Юлиана Сейдж Сосуд

— Сегодня поговорим о расколе магии, — произнёс он. — И о том, почему мы всё ещё расплачиваемся за чужие ошибки.

Амалия приготовилась скучать.

— Тысячу лет назад магия перестала быть единой. Люди утратили способность владеть всеми шестью силами. Отныне им подчинялась одна, реже две. Причина неизвестна. Легенды говорят о Сосудах и первом носителе Искры, но доказательств нет. Позже появились Универсалы, способные вместить две или три силы. Их почитали и боялись. Но ни один не овладел магией целиком.

Амалия подумала о Стефане. В двадцать два он получил силу, о которой другие могли только мечтать, но потерял семью. Дерьмовая цена за величие.

— Первый раскол произошёл между Светом и Тьмой, — продолжил Олдрик. — Светлые утверждали, что Хаос разрушает законы мира. Реки текли вспять, камни падали в небо, люди теряли разум. Они потребовали запретить Тьму. Тёмные ответили, что порядок Света — это клетка. Мир без хаоса не меняется. Он гниёт в неподвижности.

С задних рядов донеслось:

— Будто они ошибались.

Олдрик не отреагировал.

— Всё началось с одного сорвавшегося проклятия. Погиб ребёнок. Свет потребовал казнить виновного, Тьма отказалась его выдать; и город раскололся. В том столкновениях погибла тысяча человек.

Магистр умолк. Амалия смотрела на написанную мелом дату. Одна чужая ошибка — и тысяча мёртвых. Какого чёрта люди всегда превращали горе в повод убить ещё кого-нибудь?

— Через сто лет был уничтожен Храм Шести Сил — единственное место, где маги всех направлений собирались вместе.

На стене висело его изображение: шесть башен, соединённых кольцом переходов.

— Кто его разрушил? — спросил студент впереди.

— Свет обвинил Тьму, Тьма назвала взрыв подставой. Истину так и не установили, но Храм пал. Началась Трёхсотлетняя война. Свет создал паладинов, способных выжигать Тьму из людей. Тёмные проклинали города, насылая болезни и безумие. Стихийники примкнули к обеим сторонам, нейтральных убивали все. Маги Разума ушли в подполье.

— Они всегда были трусами, — бросил кто-то с последнего ряда.

Это был парень в тёмной мантии, с пепельными волосами. Амалия до сих пор не знала его имени.

Олдрик повернулся к нему.

— Выжидать — не значит трусить. Иногда нужно исчезнуть, чтобы однажды вернуться и восстановить то, что остальные сожгли.

— А маги Жизни?

— Лечили всех. За это их убивали обе стороны.

Ну конечно. Спасаешь людей — получаешь нож под рёбра. Прекрасный мир, очень разумный.

— Рунные маги создавали оружие для тех, кто мог заплатить, — продолжил Олдрик.

— И эти крысы ещё удивляются, что их презирают?

Рыжеволосый стихийник даже не поднял руки. По аудитории прокатились смешки. Амалия впилась ногтями в ладони.

Мы не продавались. Мы выживали.

Слова уже жгли язык, но она проглотила их. Чёртово молчание всегда давалось ей легче, чем драка. И бесило её за это ещё сильнее.

— Выживание редко выглядит достойно со стороны. Особенно для тех, кому никогда не приходилось выбирать между совестью и могилой.

Смешки оборвались.

— Война длилась триста лет, число погибших неизвестно. Счёт потеряли в первое десятилетие. По некоторым записям, треть населения не умерла, а исчезла. Осталась на проклятых землях, где ветер до сих пор обнажает человеческие кости.

Магистр снял очки и протёр их. Его рука заметно дрожала. Впервые Амалия увидела не занудного старика. Перед ней стоял человек, для которого эта история почему-то не закончилась тысячу лет назад.

— На следующем занятии обсудим Кровавое перемирие. Прочитайте первые пять глав. И подумайте: сумели бы вы остановить войну? Чью сторону выбрали бы?

Никто не потянулся за вещами. Вопрос завис над рядами, неприятный и острый. Каждый наверняка хотел представить себя героем. Амалия — нет. Она уже знала, как легко человек выбирает правильную сторону, когда ему не приходится за неё умирать.

— Свободны, — произнёс Олдрик и отвернулся к окну.

После обеда Амалия снова пошла в Академический сад. Она села на скамейку под старым дубом и достала из сумки книгу, купленную в Белхейвене.

«Легенды об Аэмире».

Текст был старым, некоторые слова Амалия вовсе слышала первый раз.

«В начале не было ничего. Пустота и Бездна. Говорят, что первое слово произнесла Матерь — существо без формы и имени. Она сказала: «Да будет» — и из пустоты родилась Искра — первоматерия, из которой состоит всё сущее. Искра взорвалась и ударила в первого человека. Это был Аэмир — первый маг, первый Сосуд. Внутри него жила чистая, неразделённая магия — та самая Искра, из которой позже возникли шесть Великих Сил. Аэмир мог использовать любую магию. Он был всем. И никем одновременно — потому что его собственная личность была лишь оболочкой для колоссальной силы.

Аэмир прожил тысячу лет. Он основал первый город, написал первые законы, научил людей выращивать хлеб и лечить раны. Но сила внутри него росла. И однажды он не выдержал. Искра разорвала его на части — и из каждой части родилась одна из Великих Сил. Так появились шесть магий. А Аэмир рассыпался в прах, оставив после себя только пророчество:

«Придёт новый Сосуд, но он не будет магом. Он будет пустым. И в эту пустоту войдёт вся магия мира — или ничего не войдёт. Сосуд выберет сам. И тогда мир либо спасётся, либо сгорит»»

Амалия закрыла книгу с тихим хлопком и уставилась на обложку, чувствуя, как сердце колотится гдето в горле, а дыхание сбивается.

Новый сосуд. Что, если это не просто легенда? Что, если это… обо мне?

— Не помешаю?

Амалия подняла голову так резко, что прядь рыжих волос соскользнула ей на щёку.

В трёх шагах от скамейки стоял тот самый голубоглазый маг. Белоснежная мантия с золотой вышивкой ложилась по плечам без единой складки. На груди, у воротника, тонко поблёскивал знак его факультета. В руке он держал небольшое яблоко, уже надкусанное, и вид у него был такой непринуждённый, словно он не только что застал её врасплох с подозрительно древней книгой, а просто вышел прогуляться по саду. Хотя, может, для светлых магов это одно и то же.

— Прости, не хотел мешать, — сказал он и без приглашения опустился рядом. Амалия уловила запах яблока и нагретой солнцем ткани. — Увидел знакомую рыжую макушку и решил проверить, кому она принадлежит.

Амалия захлопнула книгу и поспешно убрала её в сумку.

— Здесь хорошо думается, — произнесла она, изобразив спокойствие.

Парень протянул руку, будто только сейчас вспомнил, что у приличных людей имеются имена.

— Мы уже встречались, а я так и не представился. Дормиэль.

— Амалия.

Его ладонь оказалась тёплой.

— Как прошли выходные? — Он снова надкусил яблоко, не отводя от неё взгляда.

— Ездила в Белхейвен с подругами.

— Жаль, меня не выпустили дела. — Дормиэль откинулся на спинку скамьи. — В следующий раз составлю тебе компанию.

И почему это прозвучало не как предложение, а как уже принятое решение?

— Посмотрим, — с притворной строгостью ответила Амалия. — Почему ты остался в Академии?

— Клуб, тренировки, дополнительные занятия. Иногда день состоит из одних обязанностей, а ночью пытаешься вспомнить, какого чёрта вообще на них согласился.

Он повернулся к ней. Между ними осталось неприлично мало воздуха.

— Ты сегодня не здесь, — сказал Дормиэль.

— Вообще-то я сижу рядом с тобой.

— Телом — да.

Амалия вскинула бровь. Вот же наблюдательный. Некстати, зараза.

— Можешь не рассказывать, но если однажды захочешь… — он чуть подался к ней.

— Ты всегда такой добрый?

— Нет. — Дормиэль усмехнулся. — Когда злюсь, могу быть очень неприятным. Свет тоже может ослепить и обжечь.

Смотрю на тебя и мне хочется смеяться от таких слов.

Взгляд Дормиэля опустился к её сумке.

— «Легенды об Аэмире», — произнёс он.

Амалия перестала дышать.

— Ты знаешь эту книгу?

— Слышал о ней. Дед говорил, что в ней есть ответы на многие вопросы. И ещё больше загадок.

Он улыбнулся краешком губ, но улыбка вышла задумчивой.

— Ты не читал?

— Не довелось. Такие книги редко попадают в руки случайно.

Амалия невольно подумала о старьёвщике в Белхейвене, о пыльном прилавке. И о странном чувстве, будто потёртая книга ждала именно её.

— Мне пора, — сказал он. — Скоро тренировка.

— Опять обязанности?

— Они скучают без меня.

Амалия улыбнулась. Дормиэль ответил кивком и поднялся.

— Приятно было наконец познакомиться, рунная леди.

— Взаимно, Дормиэль.

***

Кассиан шёл на тренировку «Стальных клинков». Боевой зал находился в восточной части Академии, рядом с башней Света, но Кассиан всегда выбирал кружной путь — через парк, где царила благословенная тишина, а редкие прохожие не задавали лишних вопросов и не бросали косых взглядов на его тёмную мантию.

Мантия болталась на его плечах, как доспех, который ему давно мал по размеру, а закатанные рукава открывали вид на вены, по которым, казалось, тёк чистый адреналин вперемешку с тьмой. И эти шрамы… тонкие белые нити на предплечьях, свидетельства того, что Кассиан не просто учился магии — он её выгрызал. В зубах он мучил потухшую самокрутку, перетирая фильтр в труху. Курение в Академии — это прямой билет в карцер, но Кассиану было плевать. Ему просто нужно было это ощущение чего-то горького и осязаемого на языке, чтобы не сойти с ума от собственного гудения в голове.

Он вывернул из-за угла и… блять. Ноги будто в дерьмо вросли.

В конце аллеи, под дубом, который выглядел старше самой смерти, сидела она. Рыжая. Солнце беспардонно лапало её волосы, превращая их в пожар, и рассыпалось искрами по коленкам. А прямо рядом с ней — белое пятно, от которого у Кассиана мгновенно скрутило внутренности.

Дормиэль. Долбаный староста Света.

На тренировках этот тип всегда выглядел так, будто у него в заднице стальной стержень: спина прямая, взгляд чистый, как у святого, и эта вежливая улыбочка, от которой хотелось вмазать ему по лицу просто для того, чтобы проверить, пойдет ли из носа кровь или радужный нектар. Дормиэль был слишком правильным, слишком отполированным. Идеальный продукт системы. От одного его вида у Кассиана кожа начинала зудеть, как от чесотки.

Они трепались. Кассиан не слышал слов — ветер уносил их, оставляя лишь мягкий гул голосов, похожий на мурлыканье. Рыжая слушала его, чуть наклонив голову, и эта её дурацкая улыбка… Она светилась.

Кассиан стиснул зубы так, что в челюсти что-то хрустнуло.

Дормиэль что-то объяснял, плавно взмахивая рукой, и — о боги — эта его фирменная ямочка на щеке. Та самая, на которую велись все первокурсницы, задыхаясь от восторга. Дешевый трюк. Ловушка для наивных дур. Кассиан видел, как этот «светлый» узел на запястье затягивается: сначала они тебе улыбаются, а потом душат своими правилами и ожиданиями, пока ты не превратишься в такую же безликую хрень в белом.

Сука, да почему она так на него смотрит?

Это не была ревность. Ревность — это для тех, у кого есть чувства, а Кассиан давно выжег их к чертям. Это была просто ярость от того, насколько приторно и лживо выглядела эта сцена. Он знал, чем пахнут такие, как Дормиэль. Не лавандой и не благородством. Они воняли расчетом и холодной, как лед в морге, убежденностью в своей правоте.

Кассиан должен был свалить. Развернуться и уйти в тени, где ему и место. Но ноги не слушались. Он стоял и смотрел на её лицо, пытаясь понять: она реально такая слепая или ей просто нравится этот сладкий яд?

Дура.

Влюбится — и пропадёт. Влезет в их светлую паутину, поверит в правильные речи, в правильные поступки, в правильных людей. А потом однажды посмотрит в зеркало и не поймёт, куда, к чёрту, делась сама.

Рыжая снова улыбнулась. Кассиан отвернулся так резко, будто улыбка предназначалась ему и ударила прямо под рёбра. Выплюнул потухшую самокрутку на мокрую землю и втоптал её каблуком в грязь.

Хватит. Он развернулся и зашагал прочь, запретив себе оглядываться. Не помогло.

Она увязалась за ним без спроса: рыжие волосы, в которых бесстыдно копалось солнце; белая мантия рядом с ней; её запрокинутое к Дормиэлю лицо. Её проклятый взгляд.

Кассиан видел её в первый день. Она стояла посреди незнакомой толпы — взъерошенная, настороженная, слишком маленькая для этого мира и слишком упрямая, чтобы это показать. Испуганные глаза бегали по чужим лицам, а пальцы в кармане так крепко сжимали какую-то пластину, будто та удерживала на месте весь её прежний мир. Тогда Кассиан лишь скользнул по ней взглядом.

Ещё одна. Ничего особенного.

А потом она заговорила.

— Я ищу кое-кого.

Рыжая произнесла это без дрожи, без липкой осторожности, которая появлялась в чужих голосах сразу после того, как люди замечали его тёмную мантию.

Кассиан до сих пор не понимал, что именно тогда застряло у него под кожей. Может быть, то, что она не отступила? Не посмотрела на него как на бешеную тварь, которую пока не убили лишь из-за правил Академии? Не спряталась за дежурной улыбкой?

Она просто смотрела, а в её светлых глазах не было ни страха перед тёмным магом, ни привычной брезгливости, ни осторожного любопытства.

И именно это бесило сильнее всего, потому что какая-то особенно тупая часть Кассиана захотела ей поверить. А он слишком хорошо знал, во что обходится подобная роскошь.

«Ты идиот», — бросил он себе и ускорил шаг.

Мантия хлестала по ногам. Ветер цеплялся за волосы, лез за ворот, холодил разгорячённую кожу. Кассиан шёл быстрее, словно мог оставить собственные мысли позади.

Конченый идиот, если решил, что она не такая, как остальные.

Кулаки сжались сами собой. Ногти впились в ладони, и короткая, ясная боль оказалась почти приятной.

Они все одинаковые. Сначала смотрят открыто, будто и правда видят в тебе человека. Потом узнают достаточно — и начинают бояться. Или, что ещё мерзее, решают, что тебя можно использовать.

Светлые. Тёмные. Мантии менялись. Дерьмо под ними — редко.

Он свернул под аркаду. Здесь солнце обрывалось у самого порога, а холодный камень хранил запах сырости, пыли и старой магии. По стенам тянулись стёртые руны, похожие на шрамы, которые здание давно перестало прятать.

Только в этой тени Кассиан позволил себе остановиться. Закрыл глаза, медленно выдохнул сквозь зубы. И натянул на лицо привычное равнодушие.

Если Рыжая решила довериться Дормиэлю — это её выбор. Не его дело и забота. И уж точно, мать его, не его боль.

Кассиан открыл глаза и пошёл дальше, но внутри, назло каждому разумному доводу, всё ещё стоял старый дуб. На залитой солнцем скамье сидела девчонка с глазами цвета воды под первым льдом. И улыбалась не ему.

***

После очередного занятия Амалия и Эльза возвращались в общежитие.

День клонился к вечеру. Академия постепенно меняла голос: дневной гул аудиторий стихал, в коридорах становилось просторнее, а из высоких окон на каменные стены ложился тёплый янтарный свет. Девушки свернули на главную аллею, обсаженную старыми липами, и Амалия вдруг замедлила шаг.

За Башней Стихий, на открытой тренировочной площадке, шло занятие.

Около десятка студентов стояли полукругом перед преподавателем — юноши и девушки в синих мантиях. Сейчас они были в простых туниках и штанах, с закатанными рукавами, растрёпанными волосами и сосредоточенными лицами. В центре площадки расхаживал коренастый мужчина с рыжей бородкой. Он что-то объяснял, резко жестикулируя, и его голос доносился до аллеи обрывками: короткие команды, замечания, нетерпеливое покашливание.

Потом преподаватель отступил в сторону, и студенты начали упражнение. Парень с короткими тёмными волосами вытянул руку вперёд. На раскрытой ладони вспыхнул огненный шар. Пламя переливалось оранжевым и алым, плясало на его коже, не обжигая, отбрасывало на землю цветные тени. Парень медленно перекатил шар по пальцам, ловко перебросил его с одной руки на другую, будто жонглировал раскалённым плодом, а потом резко сжал кулак. Огонь погас. В воздухе остался только тонкий дымок и едва уловимый запах гари.

Рядом рыжая веснушчатая девушка подняла обе руки. Она нахмурилась так сосредоточенно, будто пыталась удержать не воду, а собственное дыхание. Между её ладонями заструилась прозрачная влага. Она слушалась каждого движения пальцев: свивалась в спирали, изгибалась плавными волнами, текла вверх, насмешливо нарушая законы природы. Девушка собрала воду в плотный шар, зависший между ладонями, и одним резким движением запустила его в небо.

Шар взлетел, сверкнул в последних лучах солнца и рассыпался тысячью брызг. Капли дождём посыпались вниз, вспыхивая радужными искрами, и на мгновение обычный академический двор стал похож на место из старой сказки, где магия была не ремеслом, а искусством.

— Красиво, — выдохнула Эльза.

Амалия только кивнула. Отвести взгляд оказалось почти невозможно.

Стихийную магию она прежде видела лишь издали, а на лекциях её раскладывали по унылым полкам: проводник, контроль, концентрация, баланс внутреннего потока. Ни слова о том, что огонь умеет дышать в человеческой ладони. Что вода может обвиться вокруг запястья, как ручной зверь.

Парень повёл пальцами, и пламя рассыпалось веером искр. Золотой рой закружился вокруг него, заскользил по плечам, вспыхнул ярче, когда он шагнул вперёд. Один резкий вдох — и огонь погас искра за искрой, будто подчинился не воздуху, а его воле.

Девушка подняла ладонь. Капли замерли, не долетев до земли. Вода медленно побелела, затянулась ледяной кожицей и рассыпалась сотней крошечных кристаллов. Они повисли над площадкой, ловя последние лучи заката. Красивые до злости и хрупкие до первого неверного движения.

Амалия забыла вдохнуть.

— Пойдём, — Эльза осторожно коснулась её локтя. — Если опоздаем на чайную церемонию Милы, она нам этого не простит.

— Вчера она купила новый сервиз, — напомнила Амалия, всё ещё глядя на лёд.

— Поэтому последствия будут особенно страшными. Травяная буря с лекцией о правильном заваривании.

Амалия всё-таки отвернулась.

— Тогда валим. Вторую лекцию за день я, чёрт возьми, не переживу.

После ужина Амалия уснула почти сразу. Усталость навалилась, скомкала мысли, заткнула тревогу. Сначала снилось что-то белёсое и бесформенное; образы перетекали один в другой, не успевая обрести смысл.

А потом сон заточил края.

Амалия стояла посреди огромного зала. Каменный пол под ногами растрескался; из разломов тянуло таким холодом, словно внизу не было земли — только распахнутая пасть без дна. Потолок терялся во мраке, серые стены покрывали руны. Такие же, как на серьге Лориана Монтгомери. Несколько символов Амалия узнала, и сердце сразу забарабанило по рёбрам. Остальные казались чужими: ломаные черты, врезанные друг в друга круги и треугольники, острые переплетения. Стоило задержать на них взгляд — и линии начинали шевелиться.

Это был храм. Вернее, то, что от него осталось. Обломки колонн громоздились на полу. Разбитые статуи без лиц глазели в пустоту. Трещины ползли по плитам, будто когда-то нечто огромное пыталось выломаться из-под храма. Откуда-то сверху лился серебряный свет, однако ни один предмет не отбрасывал тени.

— Иди сюда.

Амалия резко обернулась.

В центре зала стояла фигура, сшитая из света и темноты. Её очертания дрожали, как отражение на чёрной воде. Лицо возникало по частям — линия скулы, провал глаз, изгиб губ — и тут же стиралось. Но Амалия знала: перед ней кто-то древний, старше этих стен. И до одури одинокий.

Воздух вокруг фигуры мерцал.

— Кто ты? — спросила Амалия. Голос каким-то чудом не дрогнул. В отличие от всего остального внутри неё.

— Тот, кто был до тебя.

Руны на стенах задрожали, словно узнали говорившего.

— Аэмир? — выдохнула она.

Вдоль позвоночника протянулось ледяное лезвие. Фигура не ответила. Она шагнула вперёд, и свет вокруг неё умер. Зал затопил густой сумрак. Амалия попыталась отступить — хрен там. Ноги вросли в пол, а камень под подошвами размяк и облепил их чёрной смолой.

— Ты — следующая.

Теперь голос касался самого уха, хотя фигура не приблизилась.

— Пустота внутри тебя — не проклятие. Это дверь.

— Куда?

— Туда, где всё начинается. И где всё заканчивается.

Слова легли на грудь неподъёмной тяжестью. Амалию повело. Она рванулась, попыталась закричать, хотя бы выругаться — сделать хоть что-нибудь, чёрт возьми, — но рот не открылся.

Зал ожил, руны вспыхнули разом. По храму прокатился низкий гул, от которого завибрировали кости. Так могла бы звучать земля, впервые вдохнувшая после тысячелетнего сна. Плиты дрогнули, воздух сгустился и полез в горло.

Белый свет ударил в глаза. Амалия зажмурилась, закрывая лицо руками.

— Просыпайся.

Она распахнула глаза и захлебнулась воздухом.

Комната общежития тонула в предрассветной тишине. Рядом ровно дышала Эльза и Мила. За окном ночь уже выцветала до серого. Одеяло сбилось к ногам, сорочка липла к мокрой спине, а сердце молотило по рёбрам, словно Амалия и правда неслась по тем бесконечным коридорам.

Она несколько раз моргнула, проверяя, проснулась ли. Внутри всё ещё звенело:

«Ты — следующая».

Больше уснуть не получилось. Амалия лежала, уставившись в потолок, пока за окном медленно проступало утро. Потом бесшумно поднялась, чтобы не разбудить подруг, накинула мантию, кое-как собрала волосы и схватила сумку. Ни чай, ни завтрак в неё сейчас не полезли бы. От одной мысли о еде желудок сводило тугим узлом.

Коридоры встретили её пустотой. Факелы горели ровно, но их жёлтый свет выглядел таким же невыспавшимся, как она. От каменных стен тянуло ночным холодом. Амалия брела, почти не разбирая дороги. Голова гудела, веки налились тяжестью, а клочья сна всё ещё липли к мыслям мерзкой паутиной.

Поэтому его она заметила не сразу.

— Плохо спишь, Рыжая?

Знакомый ленивый голос скользнул по спине, заставив её вздрогнуть.

Амалия обернулась. Кассиан подпирал плечом стену, будто торчал здесь случайно. Конечно. Просто по чистой случайности поджидал её в пустом коридоре на рассвете. Тёмную мантию он набросил кое-как, волосы растрепались — то ли недавно поднялся с постели, то ли вообще в неё не ложился. Полумрак заострял черты его лица. Серо-зелёные глаза с жёлтыми искрами следили за ней непозволительно внимательно для человека, которому якобы на всё плевать.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

Его взгляд неторопливо прошёлся по ней сверху вниз.

— Идёшь как сомнамбула. Ещё пара шагов — и начнёшь обнимать стену.

— Спасибо, — усмехнулась Амалия, хотя замечание всё-таки царапнуло. — Какой изысканный комплимент.

— Не благодари.

Он пожал плечами. Уголок его рта дрогнул, будто Кассиан едва удержал улыбку.

Оттолкнувшись от стены, он шагнул к ней.

Амалия осталась на месте. Только вскинула подбородок, не позволяя себе отвести взгляд. Пусть даже внутри всё уже неприлично занервничало.

Прекрасно. Именно этого мне не хватало после кошмара.

— Выглядишь так, будто встретила призрака, — произнёс он.

— Можно и так сказать.

Кассиан чуть склонил голову. Тёмная прядь упала ему на лоб, наполовину спрятав глаза, но взгляд остался на ней.

— И что же тебе снилось?

А тебя это волновать не должно, псих.

Но Кассиан смотрел без своей обычной издёвки. Вот же... Лучше бы усмехнулся — тогда она легко огрызнулась бы и ушла. А эта непривычная серьёзность будто удерживала на месте.

— Ничего особенного, — наконец сказала она, старательно изображая безразличие. — Просто странный сон.