Сергей Коновалов Считалка

Глава 4

Почта в Шалге работала по четвергам, с десяти до часу.

Мешок привозили с автобусом во вторник, он двое суток лежал в администрации за сейфом, а в четверг Люся Кириллова открывала комнату с фанерной перегородкой, вешала на гвоздь табличку «Отделение» и начинала выдавать.

К десяти под дверью стояло человек пятнадцать.

Пятков пришёл в половине одиннадцатого, потому что ему передали, что на него есть. Он встал в конец очереди, и очередь пошла быстро: пенсию привозили в другой день, а сегодня были только газеты, квитанции и то, что кому написали.

Газет выписывали шесть штук на посёлок. Четыре из них брала Лоскутова для библиотеки.

Она стояла перед ним, маленькая, в мужской ушанке, и держала под мышкой холщовую сумку, в которую эти газеты складывала.

— Вы механик, — сказала она, не оборачиваясь.

— Механик.

— У меня в библиотеке одиннадцать градусов.

— Библиотека где?

— В клубе, второй этаж, направо.

— Посмотрю.

— Все говорят «посмотрю», — сказала Лоскутова спокойно. — Я четвёртый год смотрю.

Очередь стояла плотно, потому что в коридоре было тепло, а на улице нет, и уходить никто не спешил. Говорили о том же, о чём говорили вчера в столовой, только короче.

— Из района писали чего-нибудь? Про фельдшера.

— Люсь, ты посмотри, может, есть.

— Нету, — сказала Люся из-за перегородки. — Я бы сказала.

— Ну а ФАП-то откроют?

— Люди, я почта, — сказала Люся. — Я не район.

Кто-то засмеялся, и на этом тема кончилась, потому что все понимали, что она кончится ничем, и незачем было её тянуть.

— Пятков? — сказала Люся, роясь. — Есть. Переслали.

Конверт был обычный, дешёвый, с маркой. На нём стояли два адреса. Первый — конторы в Петрозаводске — был перечёркнут одной чертой, а сверху чужой рукой, шариковой ручкой, было дописано: «Шалга, котельная, Пяткову А.».

Обратный адрес был написан так, как их учат писать: индекс, область, район, посёлок, учреждение, отряд, фамилия, имя, отчество полностью. В левом верхнем углу стоял штамп учреждения и чья-то подпись наискось.

— Распишитесь вот тут, — сказала Люся и уже смотрела мимо него, на следующего.

Он вышел на крыльцо и распечатал конверт большим пальцем.

Внутри лежал сложенный вдвое тетрадный лист в клетку. Почерк был крупный и ровный, буквы стояли отдельно, как пишут те, кому некуда торопиться.

«Алексей, адрес мне дали, и не спрашивай кто.

Здесь тихо, тише, чем было у нас, и я наконец сплю.

Говорят, ты опять уехал туда, где мало людей и нет связи.

Отвечать не надо.»

Ниже стояла фамилия. Больше на листе ничего не было — ни числа, ни просьбы, ни того, что обычно пишут люди, которым дали одиннадцать лет.

Пятков перечитал два раза, сложил лист по тем же сгибам и убрал в карман.

В третьем предложении было слово «говорят». Он подумал, кто там мог говорить и с кем, и получилось, что вариантов немного и все они простые: контора, суд, райотдел, чей-нибудь сосед по бараку, у которого свояк работает в конторе. Ничего особенного в этом не было. Так узнают всё.

Мороз брал за пальцы, и он надел рукавицы.

По улице шла женщина с санками, на санках стоял бидон: воду возили с колонки у магазина, потому что в двух домах перемёрзли вводы. Из трубы котельной шёл дым, прямой и белый. Всё было ровно так же, как пять минут назад.

Сурин поймал его у администрации, когда он проходил мимо.

— Зайдите.

В кабинете было по-прежнему жарко, и на столе лежал его вчерашний лист, развёрнутый и уже с пометками карандашом.

— Девятнадцать пунктов, — сказал Сурин.

— Двадцать. Я один дописал.

— Какой?

— Решётку на приямок водокачки.

Сурин посмотрел на него, помолчал и сделал вид, что не расслышал.

— Соль я закажу, привезут в пятницу автобусом, мешков не обещаю больше двух. Электроды и лист — через леспромхоз, у них база в райцентре, там всё есть, надо только чтобы кто-то оттуда поехал в нашу сторону. Мокшин ходит за лесом, я с ним поговорю.

— Мне нужны секции.

— Секций я вам из воздуха не сделаю.

— На комбинате, в третьей котельной, стоят четыре таких же котла.

Сурин отложил карандаш.

— Их растащили в пятнадцатом году.

— Секции не таскают, — сказал Пятков. — Их не поднять вдвоём. Таскают латунь и алюминий.

Сурин смотрел на него секунды три, и в эти три секунды в нём было видно человека, который двадцать лет отвечал за большое хозяйство и до сих пор помнил, где что лежит.

— Ладно, — сказал он. — В субботу. Я скажу Кузьмичу, он вас пустит. И Ромку возьмите, он там всё знает.

— Хорошо.

— И вот что, Алексей. — Сурин постучал пальцем по листу. — К двадцатому чтоб оба котла.

— Если будут секции — будут котлы.

— Мне не «если», — сказал Сурин. — Мне двадцатого.

День прошёл на втором котле.

Пятков разбирал обмуровку с задней стороны — выбирал кирпич, чистил, складывал целый отдельно, битый отдельно. Работа была тупая и пыльная, и делать её надо было всё равно, потому что без неё нельзя было подобраться к стяжным болтам. Роман, отбросав уголь, приходил и работал молча рядом, и вдвоём выходило втрое быстрее.

Болты сидели много лет и сидели насмерть. Их поливали керосином, били по головке через выколотку, грели паяльной лампой и опять поливали. Гайка на таком болте не откручивается — она либо идёт, либо срывает грани, а если сорвать грани, то дальше только резать, а резать было нечем: газа в баллонах оставалось на донышке, и баллоны эти в Шалге тоже никто не менял.

Поэтому били аккуратно и ждали.

— Ты его не жалей, — сказал Роман. — Он не живой.

— Я не его жалею. Я головку жалею.

К темноте один пошёл. Он тронулся с треском, и оба это услышали.

— Один из шести, — сказал Пятков.

— Ну.

Между делом он вышел завести машину.

Машина стояла у общежития под снегом, старый уазик конторы, и он ставил её носом к дороге, потому что разворачиваться потом было бы нечем. Он принёс аккумулятор из комнаты, поставил, подкачал ручным насосом топливо, и она схватилась с четвёртой попытки и потом минут двадцать тряслась и гудела на холостых, а он сидел внутри и смотрел, как оттаивает пятно на стекле, размером с ладонь.

Ездить ему было некуда. Он заводил её через день, чтобы она вообще была.

К шести Роман ушёл спать, потому что ночь была его.

Пятков ещё час чистил кирпич, потом бросил, вымыл руки в тазу и полез на крышу.

Лестница шла по торцу — стальные скобы, заделанные в кирпич, обмёрзшие сверху. Крыша была плоская, засыпанная шлаком, и шлак под снегом лежал буграми. Он прошёл к трубе, встал с подветренной стороны и вынул телефон из-под ватника, где держал его весь день, чтобы не сел.

Одно деление. Иногда два.

Это была единственная точка в Шалге, где ловило: труба стояла высоко, и в неё что-то приходило с той стороны озера, откуда — никто не знал, но все ходили сюда, и на крыше в снегу были натоптаны тропинки к трубе с четырёх сторон.

Он набрал.

— Ты? — сказала Юля Пивоварова.

— Я.

— Слышно, будто ты в трубе.

— Я у трубы.

— Логично.

Она помолчала, и в этой паузе было слышно, как у неё там что-то шумит — чайник, вода, город.

— Ты где вообще?

— Посёлок Шалга. Онежское озеро, восточный берег.

— Это где?

— Восемьдесят километров от всего.

— Понятно, — сказала Юля. — А связь?

— На крыше котельной.

— Ты сейчас на крыше?

— Да.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда я быстро.

Она говорила быстро всегда, когда собиралась сказать что-то, чего стеснялась. Он это уже знал.

— Я дописала одиннадцатую. Осталось две. Издательство говорит, что к весне.

— Это хорошо.

— Это ужасно, Лёш. Я не знаю, чем это кончать. У меня всё кончается тем, что её нет, а это не финал, это просто факт.

— Факт — нормальный финал, — сказал Пятков.

Юля засмеялась коротко, без веселья.

— Ты бы книжку не написал.

— Не написал бы.

— Тебе там холодно?

— Тридцать.

— Тридцать чего?

— Минус.

— Ужас какой, — сказала она с интересом. — А ты чего там делаешь?

— Котёл перебираю. Два котла. Один работает, второй лежит.

— И если ты его не переберёшь?

— Тогда посёлок замёрзнет.

— Не смешно.

— Я не шучу, — сказал Пятков. — Тут четыреста человек и одна труба.

Юля помолчала.

— Ты умеешь успокоить.

— Слушай. — Она опять помолчала. — Мне нужно про Ладогу одну вещь уточнить. Не сейчас. Когда вернёшься, ладно?

— Ладно.

— И я тебя туда не вставляю. Я обещала и не вставляю.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь, — сказала Юля. — Ты далеко, и у тебя одна палка.

Связь пропала на слове «палка». Он подождал, набрал ещё раз, услышал два гудка и тишину и убрал телефон обратно под ватник.

Внизу лежала Шалга: два фонаря, десяток окон, чёрный комбинат слева и белое поле озера справа. Дым из трубы шёл в метре от него, и от него тянуло теплом и серой.

Он постоял на крыше ещё минуту, потому что там было на что смотреть.

Внизу, у входа в администрацию, горела лампочка над крыльцом, и под ней на стене висел термометр. С крыши его было не разглядеть, но он и так знал, что там: утром было тридцать, к ночи будет тридцать один или тридцать два. Мороз в этих числах ходил ровно, как поезд.

Он спустился по скобам, держась голыми пальцами по две секунды, не дольше.

В общежитии на первом этаже сидела вахтёрша Валентина Фёдоровна и смотрела телевизор, который брал две программы через антенну на палке. Она кивнула ему, не отрываясь.

— Воду в умывальнике не открывай, — сказала она. — Замёрзло. Бери в ведре.

— Хорошо.

— И плитку не жги, у нас пробки.

— Хорошо.

Плитку жгли все.

— Ты один на этаже, — сказала она, всё так же не отрываясь от телевизора. — До Нового года стояли связисты, шестеро, столбы меняли на зимнике. Шумели. Потом уехали и не доделали.

— Много не доделали?

— Двенадцать столбов, говорят.

— А связь была бы?

— Связь, — сказала Валентина Фёдоровна, — была бы, если б доделали.

Она подумала и добавила:

— Ирку, может, и вытащили бы. Кто ж её услышит, если она там кричала.

Сказала она это без всякого нажима, как говорят о том, что давно обдумано, и опять повернулась к телевизору.

В комнате было жарко от батареи и холодно от окна, и между этими двумя вещами приходилось как-то устраиваться. На батарее сохли валенки. В углу на газете стоял аккумулятор от его машины: он снял его в первый же вечер и таскал в комнату, потому что машина на улице к утру превращалась в железо.

Он поставил чайник на плитку, нарезал хлеба, открыл банку тушёнки и поел, глядя в стену.

Стена была крашеная, в два тона: низ синий, верх белый, и граница между ними шла на высоте метра двадцати, ровно, как её провели году в восемьдесят пятом. В таких комнатах он жил третий год подряд, и они везде были одинаковые, до гвоздя за дверью.

Потом достал письмо и перечитал ещё раз.

Отвечать было не на чем. Бумаги в общежитии не было, конвертов в магазине не продавали — он спрашивал в первый день, когда искал скотч, — а почта работала по четвергам, и до следующего четверга было далеко.

Он сложил лист, вложил обратно в конверт и убрал в боковой карман сумки, где лежали квитанции, паспорт и договор с администрацией.

Потом снял с батареи валенки, поставил вместо них другие и лёг.

Глава 5

В пятницу приходил автобус.

Он приходил в одиннадцать, если приходил, и в этот раз пришёл в двадцать минут двенадцатого — старый «пазик» на высоких колёсах, весь в белой корке, с обмёрзшими фарами. Из него вылезли четверо и выгрузили хлеб, ящик с крупой, две коробки лекарств для несуществующего ФАПа и два мешка соли для котельной.

Автобуса в Шалге ждали не так, как ждут автобус.

К остановке стягивались минут за сорок, стояли, топали ногами, курили в рукав. Приходили и те, кому ехать было некуда: посмотреть, кто приехал, взять посылку, узнать, что говорят в районе. Кто-то передавал деньги водителю и список — водитель покупал в райцентре по спискам и брал за это по-божески.

Ящик с лекарствами выгрузили на снег, и вокруг него постояли.

— Это куда?

— В ФАП.

— ФАП закрыт.

— Ну а в накладной ФАП.

— Так и что теперь, обратно везти?

Ящик унесли в администрацию и поставили в коридоре у батареи, потому что в нём могло быть что-нибудь, чему нельзя мёрзнуть, а разбираться было некому.

Мешки Пятков забрал сам, на санках, двумя ходками.

Соль была та самая, таблетированная, в синих мешках по двадцать пять килограммов. С ней можно было наконец отмыть фильтр и начать умягчать воду, и толку от этого посёлок бы не заметил, а котёл заметил бы очень.

Он катил вторую ходку мимо гаражей, когда его окликнули.

— Слышь! Механик!

У крайнего бокса стоял лесовоз. «Урал» с прицепом-роспуском, кабина оранжевая, когда-то, борта в наледи, стойки коников с намёрзшей корой. Капот был поднят. Возле него, спиной к ветру, топтался Сергей Мокшин в распахнутом полушубке, и от него шёл пар.

— Ты ж механик?

— По котлам.

— Так у меня тоже котёл! — обрадовался Мокшин. — Только маленький.

Он говорил громко даже тогда, когда рядом никого не было, и это было не от невоспитанности, а от двадцати лет в кабине, где надо перекрикивать двигатель.

Речь шла про подогреватель.

На «Урале» стоял ПЖД — предпусковой подогреватель: маленький котелок под двигателем, со своей горелкой, своим насосиком и своей свечой, который гоняет по рубашке горячий тосол и за полчаса делает промёрзший мотор тёплым. В минус тридцать без него завестись нельзя. Совсем.

— Не разжигается, — сказал Мокшин. — Второй день. Я его паяльной лампой снизу грею, а он не хочет.

— Паяльной лампой под баком?

— Ну а чем.

— Ничем. Потом сгоришь вместе с лесом.

— Так и не сгорел же пока.

Пятков поставил санки с солью к стене, чтобы не намокли, и полез смотреть.

Смотрели час.

Первым делом слили из отстойника — солярка пошла мутная, с белой мутью, как разбавленное молоко. Летняя.

— Ты летнюю заливаешь?

— Какую дают.

— Керосин добавляешь?

— Добавляю. Литров пять на бак.

— Десять добавляй.

Дальше сняли свечу накаливания. Спираль у неё была цела с виду, но, когда Пятков кинул на неё провод от аккумулятора, она не покраснела, а только чуть потеплела с одного края.

— Всё, — сказал он. — Спираль на выброс. Запасная есть?

Мокшин полез в кабину и долго рылся под сиденьем, выкидывая на снег тряпку, домкрат, монтировку, пакет с болтами и наконец коробочку, в которой лежали две свечи, обёрнутые в газету.

— Батя ещё покупал, — сказал он с гордостью. — Восемьдесят девятого года запас.

Свеча оказалась живая.

Потом вынули форсунку. Она была закоксована наглухо: отверстие в ней размером с волос, и в этом волосе сидела чёрная смола. Пятков размочил её в бензине, прочистил щетинкой от корда, продул и поставил обратно, и ещё раз прочистил топливный фильтрик, который был забит парафином, как салом.

Мокшин всё это время стоял рядом и подавал не то, о чём просили, но подавал быстро.

Работать приходилось короткими заходами. Пятков снимал рукавицу, делал то, что можно сделать за минуту, надевал обратно и держал руки под мышками, пока не отпустит. Металл на таком морозе прилипает к пальцам, и это не больно в тот момент, когда происходит, а больно потом. Ключ он грел за пазухой, потому что холодный ключ на холодной гайке — это два холодных предмета и никакого толку.

Мокшин между делом сходил в бокс и принёс кусок войлока, чтобы стоять на нём коленями.

— Ноги береги, — сказал он. — Руки-то ладно, руки у всех.

— Пробуй.

Мокшин залез в кабину, щёлкнул тумблером, подождал двадцать секунд, дал топливо.

Под днищем ухнуло, и из выхлопной трубки подогревателя пошёл белый дым, ровный, с гудением, как в маленькой печке.

— О, — сказал Мокшин.

— Двадцать минут гоняй, потом заводи.

— Слушай, — сказал Мокшин, вылезая. — Ты человек. Ты просто человек. Я тебе четвертинку должен.

— Не надо четвертинку.

— Надо. Не мне решать.

Он полез в кабину греться, и Пятков полез следом, потому что руки уже не гнулись.

В кабине пахло соляркой, куревом и сушёными портянками. На торпеде лежали пассатижи, пачка сигарет, детская варежка непонятно откуда и наклеенная поверх щитка бумажка с телефоном базы леспромхоза. За сиденьем висел валенок.

Мокшин закурил, приоткрыв стекло на палец.

— Ты, значит, у Ромки в котельной сидишь.

— Сижу.

— Ромка мужик хороший. Молчун, но хороший. — Мокшин выпустил дым в щель. — Я с ним в одном классе учился. И с Ленкой, и с Валькой Сорокиной, она в Питере теперь, кассиршей. И с Иркой вот, которую хоронили. У нас в классе четырнадцать человек было, представляешь? Четырнадцать. А сейчас во всей школе сорок.

— Представляю.

— Ничего ты не представляешь, — сказал Мокшин добродушно. — Ты в городе рос.

Он помолчал, и это было у него редко.

— Ирку жалко до невозможности. Она мне Витьку выхаживала, когда у него воспаление было, четыре ночи сидела. Четыре ночи, механик. Я ей потом дрова привёз, а она ругалась.

— Отчего ругалась?

— Оттого что дура была. Хорошая дура. — Мокшин пожевал сигарету. — А теперь у нас ни фельдшера, ни аптеки, и коробки её лекарственные лежат в администрации, и никто их не откроет, потому что никто не знает, чего в них.

Он потянулся мимо Пяткова к рычагу справа от сиденья.

— Вот, кстати. Раз ты уж тут. Погляди мне ручник.

Рычаг был большой, изогнутый, с гашеткой, и уходил вниз, под пол, к тягам. Мокшин взялся за него и потянул на себя. Рычаг пошёл туго, с двумя щелчками, и на втором щелчке Мокшин упёрся плечом.

— Во. Чувствуешь?

Пятков взялся сам. Рычаг стоял как приваренный. Он потянул сильнее, и тот сдвинулся с хрустом, коротко, будто внутри что-то ломалось, и встал на храповике.

— Его двумя руками надо, — сказал Мокшин. — Утром, пока не отойдёт, я его вообще с матерком поднимаю. И назад так же: жмёшь гашетку и толкаешь от себя, а он стоит. Пока не пихнёшь как следует — не пойдёт.

— Тяги закисли. И трос. Их смазать надо, а лучше снять, промыть и собрать заново.

— Долго?

— Полдня. С подъёмником — час, а у нас подъёмника нет, значит, полдня и на спине в снегу.

Мокшин махнул рукой.

— Ну и ладно. Он же держит.

— Держит.

— Держит намертво, — сказал Мокшин с удовольствием и хлопнул по рычагу ладонью. — Он у меня не то что не спускается — он сам не отпустит, хоть год стой. Я его на горке ставлю без колодок, и ничего. Другие вон подкладывают, а мне не надо.

— Всё равно смазать надо.

— После рейса, — сказал Мокшин. — Вот привезу лес, поставлю машину, и делай что хочешь. У меня ещё компрессор сопливит, глянешь?

— Гляну.

— Во. Человек.

Он выкинул окурок в щель и закрыл стекло.

— Слышь, а про лист-то. Мне Игнатьич говорил — тебе с базы железо надо?

— Лист восьмёрка, метр на два. И электроды, тройка, любые, лишь бы не сырые.

— В понедельник иду в район за лесом порожняком. Скажи Игнатьичу, пусть по накладной проведёт, я привезу. У меня в кузов хоть трактор.