Юлиана Сейдж Сосуд

Амалия приподняла бровь.

Ну и тип. Строит из себя философа, а сам, судя по всему, лазит по кустам, как мелкий воришка, и делает вид, что это научный интерес.

Она не удержалась:

— Ты сейчас звучишь как человек, который шпионит за чужими грядками и пытается придать этому научное значение.

Парень снова рассмеялся, и они уже молча двинулись дальше.

Сад оказался куда больше, чем казался из окон Академии. Он не просто окружал корпуса — он жил между ними, скрывал их, соединял тайными переходами из зелени, камня и запахов. Каждая дорожка вела к новому открытию. Пруд, где в тёмной воде скользили золотые рыбки с хвостами, как языки пламени. Кусты с сизыми ягодами, которые вспыхивали изнутри, едва на них падала тень. Круглая площадка из белого камня, откуда открывался весь кампус.

— Здесь можно спрятаться, — сказал маг Света, замедляя шаг. — Если Академия вдруг решит окончательно свести тебя с ума.

— Она старается с первого дня. — Амалия усмехнулась краешком губ.

— Значит, ты держишься достойно. Пошли, я покажу тебе место, где даже преподаватели не ходят.

Он свернул с основной дорожки на узкую тропинку, почти скрытую густыми кустами. Ветки тут же зашуршали по их мантиям. Одна тонкая веточка зацепилась за рукав Амалии, будто сад решил задержать её и спросить: «Уверена?»

Не уверена, совсем не уверена.

Но почему-то продолжила идти.

— Мы не заблудимся? — спросила Амалия, когда тропинка стала совсем узкой, а за спиной исчез просвет главной аллеи.

— Не волнуйся. Я знаю этот сад как свои пять пальцев.

— Люди, которые так говорят, обычно первыми заводят всех в болото.

— Здесь нет болота.

— Обычно они ещё и врут.

Они прошли ещё несколько минут. Сад вокруг сгущался, становился диким, почти лесным. Птичьи голоса стихли, словно здесь начиналась территория, где даже им полагалось говорить шёпотом. А потом кусты вдруг расступились.

Перед ними открылась маленькая круглая поляна, со всех сторон окружённая деревьями. В центре рос куст с ярко-синими цветами — такими густыми и глубокими по цвету, что они казались не лепестками, а сгустками вечернего неба. От них исходило едва заметное сияние.

— Магическая лаванда. Посадил один препод много лет назад. Потом он ушёл, а куст остался. Никто за ним не смотрит.

— Очень красиво, — восхищенно выдохнула Амалия, и тут же мысленно себе влепила.

Ну красота, ну восторг, теперь он подумает, что тебя одним кустом можно уболтать, умница.

— Садись. Минут десять у нас ещё есть.

Амалия села так, чтобы между ними осталась ровно одна ладонь. Трава была мокрой, по ней ещё не ушёл утренний туман, и от земли тянуло холодом, а синие цветы в глубине поляны мерцали так, будто внутри каждого заперли глоток лунной воды.

Они молчали. И вот что странно — это молчание её не душило. Не требовало срочно вставить колкость или умный комментарий, чтобы не выглядеть идиоткой.

Амалия смотрела на лаванду и сама не верила в происходящее. Скажи ей кто вчера, что она будет сидеть в заднице Академии, на тайной поляне, рядом со студентом Света, и не чувствовать себя мишенью чужого любопытства — она бы этому гипотетическому человеку прямо в лицо рассмеялась. И, пожалуй, пожелала бы ему поскорее оказаться под ближним проклятием.

— Почему ты показываешь это мне? — спросила она, не поворачивая головы. — Мы же даже не знакомы.

— А это обязательное условие?

— Для тайных полян — вообще-то да.

— Надо внести в устав Академии.

Парень улыбнулся одним уголком рта, сорвал травинку, покрутил её между пальцами.

— Ладно. Потому что ты выглядела так, будто готова была либо рвануть отсюда, либо кого-нибудь проклясть на месте.

— И потому решил утащить меня в кусты?

— В сад, — поправил он с таким достоинством, что стало почти смешно.

— У нас мантии разного цвета. Тебя не смущает?

— Нет. А тебя настораживает?

— Должно. — Она медленно кивнула.

— Понимаю, о чём ты. Предрассудки тут растут лучше этой лаванды. Их поливают каждый день — на лекциях, в столовой, на тренировках, даже в библиотеке, между полками, где, казалось бы, пыль и тишина. Но я немного другого мнения.

Амалия смотрела на цветы и пыталась уложить в голове простую, и оттого бесящую вещь: этот разговор не был похож ни на один из тех, что она слышала от студентов Света прежде. Ни снисхождения, ни ленивой улыбки уголком рта. Ни желания влезть в душу, чтобы потом вымыть об тебя руки.

С простыми вещами, Амалия, сложнее всего воевать. С монстром понятно — бей в морду. А вот с таким вот тихим «я человек, а не боевой отряд» — поди разбери, куда прятать нож.

— Звучит почти благородно.

— Осторожнее. Ещё немного — и ты решишь, что я приятный.

Где-то далеко, за кронами, колокол ударил раз, потом второй. Звук просочился сквозь листву и разбил тишину поляны. Парень вздохнул.

— Пора. — Он поднялся, отряхнул мантию; на светлой ткани остались зелёные потёки от травы, и он посмотрел на них так, будто мантия лично его предала. — Опоздаем на обед — начнётся настоящая трагедия.

— Боишься пропустить суп?

— Боюсь остаться один на один с голодными первокурсниками. В них нет милосердия.

Амалия встала следом. Подол мантии зацепился за ветку, и она дёрнула раз, другой — ветка держала крепче, чем следовало. Ругнуться вслух она себе не позволила, но про себя от всей души пожелала этому кусту гореть в трёх мирах.

Он шагнул ближе.

— Можно?

Амалия хотела сказать «сама справлюсь». Это отрепетировано и более безопасно. Руки-ноги у неё целы, магия при ней, какого беса она должна позволять незнакомцу копаться в подоле своей мантии? Но он не полез к ней, разрушая личное пространство; и именно это почему-то всё решило.

— Можно.

Парень бережно высвободил край ткани из веток.

— Всегда к вашим услугам, рунная леди, попавшая в плен к кустарнику.

— Ещё слово — и все узнают, где твоя тайная поляна.

Он приложил ладонь к груди.

— Удар ниже пояса.

Они пошли, и Амалия с ужасом поняла, что нарочно замедляет шаг. Что ей не хочется обратно. Мысль была до смешного жалкой: ещё утром она бы поклялась на чём угодно, что эта академия — с её светлыми мантиями, высокими окнами, вылизанной улыбками и правилами, писанными как будто существом без сердца, — навсегда останется для неё наказанием, сроком, который надо отбыть. А теперь ей было жаль уходить с заросшей тропинки, от синих цветов и от этого незнакомого парня, который говорил с ней так, будто она не чужачка среди избранных, не рыжая ошибка в списках, а просто Амалия.

У выхода из сада светлый маг остановился.

— Мне надо подождать друга. — Кивнул в сторону боковой аллеи. — Иди без меня, а то опоздаешь. Мы и так проболтали всё свободное время.

— Спасибо… за прогулку.

Он улыбнулся, и улыбка эта была из тех, от которых потом долго не можешь выровнять дыхание.

— Не за что, рунная леди.

И произнёс он это без насмешки, а наоборот — как настоящее звание.

Амалия моргнула.

— Я не… — начала и запнулась.

Он наклонил голову, и в глазах у него мелькнуло что-то весёлое.

Ну давай, рыжая, выбери способ выглядеть дурой. Вариантов, как всегда, три штуки, и все плохие.

Амалия решила не выбирать. Она кивнула — с достоинством, как ей казалось, хотя внутри чувствовала себя человеком, который от души поклонился шкафу, приняв его за ректора, — и пошла к главному зданию.

За спиной — ни слова. И от этого у неё между лопаток горело всю дорогу, до самых дверей.

Имя! Она не спросила его имя!

Я проторчала с ним целый день. Ходила следом по саду, слушала, как он рассуждает про предрассудки и магические цветы; и при этом даже не удосужилась выяснить, как, чёрт возьми, его зовут.

Она закатила глаза так сильно, что на секунду увидела собственные ресницы.

Если Амалия и дальше легко будет позволять незнакомцам так легко входить в её жизнь, к вечеру она пойдёт в запретные катакомбы с каким-нибудь типом в маске — потому что у того «честные глаза» и рот, умеющий красиво складывать слова о луне. А ночью, привязанная к алтарю какой-нибудь заброшенной крипты, будет думать: «Зато как он говорил про приливы».

Амалия обернулась. У входа в сад маг всё ещё стоял. Вернуться? Спросить?

«Прости, милый, я весь день ходила с тобой по таинственному саду, слушала твои умные речи, позволяла ворковать мне что-то про руны — но самую мелочь, твоё имя, спросить, конечно же, забыла.

Она застонала сквозь зубы, и толкнула дверь столовой.

Шум накрыл её, как волна.

После тишины сада зал казался ей почти непристойно живым. Звенели подносы, скрипели лавки, где-то кто-то ржал (именно ржал) над шуткой, которой не суждено было стоить и половины этого восторга. Над рядами столов плыл запах — тёплый хлеб, тушёное мясо, пряные овощи. Уютный запах. Почти как из дома, которого у неё здесь, строго говоря, не было.

Амалия взяла поднос: суп, ломоть ржаного. Суп подозрительно поблёскивал зелёным, как будто его сварили из болотной жижи и чьей-то неосторожной мечты. Амалия наклонилась, принюхалась. Пахло... съедобно. Что в этом месте уже можно было считать достижением.

Эльза махала ей из дальнего угла, где стол притулился под высоким стрельчатым окном, точно прячась от всего остального шума. Рядом с ней — Макото и Дэррил. А напротив — девушка, которую Амалия раньше не встречала.

Она подошла, поставила поднос, села рядом с Эльзой.

— Привет, — выдохнула она с усталой полуулыбкой.

Ей дружно разом ответили. Незнакомка — нет. Та лишь скользнула по Амалии взглядом, цепким, оценивающим, на грани приличия.

— Амалия, — Дэррил отодвинул тарелку и повернулся к ней всем корпусом, с торжественностью летописца, собирающегося поведать о великой битве. — Мы с Эльзой сегодня были в библиотеке. Я объяснял ей основы магической теории.

Эльза вскинула голову так резко, что волосы хлестнули по плечам.

— Это я тебе объясняла.

— Ну да, — он не смутился ни на секунду. — Мы объясняли вместе. Я говорю — она кивает. Она говорит — я киваю. Идеальный научный союз.

— Ты не кивал, — прищурилась Эльза. — Ты спал.

— Я думал. С закрытыми глазами.

— С закрытыми глазами думают только в монастырях, — вставил Макото, не отрываясь от тарелки.

Дэррил нахмурился.

— А ты-то откуда знаешь?

— Читал.

— Ты читаешь только комиксы.

— В комиксах бывают монастыри.

И тут Амалия рассмеялась. Было в этой перебранке что-то тёплое. После бесконечных занятий, чужих взглядов, странных снов и рун, которые будто шевелились под кожей, эта глупая пикировка была почти роскошью.

Маленький островок нормальности в море, где всё остальное медленно, но верно сходило с ума.

— В общем, — Дэррил снова повернулся к Амалии, явно решив вернуть разговор в нужное русло, — я теперь в теме, Эльза постаралась. Она умеет объяснять и почти не кричит, когда я туплю.

Эльза опустила взгляд в кружку. На щеках у неё проступил едва уловимый румянец, но Амалия его поймала. А потом перевела взгляд на Дэррила, и он отвёл глаза первым.

Вот оно. Значит, не показалось.

Между ними точно что-то есть, догадалась Амалия, — и почувствовала, как внутри одновременно расцвело и тут же сжалось что-то, чему она не успела дать имя. Радость за подругу, потому что Эльза, чёрт возьми, заслуживала, чтобы на неё смотрели именно так: не как на удобную отличницу, не как на вечный «голос разума», которого всегда зовут, когда нужна логика, а как на девушку, рядом с которой хочется стать лучше. А грусть... грусть пришла следом, потому что сама Амалия последнее время ловила себя на том, что ищет в толпе совсем другой взгляд. Тот, от которого сердце делало лишний удар, хотя разум в ту же секунду принимался настойчиво шептать: держись подальше, глупая, ты же видишь, чем это пахнет.

— Раз уж мы закончили обсуждать интеллектуальные страдания Дэррила, — произнёс Макото, — предлагаю перейти к более важному вопросу.

— Если это снова про расписание уборки в комнате, я заранее против. У меня слабое здоровье и врождённая неприязнь к веникам.

Макото закатил глаза.

— Амалия, познакомься. Это моя сестра, Рин.

Она перевела взгляд на незнакомку и сразу же заметила сходство с Макото. Чёрные волосы были стянуты в высокий пучок и заколоты деревянными гребнями, щелевидные цепкие глаза. Та же безупречная собранность. Всё в ней было выверено: осанка, положение рук, наклон головы. Пурпурная мантия факультета Разума в цвет её глаз свободно лежала поверх короткого белого кимоно и фиолетовой хакама. Широкий пояс спадал почти до колен, подчёркивая тонкую талию, строгую линию силуэта. Одежда выглядела чужеродно среди академических мантий, как гостья из другой страны.

— Рин Акияма, — представилась она. Голос оказался ниже, чем Амалия ждала. Ровный, с лёгким холодком, как речная вода, по которой ещё не прошёл лёд.

— Амалия, — ответила та. И почему-то, сама не зная зачем, добавила: — Брандт. Вы очень похожи.

—Рин моя близняшка, — кивнул Макото.

— Приятно познакомиться, — сказала Амалия, протягивая руку.

— У тебя интересная аура.

Амалия растерялась, посмотрела на Рин, ожидая продолжения, а та молчала. Её фиолетовые, чуть прищуренные глаза застыли, и смотрела она уже не на Амалию, а сквозь неё.

Ауры Рин видела с раннего детства. Сколько себя помнила — училась различать их по цвету, по плотности, по едва уловимому рисунку, какой оставляет на них человек, сам того не подозревая. Но такой, как у Амалии, она не видела никогда.

Она была глубокой как колодец без дна. Ни цвета, ни рисунка. Ни даже привычной ровной пульсации, на которую настраиваешься как на биение чужого сердца. А где-то на самом дне Рин чувствовала то ли ожидание, то ли сон. Будто внутри этой девушки спало нечто, чему она не решилась бы дать имя.

Она не знала, что это значит. Опасно ли это, или это просто какая-то порода, о которой ей пока не читали?

— Просто редкая, — коротко отрезала она и отвернулась к тарелке.

Грохот стукнувшей о стол кружки разрезал зал, как удар хлыста.

— Повтори-ка, что ты сказал, сопляк?

Амалия обернулась. За соседним столом сидели трое в белых мантиях. Напротив — двое в чёрных. Широкоплечий парень с коротким ёжиком (Ланс, вспомнила Амалия) сверлил тёмного мага насмешливым взглядом.

— Я сказал, — ответил тёмный спокойно, не поднимая голоса, — что ваши светлые заклинания — дешёвый театр. Вспышка, хлопок и никакого толку.

— А твои проклятия? — не отступал Ланс. — Ты хоть одно можешь наложить, не распоров при этом самого себя?

— Могу. Но на тебе проверять не стану — магию жалко.

По соседним столам прокатился смешок. Ланс побагровел.

— Ты, тёмная погань... — начал он, приподнимаясь.

— Ланс. — знакомый светлый маг положил руку другу на плечо. — Остынь.

— Да он же...

— Я сказал — остынь.

И Ланс замолчал. Тёмный маг усмехнулся и отвернулся.

Амалия смотрела на всё это и чувствовала, как у неё каменно сжались плечи. Значит, вот оно как. Конфликт Света и Тьмы — не слухи, не страшилки на ночь, не споры в газетах. Он кипел прямо здесь. В студенческой столовой, среди недоеденного супа и сладковатого запаха корицы, под равнодушными взглядами студентов Стихий и Разума, которым, может, и было-то всё равно — пока не коснётся их самих.

Как далеко это может зайти?

Ненависть, если её копить годами, не растворяется. Она не выходит сама, она ждёт и ищет повод — и каждый раз находит. Сплетни, толчок плечом в тесном коридоре. Всё это — мелочи, но именно из них, Амалия знала, вырастает большая беда.

***

Воскресенье пришло как законная передышка. Занятий не было, преподаватели не охотились за опоздавшими, а стены Академии наконец разрешалось покинуть без особого повода.

Мила предложила посмотреть Белхейвен — ближайший городок. И уже через час девушки шагали по дороге, наслаждаясь свободой.

Белхейвен стоял на нейтральной земле, в стороне от границ шести королевств. Здесь селились люди, не желавшие никому принадлежать: торговцы, ремесленники, фермеры, старьёвщики и упрямцы, считавшие магию ненужной роскошью там, где хватало крепких рук, лошадиной спины и огня в очаге.

Город оказался совсем небольшим. Одна главная улица, вымощенная булыжником, будто камни бросали наугад. Дома с красными черепичными крышами теснились друг к другу, над дверями покачивались расписные вывески. На верёвках между окнами сушилось бельё, у булочной дети гипнотизировали поднос с горячими плюшками, а из открытой кузницы доносился звон металла.

После суровой громадины Академии Белхейвен казался игрушечным.

— Мне туда, — Мила указала на лавку, над входом которой висели пучки сушёных трав.

— А я посмотрю ткани, — сказала Эльза.

Её взгляд уже намертво прицепился к соседней витрине, где лежали рулоны бархата, льна и тонкой шерсти. Амалия подозревала, что Эльза заметила эту лавку ещё на подходе к городу и с тех пор лишь вежливо ждала возможности избавиться от спутниц.

— Тогда я просто поброжу. Встретимся у таверны через час?

Они разошлись. Амалия неторопливо двинулась по улице, разглядывая прохожих и вывески. Впервые за несколько недель над ней не нависали башни Академии. Никто не требовал найти в себе магию, доказать, что её зачислили не по ошибке, или хотя бы вовремя явиться на ужин.

Можно было просто идти. Чёрт, она уже забыла, каково это — просто идти.

У кузницы широкоплечий мужчина с закатанными рукавами опустил раскалённую подкову в воду. Пар взвился перед его лицом, металл зашипел, будто его резали живьём. Из булочной пахло свежим хлебом и корицей. Желудок Амалии предательски сжался. Где-то играла скрипка.

Амалия едва улыбнулась. Ей нравился Белхейвен. Здесь никто не смотрел на неё как на пустую оболочку без дара. Для этих людей она была всего лишь девушкой в академической мантии — возможно, избалованной, возможно, заносчивой, но точно не сломанной. Свобода оказалась неожиданно горькой штукой. Стоило почувствовать её вкус — и возвращаться уже не хотелось.

Внимание Амалии привлёк прилавок с книгами. Старые, потрёпанные, с потемневшими корешками, пахнущие пылью, воском и временем. Старьёвщик, сгорбленный старик с длинной седой бородой, перебирал фолианты и бормотал себе под нос так, будто спорил сразу с несколькими невидимыми покупателями.

— Что ищете, милая?

— Ничего. Просто смотрю.

— Смотреть можно долго, читать обычно полезнее. Конечно, если умеете отличать книгу от кирпича. Хотя некоторые кирпичи написаны куда приличнее того, что нынче печатают.

Амалия невольно улыбнулась. Старик ей уже нравился, хотя он только оскорбил половину современной литературы, даже не подняв головы.

Она провела пальцами по выстроившимся корешкам.

«Травник северных земель».

«Обычаи горных родов».

«История Священного договора».

На следующей книге её рука остановилась. Тонкий томик почти затерялся между двумя тяжёлыми фолиантами. Кожаную обложку истёрли десятки — а может, и сотни — чужих ладоней; выцветшие буквы едва проступали на ней, словно название пытались стереть, но не сумели до конца.

Амалия осторожно вытянула книгу с полки. Переплёт оказался неожиданно тёплым.

Странно.

Она едва не выпустила находку, но заставила себя удержать её. Наверное, кожа нагрелась на солнце.

Обычная старая книга, никакой жути и никаких причин вести себя как перепуганная дурочка.

— «Легенды об Аэмире», — прочитала она вслух.

При виде книги лицо торговца скривилось так, будто Амалия вытащила из груды не томик, а дохлую крысу.

— А, эта дрянь.

— Вы умеете продавать.

— В мои годы уже можно не стараться. Старые сказки, пророчества, утраченные имена, великие тени прошлого и прочая чушь. У магов от неё загораются глаза, зато кошельки захлопываются намертво. Я купил её за бесценок и готов продать ещё дешевле — лишь бы она перестала занимать место.

Амалия погладила большим пальцем потёртую кожу. Под ним будто что-то дрогнуло.

Глупости.

Она не могла понять, что именно её зацепило. Название? Следы чужих рук на обложке? Или это неприятное, липкое ощущение, будто среди сотен людей, проходивших мимо прилавка, книга ждала именно её?

Чёрт бы её побрал.

— Сколько?

— Одну монету.

Амалия достала монету и положила на прилавок. Затем спрятала «Легенды об Аэмире» в сумку.

У таверны они встретились ровно через час.

Мила волокла мешок с травами и выглядела так, будто только что сторговалась с болотной ведьмой, обманула её на полкроны и теперь ждала проклятия в спину.

— Даже не спрашивайте, — предупредила она.

— Я и не собиралась, — сказала Эльза, прижимая к груди свёрток тёмно-синей ткани.

Пальцы Амалии сами собой легли на застёжку сумки. Под ладонью угадывался твёрдый край старой книги. От кожаной обложки будто исходило слабое тепло — или ей уже мерещилась всякая чушь после слов старьёвщика. О своей покупке она решила не рассказывать.

Над Белхейвеном опускался вечер. Город терял дневную резкость: черепица темнела, в окнах один за другим вспыхивали огни, и мостовая блестела янтарём. Дым из труб стлался между крышами, цепляясь за флюгеры и балконы. Где-то звонили колокольчики над дверями лавок, где-то торговец запирал ставни, ворча на поздних покупателей.

Город будто укладывался спать. Они почти добрались до городской арки, когда Амалия услышала:

— …точно говорю. Я видел.

— Врёшь.

— Чтоб мне пальцы капканом откусило. Видел!

Амалия невольно замедлила шаг.

У старого колодца стояли двое мужчин. По грязным сапогам и ножам у пояса Амалия предположила, что это охотники или лесные рабочие. Один, широкий и рыжебородый, держал ведро, но не спешил его опускать. Второй, тощий, в выцветшей куртке, всё время поглядывал в сторону леса.

— Где? — спросил рыжий.

— За старым амфитеатром. Там, где камни в землю ушли.

— И что ты там забыл?

— Силки проверял.

— В сумерках?

— Да какая разница? — огрызнулся тощий. — Они землю вскрыли. Камни сами расходились, будто… будто под ними что-то дышало.

— Кто «они»?

Его собеседник понизил голос:

— Маги из Академии. Белые мантии и чёрные.

Повисло молчание.

Даже плеск воды в колодце будто стал тише.

— Вместе? — не поверил рыжий.

— Вместе. Светлые стояли по кругу, тёмные копали. А потом снизу донёсся звук.

Мужчины замолчали, заметив Амалию. Оба разом отвернулись. Рыжий принялся возиться с верёвкой, а тощий уставился на небо так старательно, словно впервые обнаружил его существование.

Амалия продолжила идти, вдыхая прохладный вечерний воздух и стараясь не думать о том, что услышала.

За городской аркой их встретила дорога, залитая последним светом. Белхейвен оставался позади, смыкая ставни и зажигая фонари. Впереди темнели холмы, а над ними поднимались башни Академии. Амалия подняла на них взгляд. На самой высокой, там, где не должно было быть ни балкона, ни окна, стояла человеческая фигура. Амалия успела увидеть лишь край длинной мантии и слишком светлые волосы, тронутые ветром. Потом фигура шагнула вперёд. Амалия моргнула, но над башней уже никого не было.

Глава 4

Утро началось с «Истории магии» — предмета, придуманного, видимо, чтобы студенты научились умирать от скуки без применения заклинаний. Преподавал его магистр Олдрик: сухой, бесцветный старик.