом же перевороте машины, всё, что лежало на полу в кабине на случай поломки и ремонта, полетело на него. При каждом перевороте машины он падал к другой стороне кабины, а домкрат летел за ним и, догоняя, больно бил. Он руками закрывался, чтобы домкрат не ударил по голове, и уже пожалел, что держал его в кабине. Наконец, он догадался поймать железного врага и прижать к себе как самое дорогое, что есть на свете, тем самым облегчить своё положение. Когда он попал в больницу Сусумана, там сказали, что переломов нет, но синяков не сосчитать. Слушая его, я удивлялся, как бодро и радостно он рассказывал про этот случай, наверное, так весело рассказывают, когда остаются живыми после такой катастрофы. Во время рассказа я представлял себя на его месте и думал, что этот человек точно родился в рубашке, и ангел хранитель у него был не хуже моего.