SELENA BAIL Кровь предательницы

Янтарные глаза.

Голос, от которого до сих пор хотелось передернуть плечами.

«Ссспи»

Меня пробрал озноб, совершенно неуместный в этой духоте.

Я ведь не потеряла сознание. Не упала, не отключилась от боли и страха. Он просто посмотрел на меня, произнёс одно слово, и моё собственное тело перестало мне принадлежать.

Эта мысль оказалась хуже самого похищения.

Я пошевелила пальцами, потом осторожно согнула одну ногу. Мышцы отзывались с небольшой задержкой, словно после долгого, слишком глубокого сна, но всё-таки слушались. Я повторила движение другой ногой и только после этого позволила себе медленно выдохнуть.

Сейчас тело снова было моим.

Хотя бы это.

Я моргнула несколько раз, стараясь привыкнуть к полумраку, и сипло спросила у невидимого потолка:

— Ну, я жива. Уже достижение.

Голос прозвучал чужим и осевшим, но всё же моим.

— Руки-ноги при мне, голова тоже. Всё своё и пока слушается. Будем считать, начало неплохое.

Шутка была так себе, но мне сразу стало немного легче. Юмор помогал не сойти с ума и всегда работал примерно так: ничего не исправлял, зато давал несколько лишних мгновений, прежде чем страх успевал добраться до горла. Когда сгорела первая мастерская, я сказала тёте Груне: «Зато теперь там стерильно, как в операционной». Она не засмеялась. Я тоже. Зато перестала плакать и смогла думать о том, что делать дальше.

Сейчас думать тоже следовало о дальнейшем.

Я попыталась подняться, машинально опираясь руками, и только тогда поняла, что руки не двигаются так, как должны.

Опустив взгляд, я увидела что запястья были стянуты. Не верёвкой, не грубой цепью и не ремнём, а тугими серебристыми лентами, которые переливались в полумраке холодным блеском, как чешуя молодой рыбы на утреннем солнце. Они обхватывали оба запястья, настолько плотно, что между ними и рукой невозможно было просунуть даже ноготь. Я машинально принялась искать соединение, застёжку или хотя бы шов. Ничего. Поверхность оставалась цельной, без единой пряжки или узла.

Я потянула руки в стороны и ленты мгновенно сжались.

Боль резанула запястья, и я шипя замерла. Давление тут же уменьшилось, хотя путы никуда не исчезли. Я осторожно пошевелила кистями и попробовала ещё раз, теперь слабее. Результат был тем же, каждая моя попытка дёрнуться заставляла их сжиматься сильнее, впиваясь в кожу с мягкой, почти разумной настойчивостью.

— Умные какие, — пробормотала я все еще хриплым голосом. — Гады.

Может, они и не были живыми, но в тот момент разница казалась чисто теоретической.

Стоило обратить внимание на собственное тело, и оно сразу напомнило обо всём пережитом ночью.Саднили ободранные ладони и колени, ныла лодыжка, которую ещё у калитки сжимал хвост Полоза, а запястье отзывалось тупой болью от его хватки. Кожа помнила, как прошлой ночью, у дома, я рухнула на колени, вцепилась пальцами в мокрую траву и до последнего пыталась вырваться, пока он тащил меня к себе.

Я посмотрела на себя в тусклом голубоватом свете, и с трудом узнала одежду, в которой ещё недавно ходила по собственному двору. Фартук, ещё недавно чистый и бежевый, теперь покрывали бурые пятна глины и разводы от травы. Подол юбки отсырел от воды и земли, а теперь тяжёло лип к ногам, и от него пахло прелой листвой. Под ногтями забилась чёрная грязь, некоторые ногти были обломаны, ладони покрывали ссадины. Волосы почти выбились из косы, спутались и, кажется, к ним пристала хвоя или мелкий сор с того двора. Я была вся в этой земле — в той самой, что осталась там, дома, под вязом.

«Под вязом», — повторила я про себя, и сердце сжалось.

Там, под вязом, в траве, остался мой нож. Хороший нож, я его сама точила, сама подгоняла костяную рукоять, делала зарубки, чтобы ладонь не скользила во время работы.

Потерять его было жалко, но почти сразу я подумала не о нём.

В мастерской, в секретном ящике стола, лежал неотправленный ремень для Михаила.

Я сама придумала тайник и когда-то ужасно гордилась им. Теперь от одной мысли о нём внутри болезненно сжалось. Я представила, как брат ждёт обоз, как выглядывает на дорогу, как думает: «Яра обещала, значит, пришлёт».

Только теперь не пришлю. Ремень так и будет лежать в ящике, и никто его не откроет, пока тётя Груня не решит проверить, всё ли в доме заперто.

«Прости, Миш. Не успела»

Я закрыла глаза, но память тут же вернула другое воспоминание.

Мой крик.

Затем свет за ставнями, лязг засова — один, потом второй. Кто-то в ближайшем доме точно слышал меня. Они слышали. Конечно слышали. И никто не вышел.

Тётя Груня тоже была там, совсем рядом. Я почти сразу попыталась представить, что она могла сделать против Полоза, и ответ оказался настолько очевидным, что стало только хуже.

Ничего.

Она ничего не могла сделать.

Я понимала это и всё равно чувствовала обиду, которую тут же ненавидела в себе. На глаза навернулись злые, колючие слёзы. Я зажмурилась и несколько раз глубоко вдохнула, пока они отступили.

Нет. Не сейчас.

Полоз забрал меня из дома, связал и притащил неизвестно куда. Но плакать или нет я всё ещё могла решать сама.

И сейчас мне больше подходила злость.

Она хотя бы позволяла думать.

Я подняла голову и принялась осматриваться уже внимательнее.

Помещение было вырублено прямо в скале. Стены были высечены из чёрного обсидиана и уходили вверх, теряясь в полумраке, а через камень тянулись тонкие голубые прожилки светящихся кристаллов. Они вросли в камень, как жилы в тело, и отдавали ровный, холодный свет. Его хватало, чтобы разглядеть убранство: низкое ложе, накрытое тёмной тканью с изумрудным отливом, небольшой резной столик из темного дерева, на котором стоял кувшин с водой и чаша. На полу лежали шкуры неведомых зверей, серые с синеватым подшёрстком.

Я невольно оглядела всё ещё раз.

«Для пленницы слишком роскошно, для гостьи слишком темно, — подумала я».

— Добро пожаловать в преисподнюю, — пробормотала я.

— Почти угадала.

Голос раздался сзади.

Я дёрнулась так резко, что серебряные ленты на запястьях сразу впились в кожу, но боль почти не заметила. Полоз стоял у стены, наполовину скрытый тенью, и я понятия не имела, сколько времени он находился там.

Наверняка достаточно, чтобы услышать мой разговор с самой собой.

Возможно, достаточно и для того, чтобы увидеть, как я едва не разревелась.

От этой мысли новая волна ярости вспыхнула с новой силой так, что от нее помутилось в глазах.

— Развяжи меня, — процедила я.

— Нет.

Ни паузы, ни сомнения.

— Отпусти меня! — крикнула я громче. Голос сорвался, охрип, но я не дала ему дрогнуть.

— Я требую человеческого обращения! Я — жительница Змеиного Угора! Я…

Слова закончились сами.

Что именно я собиралась ему предъявить? Права жительницы Угора? Правила приличия? Он ночью выкрал меня у ворот собственного дома, и никого особо не интересовало, насколько законно это выглядит. Самое страшное заключалось даже не в этом.

Никто не знал, где я.

Михаил даже не узнает о случившемся, пока тётя Груня не найдёт пустое ведро у колонки и не поймёт, что меня нет. А когда поймёт — что дальше? Груня, с её верой в старые рассказы, наверняка хотя бы знала, где, по легендам, начиналась Змеиная Тропа. Только по тем же легендам её давно не существовало: дорога между мирами была разрушена и закрыта для людей. Даже если Груня догадается, что Полоз увёл меня именно туда, как ей пройти следом?

Я опустила взгляд, потому что легче было снова заняться путами, чем продолжать эту мысль. Повернула запястья, нащупывая пальцами край серебряной ленты, и попыталась протащить кисть наружу.

Ленты сжались ещё сильнее, вжимаясь в кожу до белых пятен под серебром. Я зашипела от боли и сразу прекратила сопротивляться. Давление ослабло. Ленты не отпустили совсем, но позволили дышать запястьям.

— Чем больше ты сопротивляешься, тем туже они стягивают, — спокойно заметил Полоз.

Я вскинула голову, как раз в тот момент,когда Полоз шагнул в свет.

Вблизи он был ещё более… нечеловеческим. Полоз стоял в проёме, освещённый сзади тусклым свечением кристаллов, и наблюдал за мной. Я видела его силуэт, глаза, движение в темноте. Теперь голубоватое сияние легло на широкие плечи, смуглую кожу груди и рук, тёплого медового цвета. На длинный хвост, который медленно изгибался за его спиной, словно дышал сам по себе, словно у него было собственное сердце. Чешуя на нем переливаясь всеми оттенками серебра и синевы, как рябь на тёмной воде в лунную ночь. Мой взгляд сам задержался на движении хвоста, но я быстро подняла его выше. И почти сразу нашла глазами белый шрам над его правой бровью и уставилась туда.

Не в глаза.

Только не в глаза.

Проверять, сможет ли он ещё раз проделать со мной тот же трюк, я не собиралась.

— Ну что ж, дева, — произнёс Полоз. Его низкий, рокочущий голос расходился по комнате, как камнепад, становясь ещё глубже из-за эха. — Ты проснулась. Значит, можно начинать подготовку к ритуалу.

— Какому еще ритуалу?

Я выпрямилась настолько, насколько позволяли связанные руки.

— Что тебе от меня нужно? — спросила я. Голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала. Спасибо злости.

Он посмотрел на меня так, будто удивился самому вопросу.

— Ты — моя невеста, дева.

Несколько мгновений я просто смотрела на него.

А потом рассмеялась.

Смех вышел резким, почти истеричным, и от него даже заболело горло, но остановиться сразу не получилось.он рвался из горла. Смех в этой темнице, смех в лицо своему похитителю это было безумие. Но лучше безумие, чем страх.

— Невеста? — переспросила я, наконец сумев вдохнуть. — То есть ты меня похитил, притащил сюда, связал и называешь это сватовством? У тебя с головой всё в порядке, змей?

Он склонил голову набок — жест, который я уже начинала ненавидеть. В нём было что-то змеиное, изучающее, будто он не разговаривал со мной, а наблюдал, что я сделаю дальше.

Ну да. Змеиное. Справедливости ради, странно было бы ждать от змея чего-то другого.

— Я тебе никто, — сказала я. — Ни невеста, ни «дева». Я Ярослава, кожевенная мастерица из Змеиного Угора. У меня заказы, клиенты и брат, который ждёт ремень. У меня нет времени на твои ритуалы.

Полоз медленно шагнул вперёд, и свет полностью открыл его лицо.

Он улыбался.

Не весело и даже не зло. Снисходительно, почти равнодушно. Так смотрят на муравья, который пытается укусить.

— У тебя нет ничего. Кроме меня.

От этих слов стало холоднее, чем от каменных стен.

Я почувствовала, как что-то болезненно сжалось под рёбрами. И на одно мгновение эти слова оказались страшнее комнаты, пут, державших меня сейчас, и самого Полоза. Потому что часть меня уже успела понять, насколько близко они находились к правде: здесь у меня действительно не было ничего знакомого.

Но это ещё не означало, что он имел право так говорить.

— Отпусти меня, — сказала я, заставив голос звучать спокойно. — Я уйду и никому не стану рассказывать, что видела тебя. Обещаю. Слово Мастера.

— Не могу.

— Не можешь или не хочешь?

На мгновение в его лице что-то изменилось. Настолько быстро, что я не успела понять что именно, но голос остался ровным.

— Ты здесь потому, что Златогорка из твоего рода заключила договор с нашим Домом. Так записано в законе и архивах. Её кровь связала ваш род с Домом Владыки. Ты — последняя женщина этой кровной линии, по закону именно на тебе лежит долг, который она когда-то приняла. И ты станешь той, кто продлит силу Дома еще на сто лет.

Он говорил спокойно и буднично, словно объяснял условия давно заключённой сделки, в которой всё уже решено и осталось только исполнить обязательства.

Я же слышала только одно.

Моя кровь.

Сто лет.

Долг.

— Значит, кто-то когда-то о чем-то договорился, а платить должна я?

Я понятия не имела, о каком договоре он говорит. О чём он? Златогорка? Что за ерунда? Я знала о Златогорке. Конечно знала. Но только по семейным рассказам — по имени, да по старой грамоте в сундуке, которую я всё собиралась однажды внимательно прочесть и постоянно откладывала. В деревне о Златогорке у нас рассказывали тоже много странного.

Но договор со змеями?

Долг?

Ни тётя Груня, ни родители никогда не говорили мне ничего подобного.

Это должен был быть бред.

Я очень хотела, чтобы это был бред.

Я прикусила язык, чтобы не выдать замешательства.

— Я тебе не верю, — сказала я, хотя голос мой дрогнул.

— Обычай древнее твоего неверия, дева. Твой род знал об этом.

Я снова услышала его прежнее «ты станешь». Не «если согласишься», не «если решишь». В его словах вообще не было места для моего ответа, будто речь шла не о моей жизни, а о вещи, которую по старому договору положено забрать, когда придёт срок.

— Я не вещь, — выдохнула я.

— Это ничего не меняет.

Он произнёс это без злости.

И именно поэтому мне стало по-настоящему не по себе.

Полоз не угрожал. Не пытался запугать меня намеренно. Он просто верил, что всё действительно устроено именно так: существует долг, существует мой род, существует ритуал, а значит, мой собственный взгляд на происходящее ничего не меняет.

Он сделал ещё один шаг ко мне.

Всего один, но уменьшившееся расстояние между нами внезапно стало ощущаться гораздо сильнее. От него исходил сухой тяжёлый жар, похожий на тепло разогретого камня. Воздух между нами сгустился, вместе с ним вернулся знакомый запах — озон, речной камень, влажная земля. Тот самый запах, который я почувствовала ещё дома, до того как всё пошло наперекосяк.

Я всё ещё старалась не смотреть ему прямо в глаза.

И меня вдруг разозлило даже то, что мне вообще приходится об этом думать.

Почему я должна выбирать, куда смотреть? Почему должна гадать, что именно он сделал со мной там, у вяза — взглядом, голосом или чем-то ещё? Почему вообще вынуждена стоять здесь связанная и слушать, как этот змей рассказывает мне, кем я являюсь и что должна сделать?

Я подняла взгляд.

И плюнула ему в лицо.

Полоз замер.

Так резко, что даже его хвост перестал извиваться, застыл, будто его вдруг сковало льдом.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Я успела подумать, что сейчас он меня точно прибьёт.

Медленно, очень медленно, он провёл пальцем по щеке, стирая слюну. Янтарные глаза потемнели — из золотистых стали тёмными, почти чёрными, и в глубине их что-то вспыхнуло.

Только попробуй, гад.

Я приготовилась.

К удару, к проклятию, к тому, что он бросится на меня.

И к тому, что тело снова перестанет меня слушаться.

Не случилось ни того ни другого.

Вместо этого Полоз вдруг улыбнулся.

На этот раз не снисходительно. В его взгляде появилось что-то новое, неприятно напоминавшее интерес.

— С характером, — произнёс он.

— Разочарован?

— Напротив.

Он развернулся. Хвост с тихим шорохом скользил по каменному полу, перебирая чешуёй, когда Полоз направился к двери, больше похожей на цельную каменную плиту.

— Скуку развеешь, — добавил он, не оборачиваясь.

— Стоять! — крикнула я ему вслед. Голос сорвался, но я не дала ему дрогнуть. — Вернись, змей! Мы не договорили!

— Ты — нет. Я — да.

Каменная плита закрылась.

Я осталась одна в полумраке покоев, со связанными руками и бешено колотящимся сердцем.

Несколько мгновений продолжала смотреть на то место, где он только что стоял. Пальцы слегка дрожали, и я сжала их, насколько позволяли путы.

От злости.

Разумеется, от злости.

~~~

Не знаю, сколько времени я просидела на полу, привалившись спиной к обсидиановой стене.

Обсидиан был холодным, сквозь тонкую ткань рубашки я чувствовала его ледяное прикосновение. Серебристые ленты на запястьях тускло мерцали в голубоватом свете кристаллов и время от времени напоминали о себе болью, стоило мне забыться и развести руки чуть шире дозволенного.

Невеста.

Договор.

Златогорка.

Сто лет.

Мысли ходили по кругу, путались, и чем дольше я пыталась расставить их по местам, тем меньше смысла во всём находила. Даже если Полоз говорил правду, с какой стати чужая договорённость должна была стать моей обязанностью? И что именно со мной собирались сделать на этом ритуале? Кровь моего рода должна была каким-то образом продлить силу их Дома. Прекрасно. Только он так и не сказал, сколько этой крови им понадобится — и что после их ритуала останется от меня.

Ответов не было.

Где-то за стеной размеренно падала вода. Кап. Кап. Кап.

Постепенно этот звук начал раздражать почти так же сильно, как собственная беспомощность.

— Нет, — сказала я вслух.

Голос всё ещё был хриплым, но теперь звучал лучше

— Я здесь не умру. Не для того я пережила два пожара, чтобы сгинуть в норе у змея.

Сказанное не превратило меня в бесстрашную героиню и не открыло дверь, зато вернуло одну простую мысль: сидеть и ждать было самым бесполезным из возможных занятий.

Я поднялась.

Колени дрожали. Пришлось подождать секунду, пока ноги вспомнят, как держать меня вертикально. Я сделала несколько шагов по комнате, теперь рассматривая её уже не как человек, который только что пришёл в себя после похищения, а привычнее — как мастер, оказавшийся перед незнакомой задачей.

Ложе. Столик. Кувшин. Чаша. Камень. Кристаллы. Шкуры.

В любой вещи важна не только её форма. Нужно понять, из чего она сделана, как соединена и где может оказаться слабое место.

Правда, к серебряным лентам этот принцип пока явно не относился.

В горле пересохло. Я подошла к столику и посмотрела на кувшин. Пить прямо из него со связанными руками можно было только наклонившись и припав губами к краю, что слишком напоминало лошадь у корыта. Поэтому я выбрала чашу.

Она оказалась грубой, тёмно-серой, с неровным краем. Я кое-как обхватила её скрюченными пальцами, налила воды и поднесла к губам. Вода была холодной, с лёгким привкусом камня, но сейчас казалась лучшим, что мне доводилось пить. Я сделала несколько глотков. Утолив жажду я собиралась поставить чашу обратно на столик, как вдруг услышала звук за дверью.

Я замерла. Не шаги. Что-то длинное и тяжёлое медленно скользило по каменному полу. Шорох сопровождался едва различимым перестуком, который неприятно напомнил о чешуе Полоза. Затем послышалось тихое шипение, а потом смех — негромкий, переливчатый смех. Через мгновение заговорили несколько голосов. Слова я не понимала — язык был незнакомым, текучим и певучим, хотя в нём постоянно мелькали мягкие шипящие звуки.

Я задержала дыхание и прислушалась.

Никто не пытался войти. Они просто находились там, за дверью. Может, караулили, чтобы я не попыталась выбраться. А может, не пускали ко мне никого без разрешения Полоза. Или и вовсе обсуждали человеческую пленницу, которую их Полоз зачем-то притащил сюда и объявил своей невестой.

Последняя мысль оказалась достаточной. Злость вернулась почти мгновенно.

Я стою здесь связанная, как кукла, даже воды нормально выпить не могу, а они там перешёптываются за дверью, разговаривают обо мне так, будто меня самой нет. Хотелось закричать, но крик был бы слабостью, признанием того, что я боюсь.

Мой взгляд опустился на чашу, и прежде чем я успела как следует подумать, я швырнула её в дверь. Раздался сухой треск. Чаша ударилась о каменную плиту и разлетелась на осколки. Они брызнули по чёрному полу, закружились и наконец стихли. Голоса за дверью оборвались. Наступила тишина. Такая глубокая, что я вдруг отчётливо услышала собственное дыхание и шум крови в ушах.

— Вот и поговорили, — тихо сказала я.

Потом взгляд зацепился за один из крупных осколков. Что-то в нём показалось странным.

Я опустилась на колени. Осколки хрустели под подолом юбки — острые, с неровными краями. Самый крупный был длиной примерно в половину ладони. Руки, стянутые лентами, двигались неуклюже, но я всё же ухватила его и сразу нахмурилась.

Это была не обычная керамика. Материал оказался слишком тяжёлым. На изломе не было привычной зернистости обожжённой глины — внутри шли тонкие слои, один над другим, почти как чешуя. По самой кромке мерцала тусклая серебристая прожилка.

Я провела большим пальцем рядом с краем и тут же отдёрнула руку. Он неприятно резанул кожу, и на ней выступила капля крови. Я зашипела, но не выпустила осколок, решив осмотреть его внимательнее. Острый. Причём намного острее, чем должен быть случайно разбитый край обычной чаши. Если немного обработать его о камень, можно получить вполне приличный резак. Не нож. Но выбирать не приходилось.

Сначала стоило проверить самое очевидное.

Я оглянулась на дверь, прислушиваясь к звукам за ней, но там по-прежнему было тихо. Вернув взгляд на запястья, я посмотрела на ленты.Они тускло мерцали в голубом свете кристаллов — гладкие, плотные, живые. Повернув руки так, чтобы одна из лент оказалась сверху, я приставила к ней осколок и осторожно надавила. Край вошёл в неё мягко, будто в тёплый воск. Я замерла и надавила сильнее.

Лента дёрнулась.

Не разорвалась, а именно дёрнулась, как живая, и в следующую секунду сжалась вокруг моих рук так резко, что я вскрикнула. Края ленты вспыхнули серебром, и осколок вылетел из ослабевших пальцев, звякнув о камень.

— Чтоб тебя, — выдохнула я, тряся руками.

Запястья горели. Под лентой быстро наливался красный след, похожий на ожог, а по самой её поверхности в месте пореза пробежала тонкая серебристая искра и почти сразу угасла.

Сама лента осталась целой. Не лопнула, даже не поцарапалась.

Я выругалась ещё раз и уже хотела отбросить бесполезный кусок подальше, когда остановилась.

Что-то не сходилось.

Я мысленно повторила движение: осколок коснулся ленты, вошёл в неё, она дёрнулась и только потом сжалась. До этого…Я опустила взгляд на запястья. До этого она на мгновение ослабла. Совсем чуть-чуть, но я почувствовала. Будто мышца, которую резко ударили в нужное место и заставили на секунду потерять силу. Значит, дело было не только в остроте. Что-то в этом странном материале влияло на путы. Пока недостаточно, чтобы разрезать их, но влияло.

Я медленно подобрала осколок.

— Ничего, — пробормотала я, поворачивая находку в пальцах. — Я ещё найду способ, как тебя перерезать.

Теперь осколок следовало спрятать.

Быстро, насколько позволяли путы, я подобрала осколок с пола, вытерла его о подол и решила, что было бы неплохо его чем-то обернуть. Взгляд упал на фартук. Связанными руками оторвать полоску от внутреннего края фартука оказалось непросто, но после нескольких попыток ткань всё-таки поддалась. Я осторожно обернула камень, особенно стараясь закрыть острую кромку, и глубоко сунула его в складки юбки.

Не самое надёжное место, но лучше, чем носить голый острый край возле бедра.

Опустившись на колени, я кое-как сгребла локтями остальные куски чаши, и затолкала их под ложе, подальше от глаз. Если кто-нибудь решит обыскать комнату, найдёт их сразу. Однако я надеялась, что мысль искать оружие в юбке связанной человеческой девчонки покажется местным достаточно нелепой, чтобы до неё не додуматься.

После этого я поднялась и села на ложе.

Обхватив колени связанными руками, я невидящим взором уставилась в темноту. Потом перевела взгляд на свои руки. Запястья всё ещё пульсировали от ожога. Спрятанный осколок холодил бедро через ткань, и это ощущение почему-то успокаивало гораздо сильнее, чем должно было.

— Посмотрим, кто кого, — прошептала я. — Посмотрим, змей.

Где-то в глубине скалы снова закапала вода. Кап. Кап. Кап.

Я легла на кровать, закрыла глаза и почти сразу почувствовала, как усталость начала забирать свое. Сознание медленно стало утекать, как вода, погружаясь в сон без сновидений.

Но даже во сне я чувствовала, как осколок давит на бедро.

Не оружие. Пока нет.

Первая настоящая надежда на спасение.