Сергей Церинг Код Человека

Он обернулся.

— Есть два типа морали, Максим. Ницше назвал их точно: Herrenmoral и Sklavenmoral. Мораль господ и мораль рабов. Мораль рабов — это жалость, смирение, равенство всех перед Богом, священность любой жизни. Она придумана для слабых, чтобы не мешали сильным. Мораль господ — это воля, ответственность, право брать и решать. Не потому, что «так хочется» — а потому что иначе некому. — Он сделал паузу. — И заметьте: это не моё изобретение. Это просто честность.

Он говорил спокойно. Убеждённо. Как профессор читает лекцию студенту, которого уважает.

— «Падающего подтолкни», — сказал он. — Это тоже Ницше. Вы, русские, любите жалеть слабых — это ваша национальная черта, я не осуждаю. Но подумайте: длить агонию — это милосердие? Держать на аппарате то, что уже не живёт — из страха произнести вслух старое немецкое слово: Lebensunwertes Leben. Жизнь, недостойная жизни. Оно существовало задолго до тех, кто его скомпрометировал. И оно точное. Наш старик Фридрих был честнее. Подтолкни падающего — и здоровое дерево получит воздух и свет.

За окном пролетел лепесток. Ещё один.

— Жизнь, — продолжал Вебер, — по самой своей природе есть подавление слабого сильным. Это не жестокость — это структура реальности. «Жизнь сама по себе есть присвоение, нанесение ран, преодоление чуждого и слабого» — это не я придумал, это Ницше в «По ту сторону добра и зла». Мы тысячелетиями засыпали эту правду пудрой гуманизма. Права человека, равенство, братство — красивые слова для того, чтобы не смотреть на то, как устроен мир на самом деле.

Он вернулся к столу. Сел напротив Максима.

— Та женщина на площади, — сказал он тихо, почти участливо, — прожила бы ещё лет тридцать. Сорок. И что? Шопенгауэр — наш угрюмый франкфуртец, учитель Ницше — описал это точно: существование большинства людей есть трагедия в замысле и дурная комедия в деталях. Бессмысленная суета между нуждой и скукой. Мы не отняли у неё жизнь — мы опустили занавес над затянувшимся фарсом. Это не казнь. Это — милосердие более высокого порядка, чем то, которому вас учили в школе.

Он смотрел на Максима ровно, без вызова.

— Вы спрашиваете себя: имею ли я право? Достоевский не смог ответить. Ницше ответил. Я отвечаю вам сейчас: да. Имеете. Вопрос только в том — возьмёте ли.

Он откинулся в кресле.

— Зову секретаря с контрактом? Хотите ещё кофе? Или, может быть, шампанского — отметить начало новой жизни. Ещё утро, конечно, но вы ведь из России...

Он улыбался. Ждал.

Максим поставил чашку на стол.

Не сразу встал — секунду сидел, глядя в столешницу. Потом встал.

— Значит, щепки, — сказал он.

Голос был ровный. Почти. Вебер ещё улыбался — ждал продолжения, ждал торга, ждал чего угодно кроме того, что было в этом голосе.

— Вы знаете, я слышал, как удобряли яблоневые сады относительно недалеко отсюда…, знаете эту историю? — спросил Максим. — Пеплом. Из Освенцима. Очень хороший урожай был, говорят. Рационально. Безотходно. Щепки в дело.

На скулах у него проступили белые пятна.

— Я слушал вас час. Внимательно слушал. Вы умный человек — это правда. И искренний — это, пожалуй, хуже всего. Потому что те, в Нюрнберге, — они тоже были искренние. Они тоже объясняли. Спокойно, с цифрами, с логикой. Про организм и гангрену. Про балласт и ресурс. Слово в слово, Вебер. Слово. В. Слово.

Он взял рюкзак. Руки подрагивали, застёжка не слушалась, но он справился.

— Та женщина на площади сегодня утром. Она, наверное, думала о чём-то своём. О каком-то своём маленьком деле на сегодня. Собиралась… Может в магазин. Может к матери. Может просто так. — Голос сел. Он переждал. — Это была живая женщина. Не щепка. Не ошибка кода. Не копоть в лампе. Живая.

Вебер что-то сказал — примирительно, объясняющее.

— Нет, — сказал Максим.

Просто нет. Без продолжения.

— Ваш рай — это скотобойня с красивым видом. Ваши жрецы — это племенные быки в хорошем стойле. Ваша аристократия — это люди, которые научились не чувствовать запах из трубы. И ваше предложение…

Он замолчал. Потому что дальше уже не было слов — только то, что стояло за словами и чему слов не находилось.

Он повернулся к двери.

— Максим. — В голосе Вебера было что-то новое — не холод, не угроза. Что-то хуже. — Максим, подождите.

Максим остановился, но не обернулся.

— Мне нечего добавить.

— Подождите, — повторил Вебер. Уже почти шёпотом.

Что-то в этом шёпоте было такое, что Максим всё-таки обернулся.

Вебер сидел у ноутбука. Лицо у него было как у человека, который только что услышал приговор — бледное, застывшее, с каким-то внезапным пониманием в глазах. Руки лежали на столе и не двигались.

Ноутбук громко пискнул — сигнал входящего вызова, резкий и требовательный. Вебер не принял. Вызов повторился. Он открыл крышку.

Прочёл.

Прочёл вслух — механически, как читают вслух то, во что не верят:

— «Задание провалено. Господин Камеров представляет исключительную ценность и будет взят под государственную охрану. Окружение, способное помочь ему переосмыслить позицию, уже определено» — он запнулся — «...режим содержания — закрытый. Коррекция взглядов — стандартная».

Он поднял глаза на Максима.

Максим понял. «Государственная охрана». «Закрытый режим». «Коррекция». Красивые слова для тесной камеры, для людей которым хорошо платят за то, чтобы не спрашивать, для методов о которых не пишут в отчётах.

Экран ноутбука мигнул. Потом ещё раз. Несколько быстрых вспышек, цветных, коротких. Динамики издали звук — негромкий, странный, не похожий ни на что техническое. Скорее на тон. На несколько тонов сразу.

Вебер отодвинул ноутбук.

Он сидел и смотрел в никуда. Потом медленно поднял руку и потрогал лицо — как будто проверял, на месте ли. Лицо у него начало краснеть—как-то неравномерно, пятнами. В глазах стояли слёзы.

— Мы очень ценны, — сказал он.

Тихо. Ни к кому.

— Мы очень ценны. - шёпотом

Он встал. Движения были деревянные, как у человека, который не вполне понимает, что делает, но делает. Открыл ящик стола. Достал пистолет.

Максим отступил к стене.

— Вебер. — Голос не слушался. — Вебер, стой!

Вебер шёл к нему. Медленно, с пистолетом в руке, с трясущимися губами, со слезами, которые уже текли — он, кажется, не замечал. Лицо было мокрое и красное, и совершенно пустое, только губы шевелились.

— Мы очень ценны, — сказал он ещё раз. — Мы очень...

Максим упёрся спиной в стену.

В этот момент отключилось электричество.

На стене под потолком пискнула камера — один короткий звук, как последний вздох, — и лампочка на ней погасла.

Вебер остановился.

Максим слышал его дыхание — частое, влажное. Тот выпростал из брюк полу рубахи. Протёр пистолет. Развернул его к себе.

Потом выстрел.

Потом ещё один.

Потом ещё.

Вебер не упал сразу — Максим видел, как он оседает, медленно, держась за край стола, потом стол уходит из-под руки, и он опускается на пол.

Камера на стене пискнула снова. Лампочка зажглась.

Оцепенение длилось пару секунд. Потом адреналин ударил в голову и Максим сорвался с места. Выбежал в дверь.

По лестнице вниз — не считая ступеней, через две, через три. Мимо охранника в холле — тот что-то крикнул вслед. Через тяжёлую входную дверь, через двор, через ворота — и на улицу, в апрельское солнце, в запах цветущих яблонь и далёкий гул завода.

Глава 4

Максим бежал. Просто бежал — без направления, без плана, с одной только мыслью заполучить как можно больше пространства между собой и той комнатой на втором этаже. Брусчатка под ногами была неровная, рюкзак бил по спине, и где-то за спиной кричал охранник — что-то по-немецки, строго и удивлённо, правда, как кричат вслед человеку, который уронил кошелёк, а не которого ловят за убийство.

Тёмно-синий универсал возник сбоку — резко прижался к тротуару, пассажирское окно поехало вниз.

— Камеров, садись!

Максим отпрянул и свернул за угол — туда, где улица, люди, хоть кто-нибудь. За спиной взвизгнули шины. Потом тишина на секунду. Потом снова шум двигателя — ближе.

Универсал перегородил тротуар впереди.

Максим едва не грохнулся на капот. Водитель выскочил со своего места — немолодой, лет за шестьдесят, коренастый, с таким лицом как у человека, которому последние несколько минут очень портят настроение.

— Твою мать! — выплюнул он. — Камеров! В машину! Живо!

И вот тут дошло.

Не язык — язык Максим не успел распознать. Дошло именно это слово, совершенно непереводимое, не подделываемое, абсолютно родное.

Он прыгнул на пассажирское сиденье.

Машина сорвалась с места раньше, чем он успел закрыть дверь.

Водитель не говорил ничего. Гнал ровно, но без суеты, не превышая — Максим это отметил. Никакого визга шин, никаких красных светофоров. Просто ехал, как человек которой хоть и торопится, но ответственный гражданин и правил не нарушает. Словно только что не выдернул кого-то с тротуара в трёх минутах от трупа…

На большой парковке у торгового центра на краю города — безликой, залитой солнцем, с тележками у входа и молодой мамой с коляской — универсал припарковался между двумя одинаковыми серыми минивэнами и заглох.

Они сидели молча.

Максим смотрел на маму с коляской. Та достала телефон. Коляска чуть покачивалась. Апрельское солнце лежало на лобовом стекле ровно и спокойно.

Минут через пять водитель завёл машину.

Выехал с парковки неторопливо, пропустил грузовик, вписался в поток. На указателе у развязки Максим успел прочитать: Хифлау. Гезойзе. 3[3][3] Водитель повернул туда, и дорога сразу начала сужаться и забирать вправо, в сторону, где над домами уже стояли горы — не открыточные, не туристические, а тёмные, плотные, с лесом до самых скал.

Долина принимала их постепенно. Сначала горы просто маячили по сторонам, потом начали придвигаться. Связь на телефоне моргнула и пропала. Максим посмотрел на экран — пять полосок – но все серые.

Водитель хохотнул — негромко, как будто вспомнил что-то своё.

— Вспомнился анекдот, — сказал он. — Поймали как-то аборигены немца, француза и русского — кораблекрушение, дело известное. Говорят: по последнему желанию исполним всё что хотите, а потом убьём, снимем кожу с задниц и сделаем барабаны. Француз говорит — мне женщину. Дали ему аборигенку, он своё получил, его грохнули, содрали кожу, сделали барабан. Немец говорит — шнапса. Дали шнапса, набухался, грохнули, барабан. Спрашивают русского. Тот говорит: дайте гвоздь. Те удивились — зачем? Он: ну дайте гвоздь. Дали. Он начинает втыкать гвоздь себе в задницу и приговаривать: хер вам, сволочи, а не барабан.

Он помолчал секунду.

— Я Ягу на анекдотах обучал. Она поняла. Потому и поняла, что у них ничего не выйдет. Они и анекдот-то не поймут... Дебилы примитивные…

Максим смотрел на реку за окном.

— Может, вы хоть немного объясните? — сказал он. — Что вообще происходит? Вы кто?

Водитель глянул на него и усмехнулся. Не снисходительно — скорее как человек, которого наконец спросили о чём-то действительно важном.

— Рудольф Михайлович Сикорский, — сказал он. — Руководитель лаборатории ИИ в АО «Заслон». — Засмеялся коротко. — Глава и основатель проекта «Яга».

Впереди долина сужалась ещё сильнее. Скалы по обе стороны стояли как стены.

— Сейчас въедем поглубже, — сказал Сикорский. — Там поговорим.

***

Харчевня возникла неожиданно — низкое каменное здание, деревянная вывеска, несколько столиков на улице, никого. Долина к этому месту уже сомкнулась почти вплотную, скалы нависали с обеих сторон, и жёлтая форзиция вдоль обочины выглядела здесь почти неуместно — слишком яркая для этого ущелья, слишком южная. Связь на телефоне так и не появилась.

Сикорский припарковался, вышел, кивнул на дверь.

Внутри было тепло и пахло деревом и домашней едой. Мужчина в шерстяной куртке — лоден, вспомнил почему-то Максим, так это называется — неторопливо протирал барную стойку. На Сикорского взглянул без удивления, что-то коротко сказал по-немецки. Тот ответил. Им принесли меню — бумажное, ламинированное, с фотографиями.

Максим смотрел в меню и не видел ничего.

— Закажи что-нибудь, — сказал Сикорский. — Ты сегодня, подозреваю, не ел.

Это была правда. Максим ткнул в первое что попалось. Сикорский заказал себе, отложил меню и посмотрел в окно —за стеклом скальная стенка, на ней, на крошечных уступах, трава, жёсткая, прошлогодняя, с редкими зелёными иголками первых ростков. Никаких магнолий. Просто камень и первая трава.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Простой, без сахара (англ)

2

Shit – дерьмо (англ.) Тогда операция в Ираке получила бы название – Дерьмо в пустыне.

3

Хифлау (Hieflau) — это живописная деревня в Австрии (федеральная земля Штирия).