Сергей Ходорев Трещина

Глава 3. Органайзер с ручкой

Это случилось в обычный вторник. Ничего особенного: уроки, перемена, запах мела и школьных коридоров, кто-то кричал на лестнице, кто-то ел булочку, кто-то списывал домашку.

Вера стояла у расписания, прижимая к груди тетрадь, и думала о том, что на физику она не подготовилась. Мимо прошли мальчишки из девятого, толкаясь и хохоча. Потом из-за угла появился Максим.

Он шёл вразвалку, засунув руки в карманы, будто у него не было ни единой заботы на свете. Увидел Веру, остановился, облокотился на стену рядом с расписанием, будто изучал его, хотя все знали, что Максим никогда не смотрел на расписание.

Максим подошёл ближе. От него пахло чем-то — не сигареты, не парфюм, а что-то другое, мужское, непонятное, от чего у Веры перехватило дыхание. Она стояла, прижимая тетрадь к груди, и чувствовала, как краснеют щёки, уши, шея — вся, до кончиков пальцев.

— Ну так что? — он улыбнулся, и улыбка была хитрой, но не злой. По крайней мере, ей так казалось. — Придёшь?

— Я… наверное.

— Ну «наверное» — это не ответ. Да или нет?

— Да, — сказала Вера, и это «да» прозвучало так, будто она подписывала контракт, не прочитав.

— Привет, — сказал он.

Вера вздрогнула.

— П-привет.

— Слушай, — он повернулся к ней, и от этой близости у неё перехватило дыхание. — У меня в субботу день рождения. Приходи. Будет весело.

Вера моргнула. Потом ещё раз. Потом поняла, что он говорит серьёзно, и внутри всё вспыхнуло, как спичка.

— А… а кто ещё будет? — она старалась, чтобы голос звучал небрежно, но он дрожал, и она это знала.

Вера побежала по коридору, и мир стал другим — свет ярче, звуки чётче, воздух слаще. Она влетела в класс, где Ленка уже сидела за партой, рисуя в тетради сердечки.

— Лен! Ленка!

— Что? Ты чего? — Ленка подняла голову, и чёлка упала на глаза.

— Он меня позвал! На день рождения!

Ленка округлила глаза так, что казалось — выпадут.

— Кто?!

— Максим!

— Максим из десятого? Ты с ума сошла?! Он же… — Ленка наклонилась ближе, зашептала: — Он же со старшими тусуется. Серый, этот, с бритой башкой, и ещё кто-то. Они пьют, курят. Тебе туда нельзя.

— Почему нельзя? Он пригласил. Вежливо.

— Вежливо… — Ленка поджала губы. — Вер, ты его знаешь? Он тебе кто?

— Никто. Просто… нравится.

— Нравится, — Ленка покачала головой. — Из-за «нравится» люди глупости делают. Ладно. Тебе решать. Но если что — звони мне. Сразу.

— Ладно, — кивнула Вера, но про себя уже решила: ничего не случится. Ничего. Просто день рождения. Просто праздник.

Просто.

Максим пожал плечами:

— Да так, пара ребят. Ничего особенного. Но ты приходи. Было бы круто.

— Я… подумаю.

Подарок. Она пошла в магазин на углу — тот самый, где пахло резиной и жвачкой, где продавщица тётя Галя знала всех детей по именам и давала леденцы «за вежливость». Вера долго ходила вдоль полок, трогала коробки, разглядывала упаковки. Набор ручек — слишком скучно. Кассета — у него наверняка есть. Брелок — несерьёзно. И тут увидела: органайзер. Тёмно-синий, с яркой синей окантовкой, с ручкой, которая вставлялась в специальный паз. Строгий, но не скучный. «В самый раз», — подумала Вера, представляя, как Максим улыбнётся и скажет: «Спасибо, Вер, ты лучшая».

— Тётя Галь, сколько стоит?

— Сто двадцать рублей, Верочка.

Сто двадцать. У неё было сто — бабушкины, «на всякий случай» — и тридцать своих, накопленных. Хватит. Она отсчитала монеты, и тётя Галя, увидев, как Вера трясёт кошелёк, вытряхивая последние копейки, сказала:

— Вер, я тебе сдачу не возьму. Ладно?

— Спасибо, тётя Галь!

— На здоровье. Только — Вер? Это подарок кому?

— Другу. На день рождения.

— Другу… — тётя Галя посмотрела на неё — поверх очков, поверх прилавка — и в этом взгляде было что-то, чего Вера не поняла тогда. Может — беспокойство. Может — предчувствие. Может — просто — жалость к девочке, которая копит монеты на органайзер для мальчишки, который не стоит ни одной монеты.

— Другу, — повторила тётя Галя. — Ну, дай бог. Дай бог.

— Не долго, — он усмехнулся и ушёл, не оглянувшись.

Вера стояла у расписания, и мир вокруг изменился. Звуки стали другими, свет — ярче, воздух — легче. Она побежала к подружкам, схватила Ленку за рукав:

— Ленка! Ленка, он меня позвал! На день рождения!

— Кто?!

— Максим!

Ленка округлила глаза:

— Ты серьёзно?! Максим из десятого?!

— Ну да!

— Офигеть. И что ты будешь делать?

— Не знаю. Пойду, наверное.

— Конечно пойдёшь! А что наденешь?

Этот вопрос стал главным на ближайшие три дня. Что надеть? Что подарить? Как накраситься? Что сказать? Как вести себя? Вера прокручивала в голове десятки вариантов, каждый отвергала, придумывала новый, снова отвергала.

В субботу утром она встала в семь — хотя вставать было некуда, вечеринка вечером. Лежала, смотрела в потолок, и сердце уже стучало часто-часто, как будто знало что-то, чего не знала она сама.

Подарок. Она пошла в магазин на углу, долго ходила вдоль полок, трогала коробки, разглядывала упаковки. Набор ручек — слишком скучно. Кассета — у него наверняка есть. Брелок — несерьёзно. И тут увидела: органайзер. Тёмно-синий, с яркой синей окантовкой, с ручкой, которая вставлялась в специальный паз. Строгий, но не скучный. «В самый раз», — подумала Вера, представляя, как Максим улыбнётся и скажет: «Спасибо, Вера, ты лучшая».

Дома она долго сидела перед зеркалом. Накрутила волосы на большие бигуди, которые бабушка использовала ещё в советские времена — розовые, пластиковые, с защёлками, которые больно тянули волосы. Накрасилась: тени — нежно-розовые, не кислотные, сегодня особенный день. Помада — бледно-розовая, почти незаметная, «как у мамы в юности». Подводка — тонкая, аккуратная. Она выглядывала из зеркала, как картина, и в этой картине всё было на своих местах.

— Веруль, ты долго ещё? — крикнула мама из кухни.

— Мам, пять минут!

— У тебя уже полчаса — пять минут!

— Мам, ну это же важно!

— Ладно. Только не накрасься, как клоун.

— Мам! Я не клоун!

— Я знаю. Я просто говорю — осторожнее. Ты и так красивая.

Вера улыбнулась. Мама — в своих заботах, в своих «осторожнее» и «не накрасься, как клоун» — была постоянной, как Северная звезда. Можно было не соглашаться, можно было закатывать глаза, можно было хлопать дверью — но мама была. Всегда. Как земля под ногами. Даже когда не замечаешь — держит.

Дома она долго сидела перед зеркалом. Накрутила волосы на большие бигуди, которые бабушка использовала ещё в советские времена. Накрасилась: тени — нежно-розовые, не кислотные, сегодня особенный день. Помада — бледно-розовая, почти незаметная, «как у мамы в юности». Подводка — тонкая, аккуратная. Она выглядывала из зеркала, как картина, и в этой картине всё было на своих местах.

Платье. То самое — с мелким цветочным узором, синее с белым, которое бабушка купила ей в прошлом году в кооперативном магазине. Вера берегла его для особого случая, и вот этот случай настал. Она надела его, покрутилась перед зеркалом, поправила подол.

Мама зашла в комнату, остановилась в дверях:

— Ну что, выглядишь как принцесса.

— Мам, ну не надо, — Вера покраснела.

— Ладно-ладно. Только помни: до десяти. И если что — сразу звони.

— Конечно, мам.

— Обещаешь?

— Обещаю, мам.

Бабушка проводила до двери, сунула в карман сто рублей:

— На всякий случай, внученька. Мало ли.

— Бабуль, у меня есть.

— Мало ли, — повторила бабушка и поцеловала её в лоб. Губы — сухие, тёплые, с запахом лаванды и мятных леденцов. Вера запомнила этот поцелуй — не тогда, не в тот момент — потом. Гораздо позже. Когда поцелуи стали редкостью. Когда чужие губы были другими — потными, пахнущими портвейном, никотином, похотью. Тогда — в памяти — бабушкин поцелуй стал талисманом. Единственным тёплым прикосновением, которое никто не отнимет, не испортит, не заменит. Бабушкин поцелуй — в лоб, на пороге, перед выходом в мир, который был — тёплым и добрым, и впереди — всё, всё, всё.

— Бабуль, я до десяти, — сказала Вера.

— Я знаю, внученька. Я знаю.

Вера вышла на улицу. Был тёплый осенний вечер, воздух пах палой листвой и чем-то сладким, незнакомым. Она шла и улыбалась. Мир был добрым, и она не чувствовала опасности. Не чувствовала — потому что не знала, что опасность существует. Что мир может быть недобрым. Что люди могут — брать, не спрашивая. Что «до десяти» — это не обещание, а — может быть — последнее правило, которое имело значение. После десяти — всё изменилось. После десяти — мир стал другим. Но этого Вера ещё не знала. Она шла — и улыбалась. И бабушкин поцелуй — горел на лбу, как отметка. Как печать. Как — «моя».

— Ну иди, — мама обняла её, крепко, по-настоящему. — Будь умницей.

Бабушка проводила до двери, сунула в карман сто рублей:

— На всякий случай, внученька. Мало ли.

— Бабуль, у меня есть.

— Мало ли, — повторила бабушка и поцеловала её в лоб.

Вера вышла на улицу. Был тёплый осенний вечер, воздух пах палой листвой и чем-то сладким, незнакомым. Она шла и улыбалась. Мир был добрым, и она не чувствовала опасности.

Глава 4. Тусовка

Она нашла нужный дом — панельную девятиэтажку на окраине района, серую, как все такие дома, но сегодня кажущуюся ей сказочным замком. Подъезд был тёмный, пахло сыростью и сигаретами. Вера поднялась на третий этаж, остановилась у двери, и вдруг оробела. Стояла, прижимая к себе пакет с подарком, и не могла заставить себя позвонить. Внутри играла музыка — такой плотный, вибрирующий бит, от которого, казалось, дрожали стены.

«А вдруг он не рад будет? — подумала она. — Вдруг это была шутка? Вдруг я пришла, а там все старше, и я буду лишняя?»

Она постояла ещё минуту, набрала воздуха и нажала на кнопку звонка.

Вера сидела на диване, и комната кружилась вокруг — не от шампанского, хотя голова уже слегка гудела, а от запаха, от дыма, от голосов, от того, что все были старше, все были увереннее, и она — единственная, кто не знал, куда деть руки. Она скрестила их на коленях, потом положила на подлокотник, потом убрала обратно. Заметила, что Светка, которая позвала её «садись», уже не помнит про неё — Светка танцевала с каким-то парнем, прижималась, смеялась. Вера была одна в толпе.

Максим подходил и отходил — легко, непринуждённо, как хозяин, который обходит гостей. Иногда — обнимал Веру за плечо, быстро, мимоходом, и от этого прикосновения всё внутри вспыхивало. Иногда — садился рядом, подливал шампанское, шутил:

— Ну что, Вер, скучно?

— Нет, — она качала головой. — Весело.

— Правильно. Грустить — вредно.

И снова уходил — к другим, к своим, к тем, с кем было легче, кто умел пить, не морщась, и смеяться, не стесняясь.

Один раз к Вере подсел парень — незнакомый, с бритой головой, в кожаной куртке. Серый. Тот самый.

— Ты новенькая? — он посмотрел на неё оценивающе, будто сканировал.

— Я… из параллельного. Восьмой «А».

— Восьмой? — он усмехнулся. — Маленькая. А Макс зачем тебя позвал?

Вера не знала, что ответить. Пожала плечами. Серый хмыкнул и ушёл, и Вера осталась одна, с пустым стаканчиком и странным ощущением — будто её изучили, оценили и отложили.

Дверь распахнулась, и на пороге стоял Максим. Джинсы с потёртостями, белая футболка, босиком. Волосы растрёпаны, будто он только проснулся, хотя было семь вечера.

— О, Вера! Заходи, — он отступил, пропуская её. — Мы уже тут вовсю.

Она шагнула внутрь. В прихожей было тесно: куртки, сумки, чья-то обувь валялась на полу. Из комнаты доносились голоса, смех, музыка. Вера разулась, поправила волосы и прошла в зал.

Квартира была полна людей. Парни, девчонки — все старше, все будто из другого мира: уверенные, громкие, свободные. Кто-то сидел на диване, кто-то на подоконнике, кто-то прямо на полу. На столе стояли бутылки, стаканчики, тарелки с нарезкой, чипсы, сухарики. В воздухе — запах табака, дешёвого парфюма и чего-то сладкого, будто кто-то пролил газировку.

Вера почти никого не знала. Она увидела одну знакомую — Светку из соседнего класса, но та была уже изрядно весёлой и только махнула рукой:

— О, Вера! Иди сюда, садись!

Вера села на край дивана, прижимая пакет с подарком к коленям. Руки — мокрые, холодные. Сердце — быстро. Она чувствовала: все смотрят. Может, не все. Может, ей казалось. Но — казалось, что все. Все — на неё. На девочку в синем платье, с органайзером в пакете, которая не знает, куда деть руки, и улыбается — натянуто, неуверенно.

Максим подошёл, сел рядом, обнял за плечо — небрежно, по-дружески, как обнимают товарищей, не девушек. Вера почувствовала его руку — тяжёлую, горячую, уверенную — и внутри всё вспыхнуло, как спичка, и она забыла про руки, про пакет, про то, что не знает, куда деть себя. Было — только его плечо. Его запах. Его голос:

— Ну что, подарки? Давай.

Вера протянула пакет. Руки чуть дрожали.

— С днём рождения, Максим. Это тебе.

Он развернул, достал органайзер, глянул мельком, хмыкнул:

— О, органайзер. Класс. Спасибо.

И бросил его на тумбочку рядом с другими подарками — без разбора, без интереса, будто ещё один предмет в куче вещей. Органайзер — тёмно-синий, с яркой окантовкой, с ручкой, которую Вера выбрала полчаса, отсчитывая монеты — лёг рядом с пачкой сигарет, зажигалкой и чьим-то порванным конвертом.

Вера почувствовала укол обиды — маленький, острый, как иголка. Но тут же себя одёрнула: «Не обижайся, это же праздник, он же не обязан был прыгать до потолка». Он поцеловал её в щёчку — быстро, почти небрежно, — и Вера вся налилась краской, засмущалась. И обида — прошла. Забылась. Растворилась в этом поцелуе, в этом «спасибо», в этом «класс».

Потом — потом она будет помнить. Органайзер на тумбочке. Среди окурков и конвертов. Брошенный, не нужный, не оценённый. Как она сама — брошенная, не нужная, не оценённая. Но это — потом. А сейчас — поцелуй в щёку, и шампанское, и «ты ничего», и мир — тёплый, и парень — рядом, и всё — хорошо.

Вера почти никого не знала. Она увидела одну знакомую — Светку из соседнего класса, но та была уже изрядно весёлой и только махнула рукой:

— О, Вера! Иди сюда, садись!

Вера села на край дивана, прижимая пакет с подарком к коленям. Максим подошёл, сел рядом, обнял за плечо — небрежно, по-дружески:

— Ну что, подарки? Давай.

Вера протянула пакет. Руки чуть дрожали.

— С днём рождения, Максим. Это тебе.

Он развернул, достал органайзер, глянул мельком, хмыкнул:

— О, органайзер. Класс. Спасибо.

И бросил его на тумбочку рядом с другими подарками — без разбора, без интереса, будто ещё один предмет в куче вещей.

Вера почувствовала укол обиды, но тут же себя одёрнула: «Не обижайся, это же праздник, он же не обязан был прыгать до потолка». Он поцеловал её в щёчку — быстро, почти небрежно, — и Вера вся налилась краской, засмущалась.

— Ну что, будешь шампанское? — спросил он, уже вставая.

— Я… не знаю. Я не очень умею.

Максим вернулся с двумя пластиковыми стаканчиками, один протянул Вере:

— За меня. За здоровье.

Вера взяла стаканчик, сделала глоток. Шампанское было сладким, пузырьки защекотали в носу, и она чуть не чихнула.

— Ну как? — спросил Максим.

— Вкусно, — кивнула Вера, и это была правда.

— Давай до дна, — он поднял свой стаканчик. — За именинника.

Она выпила, и ей стало тепло и легко, будто внутри зажгли маленькую лампочку. Музыка заиграла громче, кто-то включил песню, все начали подпевать, и Вера тоже — тихо, стесняясь, но подпевала.

— А ты ничего, — Максим наклонился к ней, и от этого «ничего» Вера растаяла, как масло на сковородке. — Я думал, ты скучная. А ты — ничего.

— Я не скучная, — обиделась Вера.

— Ну вот. Ты не скучная. Я и говорю — ничего.

Он засмеялся, и Вера засмеялась, и мир вокруг — музыка, дым, голоса, чужие лица — стал — на секунду — тёплым. Будто кто-то открыл дверь, и в неё пахнуло летом, лагерем, костром, бабушкиной кашей. Тёплым. Домашним. Безопасным.

Это было — враньё. Это было — приманка. Но Вера не знала. Не могла знать. Ей было пятнадцать, и она верила, что если человек улыбается — он добрый. Что если наливает шампанское — он друг. Что если говорит «ты ничего» — значит, ты — что-то значишь.

Не знала. Не знала, что «ты ничего» — это не комплимент. Это — оценка. Оценка товара перед покупкой.

Родителей у Максима не было дома. Они ушли куда-то в гости по его просьбе — он сам сказал, проходя мимо, — небрежно, как говорят о погоде: «Предки ушли, сегодня — наша туса». И Вера подумала: вот, он — взрослый. Он — может. Может — попросить родителей уйти. Может — собрать друзей. Может — налить шампанское. Может — пригласить девочку. Взрослый. А она — нет. Она — гостья. Пришла — и сидит, сложив руки на коленях, и не знает, куда деть себя, и ждёт — чего? Чего-то. Может — что он сядет рядом. Может — что он улыбнётся. Может — что скажет что-то, от чего — станет легче. Теплее. Понятнее.

Она не знала, что «наша туса» — это не «наша». Что вечеринка — не ради друзей. Что шампанское — не ради праздника. Что всё — ради неё. Или — не ради неё, а — ради того, что он собирался с ней сделать. Она не знала. Не могла знать. Ей было пятнадцать, и она верила, что если человек улыбается — он добрый. Что если наливает — он друг. Что если говорит «приходи» — значит, хочет видеть. Не знала, что «приходи» — это приманка. Что «приходи» — это ловушка. Что «приходи» — это — начало конца.

— Все умеют, — он улыбнулся. — Подожди, сейчас налью.

Он ушёл на кухню, и Вера осталась одна, вернее — среди людей, но одна. Она сидела, сложив руки на коленях, и разглядывала комнату. На стене — ковёр с оленями, как у бабушки. На полке — книги, которые, судя по пыли, никто не трогал. Телевизор включён, но звук убавлен. Кто-то пел в караоке — плохо, фальшиво, но все хлопали.

Максим вернулся с двумя пластиковыми стаканчиками, один протянул Вере:

— За меня. За здоровье.

Вера взяла стаканчик, сделала глоток. Шампанское было сладким, пузырьки защекотали в носу, и она чуть не чихнула.

— Ну как? — спросил Максим.

— Вкусно, — кивнула Вера, и это была правда.

— Давай до дна, — он поднял свой стаканчик. — За именинника.

Она выпила, и ей стало тепло и легко, будто внутри зажгли маленькую лампочку. Музыка заиграла громче, кто-то включил песню, все начали подпевать, и Вера тоже — тихо, стесняясь, но подпевала.

Родителей у Максима не было дома. Они ушли куда-то в гости по его просьбе — он сам сказал, проходя мимо:

Родителей у Максима не было дома. Они ушли куда-то в гости по его просьбе — он сам сказал, проходя мимо:

— Не парься, предки не придут. Сегодня наша туса.

Вера не знала, что в его голосе за этой небрежностью прячется расчёт. Что «предки не придут» — это не радость, а план. Что «наша туса» — это не «наша», а его. Что вечеринка — не ради друзей, а ради неё. Или — не только ради неё. Она не знала. Она стояла в чужой квартире, среди чужих людей, с шампанским в стаканчике, и чувствовала: я — взрослая. Я — на вечеринке. У меня есть платье, и косметика, и подарок, и парень — ну, не парень, но почти — который говорит «ты ничего». Я — взрослая.