Полная версия:
Сергей Ржавин Вторресурс
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Бирка... — сказала Нина Степановна. Она не записала. Ручка замерла над блокнотом. Потом она встряхнулась, как собака после воды. — Так. Хорошо. Значит, кто-то проникает в квартиры. Это очевидно. Вопрос — кто. Замки не вскрыты, я спрашивала. Значит, у этого человека есть ключи. У кого в нашем доме есть ключи от чужих квартир?
Все молчали. Все знали, к чему она ведёт.
— У Виктора, — сказала Нина Степановна. — У Виктора из четырнадцатой. Который не соизволил прийти.
— Да он придёт, — сказал Коля. — Он за пивом пошёл, я видел.
— Конечно, за пивом, — сказала Нина Степановна. — Куда же ещё.
— Нина Степановна, — тихо сказала Гульнара. — Ну зачем ему? Ботинки носить? Он же тихий. Он вообще не...
— А зачем люди в наше время делают что угодно? — Нина Степановна повернулась к ней всем телом. — Вы, Гульнара, человек молодой, вы не знаете. А я в этом доме тридцать один год живу. Я знаю, кто чем дышит. Виктор пьёт. Пьющий человек способен на что угодно. Он менял замки в девятой квартире, когда Семёныч умер. Ключи, между прочим, никто у него не забрал. У него ключи от подвала, у него ключи от электрощитовой. А может, и не только.
— Я в девятую не ходил!
Голос раздался из темноты, со стороны двора. Все обернулись.
Витёк стоял у края фонарного круга, у лавочки, с пакетом, в котором звякало. Худой, в растянутой олимпийке, в тренировочных штанах с вытянутыми коленками. Лицо небритое, отёчное, как будто его кто-то надул и забыл, а глаза маленькие, красные, испуганные. Он был не старый — лет сорок пять, наверное, — но выглядел на все шестьдесят. Он всегда так выглядел, сколько Ира его знала.
— Я в девятую не ходил, — повторил он. — Я замок поменял тогда, ну, когда его вынесли, Семёныча, мне племянник его сказал — поменяй, Вить, а то тут мало ли. Я поменял. Ключ ему отдал, племяннику. Два ключа. Оба отдал. Я не брал себе. Я не ходил. Чего мне там? Там вообще...
Он осёкся.
— Что «там вообще»? — спросила Нина Степановна, сощурившись.
— Ничего. Там плохо. Там и при Семёныче плохо было. Он сам говорил. — Витёк потоптался. Пакет звякнул. — Я ничего не подкидывал. Я и не знаю, чего вы. Мне Коля сказал, что вещи. Какие вещи? У меня ничего нету.
— Ничего нету, — повторила Нина Степановна с выражением. — Удобно.
— Да правда ничего! — Витёк чуть не плакал. — У меня вообще никогда ничего нету!
Кто-то хмыкнул. Студент-парень снял наушник и сказал, что, может, надо вызвать полицию, пусть разбираются, а не устраивать самосуд. Нина Степановна сказала, что полицию она вызовет, когда у неё будут факты, а не слова. Гульнара сказала, что ботинок — это факт. Нина Степановна сказала, что ботинок можно принести с помойки. Тамара сказала, что коробка шевелится, и это тоже факт. Рустам сказал первое за вечер слово — «бред», — и непонятно было, о чём. Дядя Толя начал рассказывать, что в девяностые у них на работе тоже были такие случаи, всё пропадало, а потом оказалось — сторож. Баба Валя переспрашивала. Студентка снимала на телефон. Коля закурил.
Ира стояла и не говорила. Она не рассказала про письмо, она уже написала в чате, и все пропустили мимо. Она не рассказала про то, что увидела утром, после того, как пришла от почтовых ящиков и долго мыла руки на кухне, а потом всё-таки зашла в ванную. Что зеркало в ванной запотело — хотя она не включала горячую воду. Что запотело оно не всё, а только по краям, там, где облезла амальгама, а в середине осталось чистое, как будто кто-то протёр. И что на запотевшем краю, внизу, у раковины, были буквы. Как пишут пальцем на стекле. Кривые, заваливающиеся вправо, как пьяные.
«ДЁМИНА».
Она стёрла их ладонью. Ладонь была мокрая и холодная, и потом весь день, когда Ира подносила руку к лицу, ей казалось, что от неё пахнет ванной.
Она не рассказала. Она представила, как скажет это сейчас, под мигающим фонарём, и Нина Степановна посмотрит на неё поверх очков. Нет.
Ира посмотрела на Аркадия Львовича.
Он не участвовал в споре. Он стоял у края крыльца и смотрел на контейнеры. Неподвижно. Шляпа немного съехала на затылок, и Ира видела его профиль: тонкий нос, очки, сжатые губы. Он смотрел так, как смотрят на воду, когда ждут, что из воды что-то всплывёт.
Ира проследила его взгляд.
Мусорные контейнеры за сеткой-рабицей. Три зелёных, один синий. Фонарь до них почти не доставал, только краем, и в мигании они то появлялись, то пропадали.
Крышка ближнего контейнера была приподнята. Не открыта — приподнята, на ладонь. Как будто изнутри что-то упиралось в неё и держало. Под крышкой была темнота. И из темноты, Ире показалось, медленно стекала по стенке контейнера тёмная струйка.
Она не знала, что Олег утром выбросил туда манекен. Она узнала об этом только потом. Сейчас она видела только приподнятую крышку, и тёмную струйку, и Аркадия Львовича, который смотрел на это и вытирал руки платком — одну, другую, каждый палец.
Фонарь погас.
В темноте — одну секунду, две — Ира услышала, как контейнер тихо, коротко лязгнул. Как будто крышка опустилась. Как будто то, что держало её, ушло.
Фонарь зажужжал и загорелся. Крышка была закрыта.
— ...и я предлагаю, — говорила Нина Степановна, перекрикивая дядю Толю, — дежурство. По очереди. Каждую ночь кто-то один сидит на площадке первого этажа и следит, кто входит, кто выходит. Я составлю график. Виктор, вы первый.
— Я? — Витёк выронил пакет. Бутылки звякнули. — Почему я?
— Потому что если это не вы, вам нечего бояться. А если вы — мы сразу узнаем.
— Нина Степановна, — сказал Аркадий Львович.
Он сказал это негромко, но все замолчали. Он вообще редко говорил на собраниях, и, может, поэтому его слушали. Он повернулся от контейнеров. Снял шляпу. Пробор был ровный, как по линейке.
— Нина Степановна, позвольте. Я думаю, Виктор здесь ни при чём. — Он помолчал. — Я думаю, никто из нас здесь... в этом смысле ни при чём. Не надо дежурств. Надо просто запереть двери. И не выходить ночью. И, — он снова помолчал, подбирая слово, — и не открывать. Если постучат.
— А кто постучит? — спросила Нина Степановна.
Аркадий Львович надел шляпу.
— Не знаю, — сказал он. — Это я так. Простите. Старческое. Доброй ночи всем.
Он пошёл в подъезд. Ира смотрела ему вслед и видела, что он идёт очень прямо, слишком прямо, как идут люди, которые боятся, что если чуть согнутся, то не разогнутся.
После этого собрание как-то сразу распалось. Нина Степановна ещё что-то говорила про график, про участкового, но её уже не слушали, расходились. Витёк собирал выпавшие бутылки, одна разбилась, и он аккуратно, по одному, складывал осколки в пакет, чтобы не порезались дети. Света ушла первой, почти бегом, — к бабе Вале, за Даней.
Олег так и не пришёл. Ира заметила это, только когда поднималась. На третьем этаже, у двенадцатой квартиры, она невольно замедлила шаг. Дверь была закрыта. Из-за двери не доносилось ни звука — ни телевизора, ни шагов. Но на коврике у порога, на старом резиновом коврике с надписью «Welcome», темнело мокрое пятно. Неровное. Как будто кто-то стоял там, мокрый, долго стоял, и ушёл.
Или вошёл.
Лампочка на третьем этаже мигала. В мигании пятно на коврике то было, то не было, то было.
Ира поднялась к себе, заперла дверь на оба замка и на цепочку. Макса ещё не было. Она включила свет во всей квартире, во всех комнатах, даже в ванной — но дверь в ванную не открыла, просто нажала выключатель снаружи и смотрела, как под дверью загорается жёлтая полоска.
Она села на кухне. Открыла форточку — душно. Закрыла — пахло с полигона.
Дом звучал. Цокала когтями Тамарина собака — нет, не цокала. Собака скулила, тонко и непрерывно, за стеной, как плачет ребёнок, которого заперли. Внизу у Витька было тихо. Лифт вздыхал в шахте. Батарея щёлкала.
И ещё что-то. Ира прислушалась.
Далеко. Внизу. Очень тихо, на грани слуха, так, что если не знать, что слушаешь, можно принять за шум в ушах. Сухое. Ровное. Без перепадов.
Через перекрытия, через бетон, через три этажа, из седьмой квартиры, где никого не было, где Света оставила включённым свет на кухне.
Ж-ж-ж-ж-ж.
День второй. Девятая квартира
В 2:40 по зелёным цифрам на микроволновке, которые Ира видела из спальни через открытую дверь кухни, дом ударили.
Она не сразу поняла, что проснулась. Сначала был сон — какой-то вязкий, без картинок, только ощущение, что она лежит на дне чего-то и сверху давит. Потом удар. Потом второй. И она уже сидела в кровати, вцепившись в одеяло, и сердце колотилось так, что подпрыгивала ткань ночной футболки.
Бум.
Бум-бум.
БУМ.
Это было не похоже на стук. Стучат костяшками, вежливо, три раза, и ждут. Это было не похоже даже на то, как стучат пьяные соседи, когда потеряли ключи, — те стучат кулаком, долго, но устало, с паузами, с матом. Это было бешеное. Это был удар всем телом, с разбега, со всего маху, кулаками, ногами, коленями, плечом — как будто кто-то пытался не открыть дверь, а пробить её насквозь, проломиться, выйти, неважно куда, лишь бы выйти. Удары шли сериями: три-четыре быстрых, захлёбывающихся, потом один, страшный, от которого — Ира чувствовала это ладонями на матрасе — вздрагивала кровать. Потом снова серия.
БУМ. Бум-бум-бум-бум. БУМ.
— Твою мать, — сказал Макс в темноте. Он лежал, приподнявшись на локте. — Твою мать, это что?
— Не знаю.
— Это снизу?
Ира прислушалась. Это было трудно, потому что удары заполняли всё. Они шли по перекрытиям, по стенам, по стоякам — в панельном доме звук гуляет как хочет, и иногда кажется, что сосед сверху сверлит у тебя в голове, а на самом деле это через три квартиры вбок. Ира слушала, и ей казалось, что бьют снизу. Потом — что сбоку. Потом — что прямо под их кроватью. Потом — что со всех сторон сразу, будто кто-то колотил во все двери дома одновременно.
— Снизу вроде, — сказала она.
— Витёк, — сказал Макс. — Это Витёк, он нажрался. Я его щас...
Он скинул одеяло.
— Макс. Не надо.
— Чего не надо? Три часа ночи! Мне в семь вставать!
— Макс. — Она поймала его за запястье. Запястье было тёплое, живое, на нём бился пульс. — Пожалуйста. Не ходи.
Он посмотрел на неё. В темноте она не видела его лица, только силуэт против серого окна. Она слышала, как он дышит.
БУМ.
И потом — другой звук. Ира почувствовала, как пальцы Макса под её рукой напряглись.
Скрежет.
Он шёл на фоне ударов, тоньше их, выше, и от этого был слышен очень отчётливо. Длинный, медленный, сверху вниз. Как будто по жёсткой ткани, по клеёнке, по дерматину проводили чем-то твёрдым и острым. Ногтями. Десятью ногтями сразу, всеми пальцами, растопыренными, — сверху вниз, с нажимом, с таким нажимом, что ногти должны были ломаться. Скрежет кончался коротким сухим щелчком, как будто что-то и правда сломалось. И начинался снова.
Ира знала этот звук. У них в детстве во дворе была собака, которую хозяева забыли на балконе, когда уехали на дачу. Три дня. Собака скребла балконную дверь. Звук был такой же. Только тот был слабее.
— Ни хрена себе, — сказал Макс шёпотом. И больше не порывался встать.
Они сидели в кровати рядом, плечом к плечу, и слушали.
Удары не прекращались. Минута. Пять. Десять. Ира смотрела на зелёные цифры: 2:52. 2:58. 3:04. У человека не может хватить сил бить так долго. У человека должны разбиться кулаки, вылететь плечо, сломаться пальцы на ногах. Человек должен устать, начать задыхаться, сделать паузу. Удары не уставали. Они шли с той же силой, с тем же бешенством, сериями, как будто тот, кто бил, не чувствовал боли. Или чувствовал, но ему было уже всё равно.
За стеной, в девятнадцатой, выла Тамарина собака. Не скулила, как вечером, — выла, в голос, по-волчьи, с переливами, и где-то посередине вой срывался на визг.
Телефон на тумбочке засветился. Ещё раз. Ещё.
Дом Заводская 14 (1 подъезд)
Коля такси[02:51]
это кто долбит???
Толя 8[02:52]
Витёк сука
Тамара 19[02:52]
Найда с ума сходит. Кто это??? Вызовите полицию кто нибудь
Нина Степановна кв1[02:54]
Я же говорила. Я ГОВОРИЛА. Звоню 112
Гульнара кв2[02:55]
у нас тоже слышно как будто над головой
Коля такси[02:58]
я выглянул в глазок на 3 этаже никого на площадке нет. вообще никого. а долбят как будто рядом
Толя 8[02:59]
Значит изнутри квартиры долбит. Витёк у себя бесится. Белочка
Макс 18[03:01]
Витёк над нами живёт? Под нами. Звук не оттуда вообще
Нина Степановна кв1[03:03]
112 занято. Что значит занято у 112?
Света 7[03:10]
у меня дети спят то есть Даня спит. Как он спит под это. Он улыбается во сне
Ира[03:12]
Не выходите никто. Аркадий Львович говорил не открывать
Нина Степановна кв1[03:14]
Аркадий Львович много чего говорит. Аркадий Львович, вы слышите?? Это ваш сосед по этажу. Сходите к нему.
Нина Степановна кв1[03:20]
Аркадий Львович!!!
Аркадий Львович не ответил.
Удары продолжались до 3:40. Ира смотрела на цифры. В 3:39 был последний — самый сильный, такой, что звякнула люстра, и в кухне в сушилке тонко зазвенела тарелка о тарелку.
Потом стало тихо.
Ира ждала. Она знала, что сейчас начнётся снова. После каждой серии была пауза, секунды три-четыре, и потом снова. Она считала. Три. Четыре. Пять. Десять.
Тишина.
Тишина была хуже ударов. Ира поняла это не сразу, а когда тишина продлилась уже минуту. Удары были понятные — кто-то бьёт, кто-то злится, кто-то хочет выйти. А тишина была непонятная. Тишина была как вдох перед криком. Тамарина собака перестала выть — не постепенно, а сразу, будто ей зажали пасть. Холодильник на кухне выключился, и его гул, к которому ухо давно привыкло, исчез. Лифт не вздыхал. Батарея не щёлкала. Не капало, не журчало, не шуршало. Дом стоял, как зверь, который замер в высокой траве и слушает.
Макс сидел рядом, и Ира слышала, как у него в горле, когда он сглатывает, щёлкает.
Она смотрела в тёмный проём двери спальни. За ним — прихожая. За прихожей — входная дверь. За входной дверью — площадка, лестница, четыре пролёта вниз, ещё одна площадка, ещё одна дверь.
3:47. 3:52. 3:58.
Тишина стояла, как вода.
И в этой тишине, в 4:03, когда Ира уже начала думать, что всё, что кончилось, что можно лечь, — раздался один звук.
Не удар. Скрежет.
Один. Медленный. Очень медленный, такой медленный, что его можно было слушать, как музыку, — каждую долю. Сверху вниз. Ногти по дерматину. Ира не видела, но видела: десять пальцев, растопыренные, приложены к двери на уровне лица, и медленно, медленно, с нажимом, с ленивым удовольствием, ползут вниз. Долго. Дверь же не такая длинная, думала Ира. Дверь же два метра. Как можно так долго вести по двери в два метра.
Скрежет шёл секунд двадцать. Потом оборвался тем самым сухим щелчком.
И больше ничего.
Они не спали до утра. Сидели, прижавшись. Макс один раз встал, сходил на кухню за водой, и Ира слушала, как он идёт, как наливает воду из фильтра, как пьёт. На кухне он пробыл дольше, чем нужно, чтобы выпить воду. Когда вернулся, сказал:
— Холодильник выключился. Свет есть, а он не работает.
Он лёг. Через минуту, в 4:20, холодильник на кухне вздрогнул и загудел снова. И одновременно с ним — Ира могла поклясться — загудело что-то ещё. Ниже. Глубже. Очень тихо, на самом дне слуха, как будто в стенах, в бетоне, в трубах заработал далёкий мотор.
Она хотела спросить Макса, слышит ли он. Не спросила. Боялась, что он скажет «да».
* * *
Утром на четвёртом этаже, у двери четырнадцатой квартиры, собралась делегация.
Нина Степановна — в халате, с бигудями под косынкой, с лицом человека, который не спал всю ночь и теперь намерен кого-нибудь за это наказать. Макс — злой, невыспавшийся, в джинсах и толстовке, с ключами от машины в кулаке, будто собирался кого-то этими ключами бить. Дядя Толя. Коля. Ира стояла чуть позади, на ступеньках, держась за перила. Перила были холодные и липкие, и Ира не помнила, были ли они липкие раньше.
Нина Степановна позвонила. Звонок у Витька не работал, она нажимала, а за дверью было тихо. Тогда она постучала. Кулаком, громко.
— Виктор! Откройте! Мы знаем, что вы дома!
За дверью зашаркало. Что-то упало, покатилось — бутылка. Щёлкнул замок, потом второй, звякнула цепочка. Дверь приоткрылась на ширину цепочки.
В щели показалось лицо Витька. Опухшее больше обычного, с красными глазами, с отпечатком подушки на щеке. Он был в майке-алкоголичке и в тех же трениках, что вчера. Из квартиры пахло перегаром, жареным луком и старыми носками.
— Чего? — сказал он хрипло.
— Чего?! — Нина Степановна задохнулась. — Вы ещё спрашиваете «чего»? Вы всю ночь, весь дом, весь подъезд...
— Я? — Витёк моргнул. — Я ничего. Я спал.
— Спал он! — Макс шагнул вперёд. — Ты, блин, с трёх до четырёх долбил так, что у нас люстра звенела!
— Я не долбил. — Витёк смотрел на них растерянно. Потом что-то в его лице сдвинулось, и он снял цепочку, открыл дверь шире. — Вы чего, слышали тоже? Я думал, это у меня. Я думал, меня кроет. Я лежал и думал — всё, Витёк, приехали, допился. Белочка. Мне знакомый рассказывал, у него тоже начиналось со стука.
— Не прикидывайтесь, — сказала Нина Степановна.
— Да не прикидываюсь я! — Голос у Витька сорвался. — Я сам хотел к вам идти! Утром! Жаловаться! Я думал, это сверху, у Аркадь Львовича, может, ремонт, может, плохо ему, может, упал. Я лежал и думал — пойти, не пойти. А там бьёт и бьёт, бьёт и бьёт. И я подушку на голову. И потом это... ногтями. — Он передёрнулся, всем телом, как от холода. — Ногтями. Я когда это услышал, я под одеяло. С головой. И лежал. И потом заснул, не знаю как. — Он посмотрел на Нину Степановну с мольбой. — Нина Степановна, я вам богом клянусь. Я спал.
Все молчали. Макс опустил руку с ключами.
Ира смотрела на Витька и понимала, что он не врёт. Это было видно по рукам. Руки у него тряслись, но не так, как трясутся с похмелья, — мелко, привычно. Они ходили ходуном, крупно, он прятал их под мышки, и они всё равно ходили. И костяшки на пальцах были целые. Без ссадин. Без крови. Человек, который час бил кулаками в дверь, не может иметь таких костяшек. Даже железный человек.
— Значит, это не он, — сказал Коля, тоже глядя на руки.
— Тогда кто? — спросил дядя Толя.
Никто не ответил. Нина Степановна стояла, поджав губы, и Ира видела, как у неё под косынкой, под бигудями, дрожит голова, совсем чуть-чуть, как у старых людей дрожит, когда они очень стараются не показать, что им страшно.
И тут снизу, с третьего этажа, потянуло.
Сначала Ира не поняла, что это. Просто воздух на лестнице изменился. Стал плотнее. Теплее. Как будто внизу открыли дверь бани. А потом запах дошёл до носа, и Ира схватилась за перила обеими руками, потому что её качнуло.
Сладкая гниль. Не та, что в ванной, — та была тенью, намёком. Эта была сама. Целиком. Густая, жирная, тёплая, мокрая. В ней был прокисший мусор, и мокрый картон, и что-то, что Ира не могла назвать, но тело её назвало само: желудок поднялся к горлу, рот наполнился слюной, в глазах выступили слёзы. Это был запах, которого не должно быть там, где живут люди. Запах того, что прячут, закапывают, увозят, запах того, что лежит в чёрном пакете на обочине и вокруг гудят мухи.
И звук.
Гул. Ира узнала его — тот, ночной, из стен. Только теперь он был не на дне слуха. Он был здесь, внизу, на лестнице, громкий, плотный, тарахтящий. Мотор. Работающий мотор, старый, с перебоями, с металлическим лязгом на каждом обороте, с подвыванием.
— Это что? — спросил Макс. — Это откуда?
Все повернулись к лестнице вниз.
* * *
Дверь девятой квартиры была распахнута настежь.
Ира увидела это, когда они спустились на полпролёта, на площадку у мусоропровода. Отсюда, сверху, площадка третьего этажа была как сцена: четыре двери, мигающая лампочка, и одна дверь — открыта.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
