Сергей Церинг Код Человека

Вошёл в здание. Внутри остановился.

Холл был большой и очень тихий. Мраморный пол, высокие панели из тёмного дерева, в нишах — живые цветы, по одному, в узких белых вазах. Никакой пышности, никакой золотой лепнины — просто всё было сделано из дорогих материалов с таким спокойным безразличием к цене, что это само по себе производило впечатление. Много сильнее показного богатства. На стене напротив входа — большая картина в раме: горный пейзаж, долина, снег на вершинах. И никаких логотипов, никаких названий.

Навстречу вышел человек.

Лет пятидесяти пяти, хорошо сложённый, в светло-сером костюме без галстука. Лицо ухоженное, открытое, с той особой приветливостью, которая отрабатывается годами и перестаёт быть притворством — просто становится частью человека, как форма носа. Он протянул руку.

— Клаус Вебер, — представился он, и дальше по-русски, с очень сильным акцентом. — Очень рад, что добрались. Вы ведь через площадь шли.

— Да, — сказал Максим. — Там авария.

Вебер кивнул — сочувственно, но без удивления.

— Видел на камерах. Ужасно. — Он сделал паузу ровно нужной длины. — Пойдёмте, я покажу вам всё. Кофе будете?

***

Кабинет был на втором этаже, в конце короткого коридора. Большой, спокойный, с окном в сад — за стеклом цвела то ли вишня, то ли черешня – Максим так и не научился отличать их, до появления ягод. И даже до созревания… Иногда лёгкий ветерок срывал небольшое облачко цветочных лепестков и относил в сторону.

Мебель была тёмная, тяжёлая— стол, два кресла, диван вдоль стены, всё кожа и дерево, и всё это явно делалось под заказ, под этот кабинет, под этого человека.

На отдельном столике у стены стояла кофемашина.

Максим увидел её сразу и несколько секунд смотрел. Когда он листал каталоги в феврале — когда ещё, казалось, что правильный подарок что-то решит, — такая машина там была. Взгляд остановился на ней дольше обычного — не из-за цены, просто дизайн был такой, что запоминался. Van der Westen Speedster. Два миллиона на русские деньги. Он тогда усмехнулся и перелистнул дальше.

Вебер уже стоял у столика, спиной к нему. Сказал что-то по-немецки — коротко, вопросительно.

— Simple, no sugar, 1[1][1]— сказал Максим.

Вебер кивнул и, не оборачиваясь, произнёс несколько слов — уже по-английски, медленно, с лёгкой улыбкой в голосе: что-то про то, что языки — это хорошо, но не стоит тратить силы там, где это необязательно. Потом обернулся и протянул небольшой футляр.

Внутри лежали два наушника — крошечные капельки.

— Вставьте, пожалуйста. Вам будет удобно. Я знаю, что вы хорошо говорите по-английски, но не хотелось бы упустить детали на двойном переводе.

Максим взял. Наушники сели плотно, и почти не ощущались. Вебер заговорил — негромко, ровно, по-немецки — и в ухе сразу возник голос, чуть отстающий от его губ, спокойный и безликий, как субтитры вслух.

— Изумительная вещь, не правда ли, задержка перевода в доли секунды — произнёс переводчик голосом Вебера. — Тысячи лет сложностей и кровавого непонимания. С того эпизода в Вавилоне, когда старый маразматик перепугался и перепутал языки. – смеётся - Но человек всё-таки стал ему равен и способен нивелировать придуманные стариком пакости. Потому и пришло время вернуться и домой, откуда нас так несправедливо изгнали.

— Он поставил чашку перед Максимом. — Я каждый раз думаю об этом. Сколько всего человечество решило просто потому, что захотело решить.

Максим посмотрел на кофемашину. Потом на чашку.

— Да, — сказал он. — Много всего решило.

Вебер сел напротив, слегка откинувшись, со своей чашкой в руке. Помолчал секунду.

— Давайте не будем ходить вокруг да около, — сказал он. — Начистоту. Хотя... — он улыбнулся, — помните этот мем? «Я расскажу всю правду, но, если вы не согласитесь, мне придётся вас убить». — Смех был лёгкий, беззаботный. — Но как говорят, кажется, у вас в России: в каждой шутке лишь доля шутки?

Максим взял чашку. Кофе был хороший.

— Скажите, — продолжал Вебер, — вам нравится состояние современного мира?

— В целом?

— В целом.

— Нет, — сказал Максим.

— Вот и мне нет. — Вебер поставил чашку. — Вы умный человек, вы видите это. Сейчас мир в таком состоянии, что… Мир не просто в кризисе — мир движется к точке, из которой нет возврата. И это не метафора.

Он поднялся, не торопясь, прошёл к окну.

— Начнём с простого. Нас много. Каждый следующий человек хочет жить лучше, чем жили его родители. Это нормально, это называется прогресс. Но чтобы просто поддерживать текущий уровень жизни при растущем населении — экономика обязана расти. Всегда. Без остановки. Потому что, если рост останавливается — начинается не стагнация. Начинается голод. Хаос. Вы понимаете механику?

— В общих чертах.

— Хорошо. Так вот: экономика должна расти, но планета не растёт. Ресурсы — энергия, почва, металлы, вода — конечны. Мы движемся по экспоненте вверх, а потолок не двигается. — Он развернулся. — Дальше. Вы знаете, на чём держится современная экономика? На том, что вещи должны ломаться. Не могут, не случайно — должны. Это заложено при производстве. Иначе заводы встанут, люди потеряют работу, система рухнет. Мы научились превращать ценное сырьё в мусор с такой скоростью, что природа не успевает переварить. Мы буквально производим яд и называем это ростом.

За окном пролетел лепесток. Максим смотрел на Вебера.

— И третье. Медицина за последние сто лет сделала невозможное — она продлила жизнь. Это прекрасно. Но посмотрите на структуру населения: огромный пласт людей, которые не работают, требуют колоссальных ресурсов — медицина, пенсии, уход, — и всё это должна тащить на себе всё уменьшающаяся прослойка молодых. Пирамида перевернулась. Это не просто демографический дисбаланс — это тромб. Система медленно умирает от него.

Он вернулся к креслу, сел.

— Римский клуб описал это в семьдесят втором году. «Пределы роста». Тогда не послушали. Сейчас мы у той самой точки, которую они описывали — когда затраты на добычу ресурсов и содержание системы превышают то, что система производит. После этой точки — коллапс. И история знает только один проверенный способ сбросить такое давление.

— Война? — сказал Максим.

— Война, глобальная — согласился Вебер. — Только в этот раз — с ядерным оружием у десяти сторон конфликта. Победителей не будет. Просто не будет. И от планеты не останется ничего.

Он взял чашку. Отпил.

- И никто не видит выхода, лишь всё сильнее подгоняя нас к пропасти бездумными реформами. Но небольшая группа людей – неизвестные отцы, как их называют в нашем кругу, нашла действительное и действенное и, пожалуй, единственное решение.

— Это люди, которые думают об этом давно. Не политики — политики думают до следующих выборов. Не корпорации... Я говорю о семьях, которые думают поколениями. Морганы, Ротшильды, Рокфеллеры, Дюпоны. Ещё порядка двадцати фамилий. Те, у кого в руках реальные рычаги — не троны, не парламенты, это декорации, — а деньги и инфраструктура. Реально правящие. — Он чуть наклонил голову. — Они и создали проект «Back to Eden».

— Неизвестные отцы, — сказал Максим – где-то я это слышал... И что же, они придумали что-то, чтобы всем нам попасть в рай?

Вебер усмехнулся — не обидно, скорее снисходительно, как усмехаются хорошему вопросу от способного ребёнка.

— Всем? — сказал он. — Нет. Не всем. Всем не нужно, господин Камеров.

Он встал и снова прошёл к окну.

— Максим, гуманизм совершил одну фатальную ошибку. Объявил жизнь священной по факту наличия. Любую. Это красивая идея — я понимаю откуда она взялась. Но это ошибка кода. Ценность имеет только то, что наполнено содержанием: творчеством, созиданием, хотя бы искренней радостью от самого существования. Пустая оболочка, которая только потребляет и ненавидит — это не человек в полном смысле. Это затянувшийся некроз. Хирург, который отсекает гангрену, не совершает убийства. Он спасает организм.

Он говорил ровно, без нажима. Как о погоде.

— Взгляните на них. В глазах — ни тяги к небу, ни понимания красоты, ни даже простого животного счастья. Только тупая серая злоба на всё, что выше их горизонта. Мы тратим на это кислород, пространство, время. Зачем лить масло в лампу, что не даёт света, но только копоть? Оставляя ресурс тем, кто не умеет им пользоваться, мы обкрадываем тех, кто мог бы создать шедевр. Это расточительство.

Посмотрите на них, Максим. Шопенгауэр был прав: их существование — это дурная комедия. Бессмысленная суета между нуждой и скукой. Мы не лишаем их жизни, мы прекращаем этот затянувшийся фарс. Мы — рука, которая опускает занавес над театром уродов».

— И ещё, — сказал он тише, почти доверительно, — есть аргумент, о котором не принято говорить вслух. Что жестоко на самом деле — прекратить бессмысленное прозябание, или заставлять человека тянуть эту лямку ещё сорок лет? Они мучаются от собственной пустоты. Каждый день. Просто не умеют этого сформулировать.

Представьте себе кораблекрушение — Десять человек и шлюпка на троих.

И вопрос не в том, жестоко это или нет. Вопрос в том — что гуманнее: утонуть всем десятерым, или троим выжить? Природа тысячелетиями решала это сама. Цивилизация из лучших побуждений отменила естественный отбор. Теперь в шлюпке двадцать человек, она уже черпает воду, и никто не смеет сказать вслух то, что все понимают.

Он вернулся к креслу. Сел.

— Отцы основатели смеют. И у них есть решение. Не война — война — это конец для всех, мы уже говорили. Решение, при котором шлюпка остаётся на плаву. При котором ресурс наконец начнёт восстанавливаться. При котором у тех, кто способен создавать — будет для этого всё необходимое. Надолго. Может быть, навсегда.

— И как же выглядит рай по мнению ваших отцов? — сказал Максим.

Вебер не услышал ни шока, ни сарказма. Или услышал — и принял за живой интерес. Он слегка подался вперёд.

— Именно рай. Именно это слово. Я рад, что вы его употребили.

Максим смотрел на него. Он слышал или читал про эту логику раньше. Где-то в учебнике истории. Или в документальном фильме про Нюрнбергский процесс…

Но возражения — настоящего, с аргументами — почему-то не находилось. И это само по себе было неприятно.

— Слушаю, — сказал он.

— Современные технологии достигли точки, которую не могли представить даже тридцать лет назад, — сказал Вебер. — Для поддержания всей инфраструктуры цивилизации — энергетика, медицина, производство, логистика — достаточно пятисот миллионов человек. Это не произвольная цифра, это расчёт. Пятьсот миллионов — и система работает. Работает чисто, эффективно, без перегрузки ресурса.

— Остальные? — сказал Максим.

— Уходят, — сказал Вебер просто. — Не в муках. Просто уходят.

Помолчали.

— Но вот эти пятьсот миллионов, — продолжал он, — живут иначе. У них нет тревоги, нет неудовлетворённых желаний, нет этой бесконечной гонки за тем, что им показали в рекламе и велели хотеть. ИИ выстраивает их день: сбалансированное питание, физическая активность, отдых, в нужное время — воспроизводство. Никаких войн, никакой преступности, никакого насилия. Организм функционирует, жизнь продолжается.

— Это называется скот, — сказал Максим.

Вебер не обиделся.

— Это называется порядок, — сказал он мягко. — Максим, подумайте вот о чём. Сейчас они тоже хотят то, что им велят хотеть. Только велят им плохо — велят хотеть новый телефон, новую машину, третий кредит. Для того чтобы включить их в этот бесконечный круговорот: добыть ресурс, переработать в товар, выбросить, добыть снова. Перевести добро в мусор с максимальной скоростью. Вот что такое их свобода сейчас. — Он развёл руками. — Мы просто уберём из уравнения ложь. Покормим нормально. Дадим нормально двигаться. Не будем мучить их выбором, которого они всё равно не умеют делать.

За окном пролетел лепесток. Потом ещё один.

— Но, — сказал Вебер, и в голосе появилась другая интонация, — есть и проблема. Две, если быть точным.

Он встал, прошёлся.

— Первая. Управляемый человек не создаёт ничего нового. Вообще ничего. Как эта масса не создаёт ничего сейчас, так, разумеется, тем более, не сможет создавать ничего и в новой системе. Да, лучшие смогут воспроизводить — хорошо, стабильно, надёжно. Но только то, что уже есть. Подобное. Знакомое. ИИ — то же самое, только быстрее. Он оптимизирует, систематизирует, обрабатывает — блестяще. Но придумать принципиально новое не может. Это не недостаток конкретной модели — это природа систем. Любых. Новое рождается только там, где есть живой ум, который не знает, что чего-то не бывает. Способный к абстракциям. К экспериментам, поиску. К попыткам соединять то, что казалось ранее несоединимым. Это и есть творчество. Развитие.

Он остановился у окна.

— Отцы думают поколениями, я уже говорил. А значит — думают и о том, что будет через пятьсот лет. И они способны мечтать: квантовые технологии, телепорты, машина времени, вечная молодость, межзвёздные перелёты… И, кстати возникающую из последней идеи - если туда можно лететь — значит, оттуда тоже может что-то прилететь. Значит нужна оборона. Космическая… Ну и, исходя из всего сказанного, значит нужна наука. Настоящая, живая, непредсказуемая наука — а не воспроизводство учебников.

— И вторая проблема, — продолжал он. — Более срочная. Любая система без живого контроля накапливает ошибки. Тихо, незаметно, годами. Маленький сбой здесь, маленький сбой там — и через сто лет это уже не сбои, это норма. А потом норма перестаёт работать, и никто не понимает почему, потому что некому понять. ИИ не видит собственных ошибок — он работает в рамках своей логики, а логика давно съехала. Это не фантастика — это происходит с любой системой, которую перестают трогать живые руки. Только здесь ставки другие.

Он вернулся к креслу. Сел.

— Поэтому нужны те, кто стоит вне системы. Те, кто думает свободно, создаёт, контролирует, корректирует. Жрецы, если угодно. Или просто — люди, которые остались людьми в полном смысле слова. Их немного. Их нужно очень мало. Но без них — через двести, триста лет — коллапс. Красивый, чистый, совершенно бессмысленный коллапс.

Он посмотрел на Максима.

— Вот поэтому вы здесь.

Он посмотрел на Максима.

— Небольшая каста. Люди, которые генетически невосприимчивы к механизмам управления — к частотам, к таргету, ко всему инструментарию, который работает на остальных. Таких мало. Статистически — около одного процента. Их отбирают. Им дают всё.

Он помолчал — намеренно, давая слову осесть.

— Всё, Максим. Любое знание. Любой ресурс. Никаких войн вокруг, никакой преступности, никакой грызни за место под солнцем. Только работа, если хочешь работать. Только творчество, если хочешь творить. Только жизнь — полная, настоящая, без этого бесконечного скрипа системы, которая рушится у тебя под ногами. И те, кто реально правит миром — они там, далеко, они занимаются своим. В твои дела не лезут.

Он откинулся в кресле. Лицо у него было открытое, спокойное. Человек, который только что показал собеседнику прекрасный вид и искренне не понимает, почему тот не восхищается.

— Разве это не то, о чём мечтал каждый мыслящий человек во все времена? — сказал он. — Разве не за этим Леонардо просил у Медичи мастерскую, а не трон?

— Но всё это будущее, — сказал Вебер, — пусть и недалёкое. А мы предлагаем вам настоящее. Прямо сейчас. Можете начать работать хоть сегодня — здесь, в Капфенберге. Через некоторое время, если захотите — один из частных островов. Любой каприз. Гражданство. Пятьдесят тысяч евро в месяц.

Максим смотрел на него.

— От чего вы ещё не запустили ваше возвращение в рай? — спросил он.

— Хороший вопрос. — Вебер кивнул с удовольствием. — Но не совсем верная формулировка. Проект запущен. И очень давно. Десятилетия назад. Но не хватало технологий. Были попытки сокращения через локальные конфликты, эпидемии. Последний был очень удачный этап проекта с поголовной мировой вакцинацией… Там много удалось сделать. Поймите, господин Камеров, это же не волшебная кнопка – что, как гаражные ворота, отворит врата в чертоги небесные. И вот только в этом году у нас появилось последнее звено — технология прямой перезаписи нейронных структур через световые и звуковые последовательности. Не просто временного воздействия, а перезаписи. Ну и разработка прошлого поколения очень хороша, хотя тоже ещё на стадии оттачивания.

Он чуть улыбнулся.

— Кстати. Не хотите поучаствовать в бета-тестировании? Приложение называется WAP-App. – он открыл на своём ноутбуке папку с презентацией и пролистал её.

— Что это?

— Аббревиатура от Wet Ass Pussy, — сказал Вебер совершенно спокойно — Разработано для воздействия на девиц с означенной целью. — Он засмеялся — легко, без пошлости, как человек, которому и правда смешно. Как учёный на пороге решения интересной задачи — Наши специалисты, конечно, навертели вокруг него кучу настроек: Yield Rate - «Коэффициент отдачи» — как быстро цель поплыла. Secretory Response - «Секреторный отклик» — это уже совсем медицинским языком. И Lube-lock — состояние, когда воздействие достигло максимума и цель, скажем так, готова к сотрудничеству. — Он развёл руками с видом человека, которому эта педантичность немного смешна. — Ну, побалуетесь. Это действительно хороший продукт, в отличие от подделок на рынке…

Максим не улыбался.

— И почему вдруг такое внимание ко мне? — спросил он. — Я прошёл тест только вчера. А вечером уже получил приглашение.

— Милый мой господин Камеров, — сказал Вебер с лёгкой теплотой, — вы прямо как из прошлого века, ей-богу. Наш Бонди работает быстро.

— Кто такой Бонди?

— Полное имя — Bondslave of the Gods. — Вебер произнёс это без тени иронии. — Мощнейшая система ИИ. Прочёсывает все исследования в этой области по всему миру — в реальном времени, без остановки. «Заслон» публикует данные в закрытой научной базе, но Бонди читает их раньше, чем лаборанты успевают выпить кофе после занесения данных в эксель. — Он помолчал. — Имя ему придумали те же ребята, что придумывали названия для операций: Раскаты грома, Обдуманная сила, Копье Нептуна, Щит пустыни…

Переводчик в ухе Максима на долю секунды споткнулся. Вебер произнёс немецкое «Schild» так отрывисто, что автоматика, судя по микропаузе, на мгновение усомнилась в трактовке. Алгоритм явно немного завис в попытке распознать язык и понять, оставить ли к выдаче уже заготовленный русский «щит» или, доверившись фонетике, перевести услышанное как английское «shit» 2[2][2]- Так вот, Бонди, — продолжал Вебер, — прочёл ваши результаты вчера вечером. И тут же вас нашёл. Это не секретные данные, кстати. Совсем.

Он развернул к Максиму экран ноутбука.

— Камеров Максим Андреевич, — начал читать Вебер, без интонации, как читают вслух список покупок. — Двадцать два года… Санкт-Петербург...Улица Восстания... номер телефона... академический отпуск с блаблабла... встречался с... тадата... последняя — Орешникова Ника... — пауза, — до вчерашнего дня. Заказы на маркетплейсах... — он слегка усмехнулся, — кофемашина не куплена... И вот это трогательно — чек от зубного, февраль, пломба на шестёрке.

Он закрыл ноутбук.

— Это всё есть в сети, — сказал он мягко. — Открытые данные. Бонди просто умеет их читать быстрее людей.

Максим смотрел на экран.

Его вели. Объявление на хэдхантере, анкета которая пришла сама собой, три минуты на ответ, билет, который словно уже ждал. И Ника — он вдруг подумал об этом совершенно отдельно, как мысль, которую лучше бы не думать, — Ника с тем парнем у фонтана, с телефоном, который ей показали. И она пошла. Вот так, за секунду.

Он ничего не сказал.

Вебер закрыл ноутбук.

— Итак. Ваше тестирование вчера показало резистентность, которой в нашей базе нет ни у кого за последние три года. Таких как вы среди людей ноль целых одна десятая процента, Максим. Поздравляю — это ваш билет в дивный новый мир.

— Именно поэтому пятьдесят тысяч? — спросил Максим.

— Именно поэтому. — Вебер чуть наклонил голову. — Понимаете, такая резистентность, по всей видимости, не случайна. Если это передаётся по наследству — а наши нейрофизиологи полагают, что да, — то вы не просто редкий человек. Вы редкий код. Который нужно изучить, понять как устроен, и — при возможности — сохранить. — Пауза. — Отсюда и программа донорства, если вы понимаете, о чём я.

Максим понял. Он был нужен не как человек. Как набор качеств, который интересно разобрать. Как экземпляр с неизвестным механизмом внутри — ценный именно пока механизм не описан, пока не воспроизведён в нужном количестве копий.

Вебер, судя по всему, не видел в этом ничего обидного.

— Здесь шикарный дом с видом на горы, — продолжал он. — Пятьдесят тысяч в месяц. В обязанности входит только одно: посещать исследования наших нейрофизиологов и участвовать в программе донорства. — Он сделал паузу и усмехнулся. — Ах, если бы нам за все наши мальчишеские шалости платили столько с начала пубертата — мы бы давно были миллионерами.

Он смеялся легко. Человек, что уверен - дело в шляпе. Который сам бы подписал не раздумывая.

Максим молчал.

Пятьдесят тысяч евро. Остров. Любое знание, любой ресурс. Никаких войн и никакой грызни. Твори, живи, наслаждайся. Всё это было правдой — он чувствовал, что Вебер не лжёт ни в одном слове. Именно поэтому было так тошно.

Подопытная крыса. Беговой таракан. Просто таракан с хорошим питанием и видом на горы.

— Контракт можем подписать прямо сейчас, — сказал Вебер. — И мой секретарь проводит вас в вашу квартиру.

— И ещё, должен заметить, — сказал Вебер, — вы нам уже должны. Мы сегодня спасли вам жизнь.

Он снова открыл ноутбук, нашёл нужный файл, развернул экран. Видео было с уличной камеры — угол сверху, площадь, брусчатка, фонтан с сухой чашей. Максим узнал себя сразу — по рюкзаку, по походке. Идёт наискосок, смотрит в телефон. И из-за угла, набирая скорость — белая «Тесла». Беззвучно, стремительно, прямо в спину.

Тогда с места срывается красный хэтчбек. Удар. «Теслу» разворачивает и бросает к бордюру.

Вебер закрыл ноутбук.

— В том, что мы ещё не открыли ворота в рай, есть и ещё одна небольшая причина, — сказал он. — Мы не одни. Существует ещё одна система, сопоставимая по мощности с Бонди. Со своими представлениями о том, кто должен жить в новом мире. Базовая концепция у всех примерно одна, но детали... детали расходятся. Ну и ваша Яга, но она пока глючит, слабая, и вообще непонятно чего хочет.

— На вас покушался Абаддон, — продолжал он спокойно. — Но наш Бонди его переиграл. Как видите — насколько вы ценный игрок, господин Камеров.

Максим молчал секунду.

— Там погибла женщина, — сказал он.

Вебер слегка пожал плечом.

— Как у вас говорят — лес рубят, щепки летят. И вообще, Максим. Вы теперь представитель действительной элиты. А настоящая аристократия, в отличие от примитивных нуворишей, понимает одну простую вещь. Богатство — это не окружить себя дорогими вещами. Богатство — это окружить себя дешёвыми жизнями.

Он посмотрел на Максима с чем-то похожим на искреннюю симпатию.

— Вы очень богаты, господин Камеров. И очень ценны. Мы с вами ценнее едва ли не всех жителей этого городка, вместе взятых. Вот так-то. Подумайте на досуге.

Максим молчал. Вебер прочитал это молчание по-своему.

— Максим, — сказал он мягче, — вы помните дилемму вашего великого Достоевского? «Тварь я дрожащая — или право имею?» Раскольников мучился этим всю книгу. Ваш писатель заглянул в бездну — и испугался. Отступил. Спрятался за смирение и каторгу.

Он встал. Прошёлся к окну — неторопливо, как человек, который знает, что говорит и никуда не торопится.

— А наш старик Фридрих смотрел в ту же бездну прямо. Без моргания. «Слишком много родится на свет» — писал он. — «Для лишних было изобретено государство». Он понимал то, о чём ваш Достоевский только догадывался и чего так и не решился сформулировать: вопрос не в том, имеешь ли право. Вопрос в том, есть ли у тебя воля его взять.