SELENA BAIL Кровь предательницы

Пролог. Утраченный свиток

Фрагмент из Утраченного свитка Златогорки

«Я пишу это в подземелье, куда не проникает свет.

Стены здесь холодные и влажные. Где-то надо мной мерно капает вода, словно отсчитывая удары сердца. Кап-кап. Кап-кап.

У меня нет ни еды, ни питья. Только перо, чернила, несколько листов бумаги и огарок свечи — всё это стражник тайком передал мне. Он был добр ко мне, этот юный наг с бледно-голубой чешуёй. Я не знаю его имени. Он ещё смотрит на меня без ненависти. Завтра ему скажут, что перед ним — предательница.

Но я должна оставить эту запись. Потому что если я умру, правда умрёт вместе со мной. А я не позволю этому случиться.

Мир не всегда был разделён.

Те, кто правит нами сейчас, хотят, чтобы вы верили в обратное. Они говорят: «Люди и наги всегда были врагами. Змеевик — это дань древней вражде. Традиция, удерживающая мир в равновесии».

Это ложь.

Было и другое время. Я помню те времена — сама застала их. Люди и наги жили вместе: торговали, делились знаниями, дружили, влюблялись и создавали семьи. Я помню человеческий хлеб на нагийских столах и нагийские светильники в домах людей. Помню детей обоих народов, которые бегали по одной дороге и не спрашивали друг друга о крови.

Между мирами не было границы. Была Змеиная Тропа — мост, по которому каждый мог пройти в обе стороны.

Моя мать была человеком, а отец — нагом. Их любовь подарила мне жизнь, и тогда никто не считал моё рождение проклятием.

Но пришли те, кто решил, что чистота крови важнее мира. Они сказали: «Тот, кто смешивает кровь, — предатель. Тот, кто строит мосты, — разрушитель. Традиция — стена, защищающая нас от чужаков».

Я пыталась удержать этот мост. Держала его своими руками, своей верой, своей кровью. И я знаю: он не разрушен. Лишь забыт. Он ждёт, когда кто-то вспомнит о нём и первым ступит на Змеиную Тропу.

Я не успела. Я знаю это. Чувствую по холоду, поднимающемуся от пола, по тому, как стражники перестали смотреть мне в глаза.

Меня назовут предательницей. Но пусть тот, кто найдёт эту запись, знает: я не предавала свой народ. Я пыталась спасти его от тех, кто называет себя его защитниками.

И всё же я верю: однажды придёт та, у кого хватит сил.

Она придёт не с мечом — меч умеет рассекать. Она же увидит, что разорванное ещё можно соединить, и отыщет нить там, где другие давно видят только пропасть.

Она восстановит мост.

И тогда Змеевик перестанет быть днём страха и станет днём, когда два мира снова встретятся.

Я верю в это, даже когда гаснет свет.

Златогорка.

Последняя запись».

Глава 1. Змеевик

Из дневника тёти Груни:

Двенадцатое июня в Змеином Угоре называли Днём Тишины. А наступавшую следом ночь – Змеевиком.

Солнце в то утро поднялось над крышами бледное, словно и само пыталось спрятаться. Казалось, оно никак не могло выбраться выше труб, а его свет был жёлтым и мутным, как вода в застойной луже.

С первыми лучами деревня начинала пустеть.

Мужики, кряхтя, затаскивали в дома вёдра с водой и припасы, захлопывали ставни, по нескольку раз проверяли засовы. Кто-то в глубине двора лязгнул цепью и затих. Дети, обычно снующие по улице с утра до вечера, сегодня не высовывались из-за заборов. Даже собаки, казалось, чуяли что-то: они жались к крыльцам, поджимали хвосты и скулили без причины.

В этот день у нас соблюдали обряды, словно вся деревня держалась на тонкой нити древней веры.

Мужики рассыпали перед порогами соль крест-накрест, загребая её ладонью – «чтобы не прошли», – закрывали колодцы тяжёлыми крышками, тащили скотину в хлев, запирая двери на засов, и втыкали у ворот дополнительные колья. Бабы развешивали над окнами свежие пучки чертополоха и полыни, зажигали обережные свечи и, пока по ним тонкими слезами стекал воск, шептали молитвы. Детей укладывали спать засветло и строго-настрого наказывали не выглядывать в окна, что бы ни услышали или ни увидели, – «чтобы не подвести себя и род».

К полудню каждый дом оказывался стянут оберегами, словно правильный порядок действий мог удержать ночь за порогом. Никто не смеялся. Дети не гомонили во дворах. Всё вокруг медленно погружалось в сон.

Когда я была маленькой, бабка рассказывала мне одну и ту же легенду. Раз в сто лет, в ночь с двенадцатого на тринадцатое июня, Полоз спускается с гор по руслам рек и крадёт самую красивую девицу в округе. Он зовёт её по имени, манит голосом, а за окном является в знакомом обличье. Тот, кто отзовётся или встретится с ним взглядом, станет его добычей.

Потому у нас существовали свои правила: в ночь Змеевика нельзя смотреть на улицу, нельзя отзываться на зов, нельзя оставлять двери незапертыми. Кто нарушит запрет, тот уйдёт с Полозом.

Тётя Груня повторяла эти правила так, словно от их соблюдения зависела не только моя честь, но и сама жизнь. Я смеялась, уверенная, что легенды придуманы для старых баб и непослушных детей. Впрочем, даже мой смех звучал приглушённо. В Змеином Угоре старые страхи въедались в память, как печная копоть в стены. Вся деревня готовилась к ночи Змеевика.

И только я сидела в мастерской и точила нож.

~~~

Мастерская примыкала к дому, и хозяйство мы с тётей Груней давно разделили. Я работала с кожей — шила сапоги, делала ремни, упряжь и всё прочее, что заказывали односельчане, — а она теперь больше держала на себе дом: топила печь, готовила, следила за хозяйством. Когда-то мастерская была её. Груня сама работала с кожей и у неё же я училась ремеслу, но с годами она понемногу передала работу мне.

Запах кожи – терпкий, густой, с горечью дубильной коры – стоял здесь постоянно. Он въелся в стены, инструмент и мои руки. Я любила его. Резкий, въедливый – зато всегда один и тот же.

Табличку «Закрыто по случаю Змеевика» я повесила ровно в полдень, хотя с тем же успехом могла написать «Закрыто по случаю всеобщего помешательства».

Впрочем, одной табличкой подготовка мастерской не ограничилась. Окна обрамляли наличники со старым резным узором. По сторонам от двери висели вышитые рушники и пучки сухой полыни, а над притолокой темнела подкова. На всех этих оберегах настояла тётя Груня, не обращая внимания на мои жалобы.

Я считала их бесполезными, но снимать не решалась. Не потому, что верила, – просто привычка считаться с чужими страхами укоренилась слишком глубоко.

На верстаке всё лежало по своим местам: ножи — стопкой, иглы лежали в войлочной прокладке, вощёные нити висели мотками на гвоздях. Деревянный шорный зажим, отполированный ладонями до тёплого блеска, ждал работы. Даже подставка для свечи была придвинута ровно настолько, чтобы свет не бил в глаза, но и не скрывал кромку. Я любила порядок. Порядок был понятен. В отличие от людей, кожа никогда не врала.

Обычно в мастерской пахло мокрой кожей, терпким дубильным раствором и дымом от печи. Но сегодня сквозь привычную горечь коры пробивался другой запах – речная тина. Я нахмурилась, принюхалась и отмахнулась. Река в двух верстах; ветер с неё доносит разные запахи до деревни.

Передо мной лежал почти законченный ремень для дорожного сундука – длинная полоса хорошей чёрной кожи, которую я нарочно выкроила с запасом. Ровно на три обхвата, с надёжной латунной пряжкой. Такой не подведёт в дороге и удержит поклажу даже на разбитой колее.

Под руками всё двигалось в привычном ритме: нож правил край ремня, кисть промазывала кромку клеем, деревянные губки шорного зажима удерживали кожу, игла утягивала вощёную нить. И в этих повторяющихся движениях было что-то успокаивающее. Мир за стенами мог сходить с ума, верить в страшные сказки и захлопывать ставни, а здесь, под моими пальцами, была работа. Порядок. Материя, которую я понимала и могла подчинить.

Я провела пальцем по краю ремня. Гладкий, плотный, без единого заусенца. Шов ровный, шаг частый, кромка натёрта воском и отполирована, чтоб не мохрилась. Пряжка подогнана, отверстия пробиты.

Хорошая работа. Такой ремень прослужит Михаилу не один десяток лет.

Письмо от брата пришло позавчера – его привёз обозный мужик из города. Брат писал мелко и торопливо, уместив всё на обрывке бумаги:

«Яра, меня допустили к последнему экзамену. Сдаю двенадцатого. Господин Верещагин говорит, что из меня выйдет хороший лекарь, но я пока боюсь в это поверить. Я вспомнил отца — он бы гордился. Ты обещала прислать ремень для дорожного сундука. Не подведи.

Твой брат, Михаил».

Я перечитала письмо раз пять, прежде чем убрать его в карман фартука.

Сегодня мой брат сдавал последний экзамен. К вечеру он мог стать лекарем.

Я представила Михаила в чистом белом фартуке, с серьёзным лицом и копной каштановых вьющихся волос, вечно сбитых набок. Лицом он был похож на отца: прямой нос, чуть тяжеловатая челюсть, тёмные брови, которые хмурились даже тогда, когда он улыбался. Он и впрямь был бы похож на икону целителя, если бы не вечно обкусанные ногти на пальцах, которыми ему предстояло перевязывать чужие раны. Я невольно улыбнулась. Пальцы у него были тонкие, но сильные — я помнила их ещё по детству, когда он учился держать иглу. Он всегда нервничал перед важным делом, и ногти всегда были обкусаны до мяса. Но руки не дрожали. Никогда.

Он всегда был умнее меня. Когда отец умер от змеиного укуса, – нелепо и слишком рано, – мне было двенадцать, а Михаилу – шесть.

Я помнила тот день, когда отец не вернулся из леса. Помнила, как нашла его на опушке, уже посиневшего, с двумя маленькими ранками на лодыжке — тонкими, как от иглы. После его смерти мать словно начала угасать. Через год её тоже не стало. Тётя Груня взяла нас под своё крыло. С тех пор она была нам не просто соседкой или материной подругой — семьёй.

Годы шли. Я всё увереннее становилась за верстак вместо Груни, понемногу брала мастерскую на себя. Тётя Груня не раз говорила: «Ты как мать. Всё на себе тянешь». Я молчала. Не потому, что была не согласна с ней, — просто не знала, как объяснить, что я делала это не из доблести. Просто кто-то должен был. И кожа оказалась той опорой, на которой держался наш с Михаилом дом.

Брат учился. Сначала в деревне, у старого фельдшера, потом уехал в город. Я помогала как могла: отправляла деньги, передавала вещи, чинила одежду, когда он приезжал на побывку.

Если сегодня всё прошло как надо, к этому часу он уже мог стать настоящим лекарем. Будет лечить людей в городе, носить чистый фартук и выписывать рецепты. А я когда-нибудь стану сидеть у него на кухне и пить чай. Он будет рассказывать мне о своих пациентах и о сложных операциях, а я – о том, какую кожу привезли на последнюю ярмарку.

Я улыбнулась своим мыслям и отложила ремень в сторону, прикидывая шов ещё раз. Отрезала лишнюю нить, оставив хвостик, который подпалю потом, чтобы не распускался. Взяла огарок свечи, провела воском по кромке — по всей длине, ровно, без огрех. Отполировала костяным скребком, пока край не залоснился. И ещё немного повертела его в руках, любуясь, как свет играет на гладкой коже.

«Осталось ещё чуть-чуть», — подумала я и, выпрямляясь над верстаком, почувствовала, как затекла спина.

За привычной работой время прошло незаметно. Около трёх часов дня я краем глаза заметила движение у порога подпола.

Там сидели крысы.

Несколько серых морд выглядывали из щели. Крысы не искали еды и не шарахнулись, заметив меня. Они смотрели через открытую дверь мастерской на улицу, словно чего-то ждали.

Я хлопнула ладонью по столу и топнула ногой. Они лишь отступили от порога на несколько шагов и снова замерли, не спеша скрываться в щели и по-прежнему глядя в сторону улицы. Под рёбрами неприятно стянуло. Я сказала себе, что крысы, должно быть, почуяли перемену погоды, и снова взялась за работу. Но пальцы уже не были так спокойны, как раньше — игла шла чуть жёстче, шов получался не таким ровным. Я распорола несколько стежков и перешила.

Около пяти, когда тени вытянулись, я вышла во двор ополоснуть руки и увидела ещё кое-что странное. У забора грелись ужи – их было пять или шесть , хотя воздух уже остыл, а солнце почти не грело. Они лежали спокойно, подставив спины бледному свету, и не шелохнулись даже тогда, когда я подошла ближе.

Я вернулась в мастерскую с неприятным холодком под рёбрами и никому ничего не сказала. Да и как это объяснить? Ужи не испугались человека – только и всего.

К закату замолкли даже сверчки.

Тишина стала плотной, давящей, будто сам воздух в деревне загустел и лёг на плечи невидимой тяжестью. Я прислушалась: слышно было только собственное дыхание и далёкий плеск реки.

И впервые за весь день мне стало по-настоящему страшно.

Тишину нарушил негромкий стук в перегородку. Тётя Груня постучала костяшками пальцев по перегородке – её обычный знак: я жива, теперь откликнись и ты.

— Ярослава, — донеслось из-за стены. — Ты бы закрылась, дочка.

— Закрыта я, закрыта, — отозвалась я, откладывая нож.

— Слышала? У Ковалёвых вчера корова отелилась недоноском. К дурному знаку.

— К дождю, — поправила я.

— К Полозу, — убеждённо сказала тётя Груня и затихла.

Я закатила глаза.

Полоз. Змей, что раз в сто лет спускается с горных рек и крадёт самую красивую девицу в округе. Та самая опостылевшая сказочка, которую бабки рассказывали столько раз, что я могла продолжить её с любого места.

Я в Полоза не верила. Мне было двадцать шесть, я держала кожевенную мастерскую, пережила два пожара и нашествие крыс в амбаре. Полоз с его столетними замашками серийного жениха был где-то в конце списка моих проблем.

Тётя Груня пришла в мастерскую через несколько минут – в старом фартуке, с мешочком сушёной полыни на поясе и сдержанной тревогой во взгляде. Ей было шестьдесят, хотя жизнь прибавляла на вид ещё несколько лет: глубокие морщины прорезали лоб, собрались у глаз, волосы под платком давно поседели. И всё же даже когда Груня хмурилась, лицо у неё оставалось каким-то удивительно добрым, будто суровость на нём просто не умела задерживаться надолго. Из всех жителей деревни она была для меня больше, чем просто соседкой. Она дружила с моей матерью ещё до нашего рождения, а после её смерти стала нам семьёй, вырастила меня и Мишку. Меня учила работать, Михаила — не путаться у меня под ногами, а обоих — жить дальше, даже когда этого совсем не хотелось. Поэтому отмахнуться от её слов было сложнее, чем от всех деревенских легенд.

— Яра, дочка, не пренебрегай обычаем, — тихо сказала она, присаживаясь на табурет и кладя ладони на стол. — Полоз всегда приходит. Моя бабка рассказывала, как при ней в прошлый Змеевик девицу утащили – Мариинку Кузнецову. На камнях у реки нашли только ленту из её косы. А бабкина бабка помнила другой Змеевик – тот, после которого три дома осиротели. Столетний срок нынче выходит.

Пока Груня говорила, я продолжала водить пальцами вдоль кромки, проверяя, не осталось ли шероховатостей. Мои руки делали одно, а мысли всё возвращались к её словам.

Сто лет.

Если верить легенде, срок действительно подходил. Но я не верила.

— Это старая сказка для детей, — отмахнулась я, прижимая ладонь к ремню, где кожа успела остыть. — У меня заказ, Груня. Брат прислал письмо – написал, что сегодня сдаёт последний экзамен и скоро, если все получится, станет лекарем. А в конце попросил сделать ремень для сундука. Я обещала. Не могу же я сидеть без дела изза…

— Ты у меня одна осталась, Ярослава. Мишка в городе, профессию осваивает, а ты здесь одна. Молодая девка, ни отца, ни брата под боком. И не начинай мне про то, что сама за себя постоишь, знаю я тебя. — тётя Груня махнула рукой, не давая мне возразить. — Только мне от этого не легче. Мать твоя наказала мне вас обоих беречь. Хорошо хоть я обереги повесила — от тебя ведь не дождёшься. Но ты хотя бы сегодня из дома не выходи. Ради меня.

Я смотрела на её руки, когда она говорила.Узловатые, натруженные, с тёмными трещинами на ладонях. Я знала каждую выступившую вену, каждый старый шрам на этих пальцах. В голосе Груни звучало уже не привычное ворчание, а материнская тревога, которую я не могла просто проигнорировать. Ради тётки я улыбнулась и кивнула, но про себя уже решила: ещё часок поработаю, потом схожу за водой.

Тётя Груня ушла, а я вернулась к ремню и закончила оставшийся участок. Работа заняла дольше, чем я рассчитывала, но результатом я осталась довольна. Хороший ремень получился. Надёжный. Таким можно привязать сундук к повозке, а можно носить самому – и не стыдно показаться в городе.

Я ещё раз осмотрела готовый ремень и, решив, что Михаил будет доволен, свернула его в кольцо и убрала в ящик стола, где уже лежали готовые заказы. Завтра упакую и отправлю с попутным обозом.

Когда я наконец собрала инструменты, пламя свечи уже дёргалось на коротком фитиле. За окном давно стемнело. Пора было запирать мастерскую и затворять ставни, как велела тётя Груня. Я уже потянулась к двери, когда вспомнила, что в ведре пусто. Утром без воды нельзя было ни умыться, ни поставить чайник, а поход к колонке я весь вечер откладывала: сначала закончу шов, потом кромку, потом уберу инструменты. Всё казалось — ещё успею. В итоге дотянула до темноты.

Я выругалась сквозь зубы, взяла ведро и уже у двери зачем-то вернулась к верстаку за шорным ножом.

На всякий случай, сказала я себе.

В Полоза я не верила. Но после крыс, ужей и этой мёртвой тишины выходить наружу с пустыми руками почему-то не хотелось. Нож привычно лёг в карман фартука. Отодвинув засов, я вышла во двор.

Колонка стояла у самой калитки, со стороны улицы, всего в нескольких шагах от крыльца. Мастерская примыкала прямо к дому, а за забором рос старый вяз. По пути к калитке взгляд всё время возвращался к полоске тёплого света, падавшей от свечи из приоткрытой двери мастерской.

Ночь была тёплой и влажной, словно дыхание зверя. Над крышами ярко горели звёзды, высоко висела луна – жёлтая, как потускневшая латунь. В воздухе пахло озоном и речной тиной.

Ни ветра. Ни звука. Даже собаки молчали.

Я приоткрыла калитку, поставила ведро под носик колонки и несколько раз качнула тугой рычаг. Металл протяжно скрипнул, и вода тяжело ударила о дно. Когда ведро наполнилось почти до краёв, отпустила рычаг и выпрямилась.

И тогда я услышала это.

Голос.

Он доносился со стороны реки – низкий, обволакивающий, с таким шипением, от которого волосы на затылке встали дыбом.

— Я-ро-сссла-ва…

Я застыла. Сердце ухнуло куда-то вниз, а пальцы так и не коснулись ручки ведра.

Показалось, сказала я себе. Просто ветер с реки.

— Яроссслава…

Нет. Ветер не тянет «с» так долго, будто наслаждается каждым звуком моего имени, словно смакует его на языке. Чёрт, да ветер вообще не разговаривает.

Пальцы сами сомкнулись на ручке ведра. Я подняла его и медленно обернулась.

Он стоял в тени старого вяза, и я не сразу поняла, что вижу. Высокий, широкоплечий, с чёрными волосами, рассыпавшимися по плечам. Незнакомец медленно склонил голову набок. В темноте блеснули янтарные глаза с вертикальными зрачками. Он смотрел на меня изучающе, и на миг мне почудилось в его взгляде… узнавание?

Я опустила взгляд и увидела, что ног у него… не было. Вместо них – хвост. Длинный, покрытый крупной серебристой чешуёй, он уходил в траву широкими кольцами, приминал её под собой и мерцал в лунном свете, как жидкое серебро. Кончик медленно скользил из стороны в сторону, будто выбирал момент для броска.

Полоз.

Нет. Быть не может. Тот самый Полоз из сказок тёти Груни? Тот, что раз в сто лет приходит за девой? Я ведь не верила ни единому слову. Но что тогда стояло передо мной — с янтарными глазами и серебряным хвостом? Если это действительно он… Значит, Груня всё это время говорила правду? Какого чёрта?

Ведро выскользнуло из моих пальцев. Оно глухо ударилось о землю, и холодная вода хлынула под ноги, мгновенно промочив обувь. Я хотела закричать, но крик застрял в горле, будто залитом смолой.

Я отступила на шаг.

Потом ещё на один.

— Красивая, — произнёс Полоз. Его низкий голос звучал мягко, почти ласково, но от этой ласки по спине пробежал холод. — Мне о тебе много рассказывали, Ярослава.

— Я не… — Я попятилась, нащупывая рукой калитку. — Ты не существуешь. Ты легенда.

— Легенды существуют ровно до тех пор, пока в них не поверят. — Он слегка склонил голову, и хвост скользнул вперёд, перекрывая мне путь к дому. — А потом начинают требовать то, что им обещали.

Замечательно — подумала я. Теперь, оказывается, ещё и легенды ходят за долгами.

Я метнулась к калитке, но едва занесла ногу над хвостом, как его кончик обвил мою лодыжку. Я потеряла равновесие, вцепилась в столб и закричала:

— Помогите! Тётя Груня! Люди!

За ближайшими ставнями кто-то вскрикнул. Тут же лязгнул засов — один, потом второй. В соседнем доме погасла узкая полоска света.

Полоз прислушался. В уголке его рта мелькнула короткая, почти горькая усмешка, будто всё происходило именно так, как он и ожидал.

— Кричи, — разрешил он. — Они слышат. Но никто не откроет. Змеевик — ночь закрытых дверей.

Он скользнул ближе, не ослабляя хватки на моей лодыжке. Теперь я видела его лицо: резкие скулы, тонкие губы, шрам над правой бровью. Красивое. И оттого ещё более пугающее.

Хвост резко дёрнулся, рванув мою ногу назад, и я рухнула на колени. Холодная глина вдавилась в кожу, трава прилипла к коленям и подолу, оставляя на одежде тёмные пятна. Я стиснула зубы и попыталась высвободить лодыжку, но хватка на ней только усилилась.

В панике я выхватила нож из кармана фартука и полоснула по чешуе. Лезвие со скрежетом скользнуло по хвосту, не оставив даже царапины.

Полоз рассмеялся – низко и глухо.

— Оссстрая, — сказал он, и в его голосе прозвучал неподдельный интерес. Почти одобрение.

Я замахнулась снова, но он перехватил моё запястье. Пальцы сомкнулись, как стальные кольца, и нож вылетел из руки. Он глухо упал на мокрую землю и отскочил в сторону — недосягаемый и бесполезный.

— Ты моя, дева. По обычаю. По крови. По праву, — сказал он, приближаясь всем телом.

Хвост стиснул мою лодыжку и потянул по земле к Полозу. Я вцепилась пальцами в мокрую траву, но лишь содрала ладони о жёсткие стебли.

Он подтянул меня ближе и склонился надо мной. Я невольно подняла голову – и встретилась с ним взглядом.

Янтарь в глазах Полоза вспыхнул. Тело разом отяжелело и перестало слушаться, будто налилось свинцом. Мир поплыл. В нос ударил запах мокрой земли, озона и чего-то древнего, как само время.

— Ссспи, — прошептал Полоз.

Сознание ускользало, таяло, как воск свечи. Последним в расплывающемся мире остался янтарный взгляд Полоза – пристальный, полный жадного любопытства. А на самом краю сознания промелькнула нелепая мысль: нож так и остался лежать в траве. Очень кстати – единственное оружие в двух шагах от меня, а я уже не могу пошевелиться.

Свет погас.

Глава 2. Цепь

Из летописей Змеиного Угора:

Очнулась я от того, что задыхалась.

Не от удушья — от тяжести самого воздуха. Вокруг было темно, сыро и жарко. Казалось, само пространство давило мне на грудь, налипло на лёгкие, как мокрая шерсть. Воздух был плотный, влажный, он оседал на коже липкой плёнкой, оставляя на лице и шее ощущение того, что я искупалась в чужом поту. Я попыталась вдохнуть глубже и вместе с воздухом втянула запах сырой земли, горьковатых незнакомых трав и чего-то приторно-сладкого, похожего на мёд, который слишком долго держали над огнём. От этой смеси слегка повело голову, и я на несколько мгновений закрыла глаза, стараясь понять хотя бы самое простое: где я и почему мне так жарко.

Под спиной было мягко, но не настолько, чтобы принять это за постель. Скорее толстый слой шкур или мха, продавленный моим телом и успевший нагреться от него. Где-то вдалеке размеренно капала вода. Звук возвращался глухим эхом, и по нему я поняла, что пространство вокруг гораздо больше, чем казалось в темноте.

Память вернулась внезапно.