- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Сергей Евгеньевич Четвернин Адлер: девять дней
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Макс сел в машину и закрыл дверь. Двигатель завёлся ровно, без кашля. Машина отъехала от калитки, аккуратно, с включённым поворотником, хотя улица была пустая. Я почему-то посмотрел ему вслед до поворота. Потом пошёл вниз.
***
Сначала просто шёл.
Мимо мокрых заборов, кошек под кустами, чужих калиток, чьих-то тапок на ступеньках. Бабушкин район жил, как жил всегда. Где-то ругались из-за ведра. Где-то хлопнула дверь. На балконе женщина вытряхнула коврик, увидела меня и замерла на секунду — не узнала или узнала, но не решилась ничего сказать.
Я тоже не решился. Прошёл мимо. И сразу во рту стало железно.
— Да что ж такое, — сказал я себе.
Прохожий мужик в кепке посмотрел на меня, но ничего не сказал. Я сунул руки в карманы и пошёл быстрее. Ноги сами вывели к рынку.
Я не планировал. Честно. Просто свернул туда, где пахло зеленью, рыбой, мокрыми коробками, мандариновой коркой и дешёвым кофе из автомата. Рынок зимой был не тот, что летом. Летом рынок орал во всё горло. Зимой только ворчал из-под куртки. Продавцы стояли в куртках, покупатели шли быстрее, овощи лежали под плёнкой, рыба блестела серо и зло.
Я остановился у входа. И вдруг вспомнил — бабушка всегда приходила сюда утром. Всегда, когда мы приезжали. Она говорила — «Пойду на рынок, зелени возьму». И возвращалась с пакетами, с творогом, с рыбой, с чем-то завёрнутым в газету, с пучками, которые пахли сильнее всех духов на свете. Я тогда думал — ну рынок и рынок. Сейчас стоял и не знал, куда деть руки.
— Эй, парень, что ищешь?
Я повернулся. Женщина за прилавком с зеленью смотрела на меня прищурено. Полная, в ватнике, в фартуке поверх ватника, губы накрашены ярко, один зуб золотой. На прилавке перед ней лежали укроп, кинза, петрушка, зелёный лук, мята в пучках, мокрая, тёмная, настоящая.
— Да ничего, — сказал я.
Металл сразу ударил под язык. Женщина прищурилась сильнее.
— Нинин?
Я не понял.
— Чей?
— Нинин ты? Внук Нины Васильевны? Стёпа?
У меня внутри что-то провалилось.
— Да.
Она улыбнулась. Сначала широко, как умеют на рынке, чтобы сразу стало понятно — свой. А потом улыбка погасла. Она поняла. Не по словам. По лицу, наверное.
— Ой, Господи, — сказала она тихо. — Ушла?
Я кивнул. Горло было пустое.
— Вчера.
Женщина перекрестилась. Быстро, но не напоказ.
— Царствие ей Небесное. Хорошая была. Хорошая.
Я хотел сказать — да. Не смог.
Она вдруг начала шарить руками под прилавком. Достала пакет, потом другой, потом связку мяты. Длинную, мокрую, пахучую.
— Возьми.
— Не надо, я заплачу.
— Возьми, говорю.
— Правда, у меня есть.
— Стёпка.
Она сказала моё имя так, будто я опять был мальчишкой с облезлым коленом.
— Она у меня всегда мяту брала. Говорила — Рая, у тебя настоящая. Не тепличная. Горчит правильно.
Рая.
Я вспомнил. Не лицо — имя. Бабушка говорила — «У Раи возьму». А я думал, Рая — это просто место такое. Как магазин. Как остановка. А Рая оказалась живым человеком — с золотым зубом, мокрыми руками, мятой и своей памятью о бабушке.
— Возьми, — сказала она уже тише. — Помянешь.
Я взял пакет. Мята пахла резко. Горько. Бабушкиной кухней, шкафом с травами, летней жарой и её рукой на затылке, когда она проверяла, не вспотел ли я.
— Спасибо, — сказал я.
Слово оказалось маленьким. Совсем маленьким. Рая посмотрела куда-то за моё плечо.
— Она мне сына вытаскивала. Не из воды, нет. Из другой ямы. Он тогда пил. Я уже думала — всё. А она приходила. Не ругалась. Сидела с ним. Чай ему носила. Молилась, наверное. Я не знаю как. Только он потом сам сказал — мам, если Нина Васильевна ещё раз придёт, я дверь открою. А потом лечиться пошёл.
Я стоял с пакетом мяты. Люди обходили меня с двух сторон. Кто-то попросил укроп. Кто-то спорил о цене. Кто-то уронил монеты. Рынок ворчал, скрипел, жил и работал.
А я вдруг понял — бабушка здесь была своей. Не нашей бабушкой, которую мы приезжали навещать, когда получалось. Своей. У Раи. У её сына. У хмурого мужика с яблоками, который сейчас смотрел на меня. У женщины с рыбой. У старика с семечками. Без неё здесь будто кто-то вынул важную деталь, а рынок всё равно продолжал работать. А я тут был набегами. Приехал, прошёл, пошутил и исчез. И думал, что этого достаточно.
— Ты держись, Стёпка, — сказала Рая.
Я кивнул.
— Держусь.
Металл вернулся, но слабее. Потому что это была не совсем ложь. Я и правда держался. Только сам не понимал — за что именно.
Я ещё немного походил по рынку. Не покупал ничего. Только слушал. Рынок шумел, а у меня язык всё время проверял зубы, будто искал там привкус. И если я собирался соврать — себе, людям, воздуху, — во рту появлялся металл.
У прилавка с яблоками мужик спросил:
— Ты Нинин?
Я кивнул. Он выбрал два яблока, положил в пакет и сунул мне.
— Она у меня кислые брала. Для пирогов.
— Я заплачу.
— Иди уже.
Я взял пакет. Мужик посмотрел на меня, потом на яблоки.
— Она меня как-то при всех отчитала, — сказал он вдруг.
— Так, что я потом неделю с ней не здоровался.
— За что?
Он усмехнулся краем рта.
— За дело.
Потом помолчал и добавил уже тише:
— Хорошая была. Только не сладкая.
Он положил в пакет ещё одно маленькое яблоко.
— Бери. Это тоже кислое. Ей бы понравилось
Я пошёл. С пакетом мяты и яблоками. Как идиот. На улице присел на низкий бетонный бордюр у остановки. Достал сигареты. Одна была чуть мокрая. Я покрутил её в пальцах. Можно было закурить. Никто бы не умер. Бабушка уже умерла — от этой мысли я даже усмехнулся. Дрянная мысль. Моя, конечно. Щёлкнул зажигалкой. И тут мята ударила в нос так резко, будто кто-то сказал — «Ну?» Я погасил зажигалку. Сигарету не выбросил. Просто положил обратно. Опять не подвиг. Так, мелочь. Но я почему-то выдохнул свободнее.
Домой шёл медленно. Пакет с мятой держал осторожно, как будто там было что-то хрупкое. Хотя что там — трава. Завтра завянет. Послезавтра потемнеет. Через неделю её можно будет выбросить. Но сейчас она пахла так, будто бабушка ещё где-то рядом, только зашла в другую комнату и сказала:
— Чайник поставь.
У калитки я остановился. Дом стоял мокрый, серый, тихий. Окно бабушкиной комнаты было закрыто. В кухонном окне двигалась тётя Валя. Артём сидел у стола, согнувшись над телефоном. Я увидел его через стекло. Он быстро печатал что-то. Потом останавливался. Потом стирал. Он был похож на человека, который пытается поймать воду сеткой.
Макса не было. Белой машины тоже. Я вошёл.
— Вернулся? — сказала тётя Валя.
— Угу.
Металл не появился.
— Рая передала, — я поднял пакет. — Мяту.
Тётя Валя замерла. Потом взяла пакет, понюхала и вдруг закрыла глаза.
— Настоящая, — сказала она. — Нина её любила.
— Знаю.
Я сказал «знаю» и осознал, что не знал. До сегодняшнего дня — не знал.
Отец стоял в коридоре у окна. Вчера он был сыном. Сегодня тоже. Только уже пытался снова стать отцом, мужем, человеком, который «разберётся». Плохо получалось.
— Пап, — сказал я.
Он повернулся.
Я хотел спросить — ты как?
Глупый вопрос. Хотел сказать — держись. Ещё глупее. Хотел пошутить, что у нас теперь дома филиал рынка. Совсем нельзя. Металл ждал. Я держал пакет с яблоками и сказал:
— Рая сказала, бабушка у неё сына вытаскивала.
Отец посмотрел на меня долго.
— Серёгу?
— Не знаю.
— Серёгу, наверное. Она за него молилась. И ходила к нему. Я ей говорил — мам, не лезь. А она сказала: «Если мать уже не верит, кто тогда будет?»
Отец отвернулся к окну.
— Я тогда решил, что она упрямая.
Я стоял рядом и не знал, можно ли трогать отца за плечо. Мы так не делали. В нашей семье мужчины могли подать ключи, передвинуть шкаф, занести сумки, оплатить билет. Положить руку на плечо — это было сложнее. Я не положил. Потом пожалел. Но не сразу.
Сначала прошёл в бабушкину комнату. Там было тихо. Кровать застелена. Подушка ровная. На тумбочке — очки, молитвослов, стакан без воды. На стене икона. Перед ней лампадка не горела. Наверное, тётя Валя потом зажжёт. Или уже нельзя. Я не знал. Я снял куртку. Пакет с мятой положил на стул. В комнате пахло закрытым окном, старой тканью, лампадным маслом и тем местом, где человека уже нет.
Я постоял. Очень хотелось уйти. Прямо сейчас. Выйти, закрыть дверь, сказать — «Не могу». Все бы поняли. Или сделали вид. Во рту стало железно.
— Да понял я, — сказал я тихо.
Не знаю кому. Наверное, себе.
На полу у окна лежал маленький коврик. Бабушка на нём иногда стояла утром. Я помнил это смутно — дверь приоткрыта, она в платке, спина маленькая, губы шевелятся. Мы тогда носились по дому, Макс что-то командовал, Артём прятал игрушку, я смеялся. Бабушка молилась, а мы жили так, будто молитва — это просто фон, как холодильник.
Я подошёл к коврику. И дальше не знал, что делать. Креститься? Я помнил как. Примерно. Лоб, живот, плечо, плечо. Только всё время боялся перепутать. Сказать что-то? Какие слова? Я стоял слишком долго. Потом колени сами согнулись. Не красиво. Не как в кино. Я стукнулся одним коленом о пол, выругался почти беззвучно, потом опустился вторым. И стало вдруг стыдно. Не за ругань даже. За всё. За старую грушу. За то, что тогда смеялся не первым, но смеялся. За то, что бабушка была своей у Раи, а я у неё бывал гостем. За то, что хотел курить у рынка. За то, что хотел сейчас встать и уйти. За то, что не умел молиться и даже стыдился этого так, будто речь шла о плохой оценке.
Я сказал:
— Бабуль.
И всё. Больше ничего. Слово упало на пол между мной и кроватью. Маленькое. Никакое. Но настоящее.
Я не знаю, сколько просидел. Может, минуту. Может, десять. В комнате время как будто застряло. Потом дверь тихо скрипнула. Я не обернулся. Думал — Артём. Или тётя Валя.
— Стёп? — сказал отец.
Я быстро вытер лицо рукавом. Поздно, конечно.
— Да.
Он помолчал. Потом не вошёл. Только сказал:
— Чай будет.
— Сейчас.
— Не торопись.
Дверь закрылась. И вот это почему-то добило сильнее, чем если бы он вошёл, обнял, сказал правильные слова. Потому что отец не умел так же, как и я. Но он остановился. Не ушёл мимо. Сказал, что чай будет. У нас в семье это значило — я рядом.
Я встал. Колени болели. Одно особенно.
На кухне тётя Валя уже резала яблоки тонкими ломтиками. Мята лежала на столе, разобранная, промытая, как будто она всегда здесь была. Артём сидел с телефоном, но не печатал. Просто держал его в руке.
— Рая дала? — спросил он.
— Угу.
— Та самая?
— Ага.
Я сел. Тётя Валя поставила передо мной чашку.
— Пей. Мята голову охлаждает.
— А сердце?
Она посмотрела на меня.
— Сердце — нет. Сердце само должно.
Глава 10. Макс. Руль
Максим. Адлер. Февраль 2021 года, воскресенье.
Я посмотрел на часы, воскресный день уже шёл к обеду.
Я не люблю, когда человек говорит «пройдусь» в день, когда нужно решать задачи. Слово плохое. Нет маршрута и нет понимания, когда человек вернётся. Для меня это почти не ответ. Степан сказал именно так. Сначала я решил настоять. Потом посмотрел на него и не стал. Лицо у него было странное. Не пьяное, не больное, не обычное его «я сейчас всё превращу в шутку». Как будто он держал во рту что-то горькое и боялся проглотить. Артём сказал:
— Пусть.
Я мог бы ответить — «Не ты решаешь». Не ответил. Я уже понял, что можно сказать вроде бы правильное слово — и сделать только хуже.
Я взял документы, телефон, ключи от арендованной машины и вышел.
Машина стояла у калитки. Белая. Компактная. Достаточно новая. На три дня. Полная страховка. Фотографии царапин — в телефоне. Договор — в почте. В бардачке — копия. Мне нужна была машина. Не потому что нельзя было вызвать такси. Можно было. Но такси — это зависимость от чужого приложения, чужого водителя, чужой ошибки. В машине хотя бы было понятно, кто держит руль и куда можно поехать. Хотя бы день был у меня в руках. Буквально — через руль.
Я сел.
На крыльце стоял Артём. Степан — у калитки, в куртке, с видом человека, который сейчас сам не понимает, куда идёт.
— Телефон держи включённым, — сказал я.
— Не буду выключать, — согласился он.
Не «угу». Уже прогресс.
Я завёл двигатель. Поворотник включил автоматически, хотя улица была пустая. Степан, конечно, заметил. У него всегда была привычка замечать то, что можно потом превратить в шутку. Он не пошутил. Я выехал вниз.
Адлер после дождя выглядел не курортом, а городом, который с утра не успели привести в порядок. Мокрые пальмы, мокрые машины, мокрые люди у остановок. Вода стояла у бордюров. На вывеске турагентства солнце было нарисовано так ярко, что хотелось отвернуться.
Я включил навигатор. Похоронное бюро — двенадцать минут. Храм — созвониться после бюро. Цветы — заказать до двух. Кладбище — подтвердить время. Кафе — ещё раз проверить зал. Всё это можно было сделать. Если не думать о смерти, как о смерти, дел оказывается много. И все выполнимые.
Телефон зазвонил на втором светофоре.
Мама.
— Макс, ты где?
— Еду в бюро. Документы у меня.
— Папа спрашивает, когда когда завтра.
Она не договорила.
— Пока ориентируемся на одиннадцать. Точно скажу после разговора с храмом. Вам никуда ехать не надо, я всё уточню.
— Хорошо.
Пауза.
— Ты ел?
Я посмотрел на дорогу.
— Потом.
— Максим.
Мама редко называла меня полным именем. Обычно, когда хотела быть матерью, а не участником организационного процесса.
— Я поем, — сказал я.
Это было не совсем обещание. Но её устроило.
На перекрёстке перед площадью я встал под красный. Навигатор показывал девять минут. Дождь усилился.
Удара не было. Звук был. Сзади — резкий визг покрышек по мокрому асфальту. В зеркале заднего вида — белый бампер. Слишком близко. Продолжал приближаться. Тело сработало раньше мысли — нога на тормоз, руки стянули руль, взгляд зафиксировал расстояние. Потом — ничего.
Встал. Не доехал. Сантиметров десять. Может, меньше. В зеркале водитель что-то объяснял. Руки, голова, плечи. Извинение или раздражение — мне было некогда разбираться.
Зелёный. Я убрал ногу с тормоза. Поехал. Правый ряд. Скорость снизил. Поворотник включил заранее. Ошибка чужая. Дорога мокрая. Реакция верная. Последствий нет. Документы на пассажирском. Всё понятно.
Сердце не унималось ещё несколько кварталов. Я не стал с ним спорить.
Маме я звонить не стал. Посчитал: рассказать — отдать ей то, с чем она ничего не сделает. Будет держать в голове перекрёсток, мокрый асфальт и десять сантиметров, которых она не видела и теперь не развидит. Ей спокойнее не знать. Мне спокойнее, когда ей спокойнее. Я давно убирал из её поля всё, на что она могла тревожиться. Перелёты — «долетел». Работа — «штатно». Не вру. Фильтрую вход.
Со Степаном у неё иначе. Степану она звонит поговорить. Ему можно прийти с любой ерундой, и это будет ужин. Мне — чтобы я сказал, что под контролем. Я говорю. Иногда это даже правда.
Я набрал в заметку: «Шины. Проверить до отъезда».
Поехал дальше. Правый ряд. Скорость снизил.
Бюро находилось на первом этаже серого здания между аптекой и магазином сантехники. Внутри было тепло и пахло пластиком, дешёвым кофе, бумагой и искусственными цветами. За столом сидел мужчина лет пятидесяти, в чёрном свитере. Говорил тихо — не от мягкости, а по привычке. На стене висели фотографии венков, таблички, варианты обивки, какие-то рамки.
— Максим Иванович? — спросил он.
— Да.
— Соболезную.
— Спасибо.
Мы пожали руки. Рука у него была сухая. Я почему-то потом ещё долго это чувствовал. Я сел. Разложил документы. Паспорт. Справка. Копии. Телефон.
— Значит, завтра отпевание и затем кладбище, — сказал он.
— Да. Время храма уточняю. Предварительно до полудня.
— Транспорт на сколько человек?
— Родители, тётя, трое внуков. Остальные — отдельно. Нужна машина для гроба и одна пассажирская. Возможно, две. Дайте варианты.
Он дал. Я выбрал не самый дорогой и не самый дешёвый.
— Венок?
— Да.
Он протянул каталог. Я открыл. Слова в каталоге были стандартные. От этого стало почему-то противно. «Дорогой бабушке» звучало как обязательная надпись, «Помним» — как обещание, которое никто не проверит.
— Белые розы, — сказал я. — Без лишнего. Лента — «Нине Васильевне. От семьи».
— Хорошо.
Он записал. В какой-то момент я понял, что мы обсуждаем бабушку так, будто речь идёт о проекте с подрядчиком. Не он виноват. Он делал свою работу. Я тоже. И всё равно внутри поднялось раздражение. Разозлила необходимость выбирать, как именно завтра будет выглядеть смерть.
— Оплата сейчас или после? — спросил он.
Вот это было уже понятно.
— Сейчас.
Я достал карту. Терминал пискнул. Сумма прошла. Всё стало немного спокойнее. Деньги смерть не отменяли. Но решали то, что вокруг неё разваливалось.
После бюро я вышел на улицу и остановился под козырьком. Дождь снова начинался. Мелкий, почти невидимый. Люди шли мимо с пакетами, зонтами, детьми, хлебом. Никто не знал, что у меня в папке лежит договор на похороны Нины Васильевны Громовой.
Я позвонил в храм. Трубку взяла женщина. Голос усталый, но внимательный. Я назвал фамилию.
— Нина Васильевна? — сразу сказала она. — Царствие ей Небесное. Батюшка уже знает, тётя Валентина звонила.
Почему-то это сбило. Я был готов объяснять. Диктовать. Уточнять. А там уже знали.
— Нужно согласовать время отпевания, — сказал я.
— Отец Сергий сказал, чтобы завтра к одиннадцати привозили. Литургии завтра не будет, отпевание совершим отдельным чином. К половине одиннадцатого лучше быть, чтобы спокойно подготовить.
— Какие документы нужны?
Она перечислила. Я записал.
— Пожертвование?
Она сделала паузу.
— Как сможете.
Это был худший вариант ответа. Не потому что дорого. Потому что неопределённо.
— Ориентир есть?
Она назвала. Я записал.
— Спасибо.
— Вы внук?
— Да.
— Она за вас молилась.
Я хотел сказать — «Понимаю». Не сказал. Потому что не понимал.
— Спасибо, — повторил я.
Отключился. В машине было тихо. Я сел, положил папку на пассажирское сиденье и несколько секунд не заводил двигатель. На телефоне было шесть новых сообщений. Одно — от работы.
«Максим, прости, что в воскресенье. В договоре с подрядчиком юристы опять оставили старую формулировку. Можешь глянуть до вечера?»
Я прочитал. Можно было не отвечать. Можно было написать правду и посмотреть, вспомнят ли они, что я не только сотрудник. Я написал — «Пришлите. Посмотрю после 18:00». Отправил. Потом открыл список.
Бюро — выполнено. Храм — выполнено. Время — 11:00, быть к 10:30. Венок — выполнено. Транспорт — выполнено. Кладбище — подтвердить. Кафе — подтвердить. Родителям — сообщить. Степан — проверить. Артём — не трогать пока.
Я посмотрел на последний пункт. Не помнил, когда его написал. Наверное, утром. «Не трогать пока». Хорошая формулировка. Так пишут про рану. Или про собаку. Я написал про Артёма.
Я завёл двигатель. И в этот момент почувствовал тепло. Руль под ладонями был тёплый. Печка ещё не работала. Солнца не было. Не от моих рук — я только что сел. Тёплый — и чуть влажный, как будто его держала рука. Я отдёрнул пальцы. Сразу. Папка с документами съехала с пассажирского сиденья и ударилась о коврик.
— Чёрт.
Голос прозвучал слишком громко. Я посмотрел на руль. Обычный руль. Чёрная кожа. Никаких следов. Никакого тепла — наверное, уже не было. Я медленно положил ладонь снова. Тёплый. Не сильно. Но тёплый. Я включил обдув на холод. До упора. Воздух ударил в лицо, в руки, в грудь. Через минуту руль стал обычным. Холодным. Нормальным. Теперь можно было делать вид, что всё объяснилось. Я поднял папку, положил обратно, поправил документы. Стресс. Недосып. Температурный контраст — что угодно, только не то, что первым пришло в голову.
Я выехал.
Кладбище подтвердили быстро. Кафе тоже. Цветы приняли заказ. Водитель сказал: «Будем вовремя». Я сказал: «Нужно не вовремя, а заранее». Он ответил — «Понял» таким тоном, который означал — не понял, но спорить не хочет.
В два часа я купил кофе на заправке. В три — позвонил родственникам. В четыре — снял наличные. В пять — отправил правки по договору. В пять тридцать понял, что с утра ничего не ел. Купил сэндвич. Съел половину. Вкус был картонный. Может быть, сэндвич и был картонный.
***
Когда я вернулся к бабушкиному дому, уже темнело.
Свет горел на кухне и в комнате. Отец стоял у окна, видимо, разговаривал с кем-то из соседей. Тётя Валя открыла мне дверь, взяла часть бумаг, даже не спросив, устал ли я. За это я был ей благодарен.
— Всё согласовал? — спросила она.
— Да. Завтра к половине одиннадцатого быть в храме. Отпевание в одиннадцать. Потом кладбище. Машина будет у дома в десять.
— Спасибо, Максим.
Я кивнул. В кухне пахло мятой. Резко. Непривычно. На столе стояли чашки. Артём сидел с телефоном в руке, но экран был погашен. Степана не было.
— Где он? — спросил я.
Артём посмотрел на дверь бабушкиной комнаты. Я пошёл туда. Не быстро. Дверь была приоткрыта. Степан стоял на коленях у окна. Нет. Не стоял. Сидел на пятках, согнувшись, неловко, почти некрасиво. Плечи у него дрожали. На стуле рядом лежал пакет мяты. На полу — два яблока. Я остановился. Надо было войти. Сказать что-нибудь. Положить руку на плечо. Хотя бы спросить — «Ты как?» Это было бы правильно. Я это понимал. Я даже сделал шаг. Половину шага. И остановился.
Степан тихо сказал:
— Бабуль.
Одно слово. И всё. Я стоял в дверях. Потом отступил. Закрыл дверь почти без звука. На кухне Артём смотрел на меня. Не спрашивал. Это было хуже.
— Всё готово на завтра, — сказал я.
— Понял.
— Родителям скажи, в десять выезд.
— Скажу.
Я налил себе воды. Мята пахла так, будто кто-то открыл шкаф из детства.
— Ты останешься? — спросил Артём.
Вопрос был обычный. Ночевать здесь или в гостинице. Но прозвучал иначе. Я мог сказать — «Да». Мог остаться. Место нашлось бы. Диван, раскладушка, пол. Люди в семье после смерти обычно остаются вместе. Так правильно. Я посмотрел на коридор, на закрытую дверь бабушкиной комнаты, на отца у окна, на тётю Валю, которая мыла чашку слишком тщательно.
— Нет, — сказал я. — Поеду в гостиницу. Утром заберу машину и вернусь.
Артём кивнул. Не осудил. Но и не оправдал. Что было бы удобнее. Я собрал папку, проверил телефон, взял ключи. У двери остановился.
— Если что — звони.
— Макс.
Я обернулся. Артём хотел что-то сказать. Не сказал. Только посмотрел на мою руку с ключами. Я спрятал ключи в карман.
— Завтра тяжёлый день, — сказал я.
— Да.
***
На улице стало холоднее. Я сел в машину. Руль был обычный. Холодный. Я держал его двумя руками и почему-то ждал, что тепло вернётся. Не вернулось. Я включил двигатель. Навигатор построил маршрут до гостиницы. Двенадцать минут. Маршрут был. Это обычно успокаивало. Сейчас почему-то только подчёркивало, что больше у меня ничего нет. На первом повороте я поймал себя на том, что еду медленнее обычного. Не потому что боялся. Просто не хотел приезжать.
В номере было чисто. Ровная кровать. Белый потолок без трещин. Закрытые шторы. Стол, на котором можно было разложить документы. Ванная чистая, без чужих следов. Воздух пустой, в котором не пахло мятой. Я положил папку на стол. Телефон — рядом. Снял пальто. Сел. Список на завтра открылся сразу.
10:00 — машина у дома.
10:30 — храм.
11:00 — отпевание.
12:30 — кладбище.
14:00 — кафе.
16:00 — документы.
Я смотрел на строки. Всё было понятно. На ладонях всё ещё оставалось ощущение тёплого руля. Я пошёл в ванную и долго мыл руки холодной водой. Очень долго. Пока кожа не покраснела. Потом выключил кран. Руки стали холодными. Нормальными.
Я вернулся к столу, открыл ноутбук и файл с договором. Прочитал первую строку. Не понял. Прочитал снова. Буквы я видел. Предложение — нет. Смысл распадался где-то между первой и второй строкой. Я закрыл ноутбук.
В номере стало слишком тихо. Телефон лежал экраном вниз. Я перевернул его.
Сообщений не было.
Интерлюдия. Артём. Дневник. Лог 02. Вечер первого дня
[заметки / телефон / воскресенье поздно]
День первый после.
Смерть была вчера.
Крест светился и нагревался вчера.
Свет шёл через бабушку к кресту.