Саша Хеллмейстер+ Акулий король

– Можно будет послать сюда Пола или Анжело вместо вас, босс.

– О да.

Донни никогда бы не поехал в такое место, как это, но старик Херш, человек с колоссальным состоянием, упрашивал о присутствии в пансионе именно его, лично, и Донни не смог отказать ему в силу дружбы и уважения.

Дружба и уважение: Донни Мальяно понимал, что эти вещи помогают ему успешно вести семейные дела. Это, а также личное участие в новом деле, побудило его взять билеты на частный рейс из Иллинойса до Пенсильвании и покрыть пятьсот девятнадцать миль, чтобы оказать услугу мистеру Хершу.

Его секретарь, Джилл Ортиз, встретил гостей из Чикаго в аэропорту и передал лично в руки Донни открытку от Херша и подарок в черной коробке под лентой. Теперь Джилл Ортиз беседовал с деканом Коэн – он прибыл немногим позже Мальяно и отвлекал старуху на себя, а Донни наконец остался один на один с вопросами, которые решал каждый день.

Старыми, новыми, но требующими его участия.

– Смотрите-ка, – вдруг сказал Витале. – Та девушка.

И удивленно замер, заметив искренний интерес, с которым Донни переложил локти поудобнее на каменных перилах. «Та девушка» спешила в здание колледжа. Красивая, с темными прямыми волосами, такими холодно-каштановыми, что казались почти черными, с приятной женственной фигуркой, грозившей однажды обрасти – может, после родов первенца – объемами в груди, бедрах и маленькой выпуклости живота. Взгляд Донни к ней словно приковало: он смотрел, как она взбежала по лестнице в начищенных кожаных туфлях, частя по ступенькам, и как держалась тонкой рукой за запястье подруги. Он не отрывал глаз – и что-то в области ребер, под сердцем, знакомо заныло. Он чувствовал это только единожды за целую жизнь и был странно возбужден, ощущая снова, спустя много, много лет, неожиданное желание подойти к женщине и просто поговорить с ней. Не обязательно касаться и не обязательно завлечь в постель, но просто взглянуть ей в лицо и переброситься парой фраз.

– Кто она такая? – Донни прищурился.

Витале что-то записывал себе в блокнот и отвлекся на вопрос:

– Не знаю. Мне выяснить?

– Да, выясни, – задумчиво сказал Донни и стряхнул пепел вниз, на траву. – Но осторожно. Не в моем она вкусе: слишком молода.

– Это все выпускницы, – буднично сказал Витале и сделал пометку на линованных страницах. – Им лет по двадцать три – двадцать четыре. Не больше.

– Не больше, – задумчиво повторил дон и отвернулся, покачав головой.

Рите было двадцать шесть, а этой – меньше. Донни стал отцом Рите, когда ему самому исполнилось двадцать четыре. Он любил ее мать: в свое время они зачали троих и прожили много лет, потом их пути разошлись, но любовь – уже человеческая – никуда не делась, даже когда во время несчастного случая погиб ее второй муж. Автомобильная авария: его сбили неизвестные на вечерней оживленной улице, как кеглю подмяли под тяжелые колеса, раздавили череп, сломали грудную клетку и уехали. Донни был первым, кто приехал с соболезнованием и цветами. Он долго утешал Кэтрин, свою бывшую супругу, которая висела у него на груди и плакала, и говорил, что, конечно, ее не оставит и его дом – ее дом, так было и будет. Они были добрыми приятелями.

Но все это было не то и не тем, пусть в первое время после расставания – иногда – у них был секс. С Кэтрин все давно прошло, она сама попросила больше не беспокоить ее, сказав, что не хочет отношений ни с кем больше. С возрастом она поблекла, ее светлая красота стала благороднее. Золотые волосы окрасились в серебро. Голубые глаза выцвели. Она была холеной и любимой своей семьей, за ней ухаживали, как ни за кем другим. Так было со всеми его бывшими, кроме покойной Виадоры, но ни к одной он не хотел возвращаться. Если и вернуться куда-то, только к той, кого больше нет живой на этой земле и по кому он неизбывно тосковал.

Все эти годы жены сопровождали его, и он был сперва не одинок, но все искал что-то в других женщинах, не сближаясь с ними, но высматривая, и не находил. Друзья шутили: «Что, Донни, все ищешь идеал?» Взгляд его ни за кого не цеплялся, равнодушно скользя по всей палитре женских красот. Как слепец в вечном мраке, он, невезучий в любви, был очень удачлив в других делах и свыкся с тем, полагая, что за все хорошее нужно чем-то платить. Год за годом копилось время, когда он был один. Скоро был уже закат его молодости. В такое время думать, что найдется та женщина, которую он так отчаянно в самой глубине души ждал, было слишком глупо. Надежды таяли. Донован Мальяно остался к своей участи печально равнодушен.

Витале знал своего дона лучше, чем себя, и потому обвел заметку про имя девушки ручкой. Он знал, что дон за все восемь лет, как Витале служил сначала помощником прежнего консильере, а потом и непосредственно советником, так на женщин никогда не смотрел.

В пансионе была большая столовая, рассчитанная на триста с лишним студентов. Столько набиралось со всех курсов, но ученики разных возрастов были распределены по отдельным корпусам, и в каждом была своя отдельная кухня, так что здесь в этот день столовались только выпускники и делегаты. Последних усадили вместе с преподавательским составом. Из числа молодых людей назначили дежурных: они, в чистых белых фартуках, обносили всех едой, напитками и закусками и следили за порядком на кухне и в столовой. Декан Коэн была прямой, как струна, и много общалась с секретарем мистера Херша: тот, на счастье, оказался болтлив и с удовольствием отвечал на ее вопросы. В честь приезда мистера Мальяно приготовили омлет с вялеными томатами и фокаччей: Донни встретил завтрак снисходительной улыбкой. Он представил, верно, как местных поваров заставили сделать что-нибудь итальянское, и им в голову не пришло ничего, кроме пресловутой фокаччи. Он не сказал ни слова об этом, только переглянулся с ироничным Россо, а вслух похвалил омлет, сказав мистеру Фитцельманну, спортивному тренеру, что блюдо получилось «славным». Россо едва сдержал смешок.

Славным. Это откуда Донни Мальяно отыскал в себе такое слово?

Через стол от них сидела Шарлиз Кане. Россо узнал ее фамилию почти сразу, как вошел в столовую, от профессора Доэрти – прехорошенькой молодой женщины в крупных очках с толстыми линзами, с чрезмерно широкой, нервной улыбкой. Определенно кошатницы – кроме того, что преподавателя словесности и английской литературы. Стоило сделать ей пару комплиментов и вскользь задать несколько вопросов, профессор совершенно очаровалась Россо и его полупрозрачным ласковым взглядом и бегло рассказала, что знала.

Шарлиз Кане. Подходит день, как ей уже станет двадцать три: минус головная боль для репутации дона. Родители – американцы, оба, но по отцу в роду были французы: любопытно, что на это скажет дон Мальяно – на Сицилии французов терпеть не могли.

Учится стабильно хорошо, с неба звезд не хватает, но усердная. Из хорошей семьи, в прошлом состоятельной; таких ребят здесь немного. Мать и младшая сестра погибли, перевернувшись на катере: глава семейства не справился с управлением, такое бывает. Отец похоронил их и женился через год повторно, но умер спустя семь лет – все тоже просто, сердечный приступ. Жаловался на боль в груди и шумы в ушах, в одну неделю его долго тошнило. Молодая жена не придала этому значения. Он умер в пробке у себя в машине в душный июльский день.

После его смерти – он работал в строительной компании инженером-проектировщиком, притом с весьма успешными проектами – мачеха настояла на полном опекунстве над Шарлиз, поскольку других родственников у тогда еще несовершеннолетней девочки не было, и подписала документы на обучение в пансионе, чтобы не платить за ее образование, к своим рукам прибрав все имущество ее бесхребетного отца, оставившего по завещанию дом, счета и машины новой жене, а дочери отписав старый домик матери в Чула-Висте, это в Калифорнии. Теперь Шарлиз надеется получить хорошее рекомендательное письмо или приличное рабочее место: университет ей не светит, колледж тоже, с ее-то отметками и талантами. Все, что есть у девушки за душой, – развалившийся дом, целый год в пансионе впереди и надежда устроиться секретаршей у какой-нибудь большой шишки: смазливое личико и красивое тело к этому располагают. Так пройдут следующие ее шесть лет.

Услышанное очень обрадовало Витале. Человек без прошлого – человек с неопределенным будущим, и это очень подходило дону Мальяно. Главное теперь – проверить, чтобы Шарлиз Кане не было в важных списках, с которыми они приехали: если так, то все на мази. Он заметил, что дон иногда смотрит как бы в никуда, но неизменно – в ее сторону, и пометил в голове, что надо отлучиться под благовидным предлогом в машину и еще до конца завтрака узнать все, что требуется. Так он решил и отпил кофе, тут же морщась: его подали теплым и вдобавок отвратительного качества.

После завтрака Донни убрал на стол салфетку, поблагодарил всех и вышел снова перекурить. Что-то часто он дымит сегодня. Он подался на террасу, толкнув локтем тяжелую дверь так легко, точно та была сделана из картона, и даже не взглянул на двух своих людей, неотступно следующих за ним, как тени.

Витале подошел к нему со спины и коснулся плеча. Он под благовидным предлогом отлучался разок и проверил: в списках не было ни одного упоминания Кане. С большим удовольствием он рассказал о девушке все, что знал, очень тихо. Дон, приосанившись, сунув руку в брючный карман и, подавшись мясистыми бедрами чуть вперед, посмеивался и слушал. Заметка про французов его развеселила. В конце рассказа он искоса взглянул на Витале.

– Что ж, друг мой, это неплохо. Теперь тебе осталось устроить мне с ней confronto[8].

– Думаете, в этих делах нужен третий, дон? – улыбнулся Россо.

Дон Мальяно оценил шутку и затянулся, пряча ответную улыбку в тонких складках в уголках губ.

– Мне нет. Возьми на себя этих навязчивых ребят, – поморщился он. – Не нужно, чтобы мне докучали в ближайшее время, но сделай это не грубо. Я не хочу обидеть мистера Херша. В конце концов, он мой хороший старый друг, а с друзьями так не поступают.

Шарлиз не очень обрадовалась, когда декан Коэн попросила ее взять у профессора Доэрти фотоаппарат и сделать во время экскурсии несколько снимков почетных гостей в качестве отчета в здешнюю газету. Студенты выпускали свою раз в месяц: подшивки хранились в библиотеке. Мистер Мальяно, не пустивший профессиональных репортеров с камерами, благосклонно разрешил снять себя в выпуск, сказав, что в увлечении молодых людей журналистикой не видит ничего дурного.

Миссис Доэрти сходила с Шарлиз в свой кабинет, нашла нужный ключ от шкафа и торжественно выдала «Кэнон» в руки, заявив, чтобы Шарлиз обращалась с ним как можно аккуратнее – и заодно причесалась: декан Коэн будет не в восторге, если она выйдет такой потной и неряшливой и будет ходить два часа хвостом за гостями. В уборной усталая Шарлиз поплескала себе в лицо холодной водой: она плохо переносила жару, ее мучили мигрени. Затем убрала в пучок волосы и поморщилась: он сильно тянул на затылке и усиливал головную боль. Поправив воротник и пожалев, что при себе нет таблетки аспирина, Шарлиз торопливо пошла вслед за миссис Доэрти: от занятий ее освободили, остальные были на них показательно – чтоб в любой момент экскурсанты посмотрели на учебный процесс и остались в восторге.

Сожалея, что придется много ходить по жаре, Шарлиз надела ремень фотоаппарата на шею и незаметно подошла к декану Коэн, беседовавшей с гостями. Она что-то рассказывала кудрявому мужчине с серьезным лицом и насмешливыми глазами. То, что смешинка сидела глубоко у зрачков, будто он только притворялся, что слушает декана, а сам про себя думал о чем-то ином, Шарлиз заметила сразу и со слабой улыбкой отвела взгляд. Она сделала вид, что изучает, как включать фотоаппарат. В стороне стоял мистер Мальяно: он прикурил, но почти сразу быстро потушил окурок и, спросив, где урна – и не найдя её, – попросил своего человека снести его в пепельницу к себе в «Мерседес».

– Не думаю, что в траве у вас положено сорить окурками, – заметил он декану Коэн и лучисто улыбнулся, но улыбка была не теплее гранита на ступеньках в пансионе. – Пойдемте уже? Не терпится на все здесь взглянуть.

Сначала ему решили показать большой корпус, где только что закончили ремонт. Мистер Херш устроил все по своему желанию: он нанял отличных дизайнеров и строителей, которые долго трудились над коридорами, лекториями, кабинетами практических занятий и комнатами для студентов, притом стараясь не только обновить здание, но и сохранить старинный дух пансиона.

– Паркет оставили прежним, – говорила мадам Коэн, – но восстановить его уникальный рисунок стоило огромных денег. Мистер Херш не жалел денег, поймите, запечатлеть историчность этого места ему было важнее, чем положить новый бездушный материал…

– Да, мистер Херш – большой ценитель прекрасного, – согласился Мальяно. – У вас красивые картины.

– Все написаны на заказ либо привезены из личного хранилища мистера Херша. Многие подарены его друзьями. Да, среди художников у него действительно много друзей. Видите вот эту картину? Это Ротко. А эту? Это Кунинг.

– Уверен, они стоят целое состояние.

– Так и есть. – Мадам Коэн была очень горда. – А теперь давайте посмотрим на наш компьютерный класс. Он очень хорошо оборудован.

– Это интересует уже меня, – вставил Витале и увлек мадам Коэн вперед. – Интересно, какие компьютеры вы закупили? Мистер Мальяно выписывал вам чек.

– «Макинтоши», разумеется…

Они направились всей компанией к двойным дверям в дальнем конце коридора. Шарлиз немного отстала, делая вид, что ковыряется в настройках камеры. В один момент она так увлеклась, что слегка споткнулась на порожке.

– Будьте внимательны, – вдруг придержал ее за локоть мистер Мальяно. – Так и упасть недолго.

Она подняла на него взгляд, крепче вцепившись в камеру. Рука его жгла прикосновением кожу даже через блузку. Шарлиз невпопад кивнула; она пялилась на воротник его рубашки, все не решаясь посмотреть в лицо, потом сбивчиво поблагодарила и поняла, что немного задержала его – все уже зашли в компьютерный класс. Витале Россо и охране дал знак испариться; в коридоре стало тихо и пусто.

– Разобрались с фотоаппаратом? – вежливо спросил Донни.

Шарлиз смутилась, опустив камеру себе на грудь и убрав руки за спину.

– Да, немного. Там вообще-то ничего сложного.

– Я не особенно дружен с этой техникой, – пояснил он и слегка улыбнулся. – Особенно с компьютерами. В кабинете поставил «Макинтош», но не работаю на нем. Только Витале иногда за него садится. – Заметив, что Шарлиз непонимающе нахмурилась, он добавил: – Мой помощник. Бежевый костюм.

– Я поняла, – улыбнулась Шарлиз.

«Костюм» ее насмешил: мистер Мальяно быстро сек фишку и был в общении неожиданно прост. Это подкупило. Он мягко, словно невзначай, и совсем невесомо тронул ее между лопаток и пропустил вперед, будто бы заботился о том, чтобы Шарлиз снова не споткнулась.

Щеки у нее здорово покраснели: она не была неловкой и падать на ровном месте не собиралась. Знала, что в его случае это была не забота – а повод прикоснуться. Что-то Шарлиз уже понимала в мужчинах, а если не понимала, то чувствовала и зачастую не ошибалась. Она мельком улыбнулась. От руки его осталось приятное тепло; легкое касание прошло сквозь тело к самой груди.

Они вошли в класс к остальным: декана Коэн вовсю увлек беседой Россо. Мальяно тихо хмыкнул, пройдя вдоль компьютерных столов и новеньких «Макинтошей».

– А, вот ты где, – услышал он за спиной. – Мисс Кане, снимите нас здесь, будьте добра. Вот из этого угла будет лучше всего.

Шарлиз послушно отошла в сторону и сделала пару фотографий, щелкнув затвором «Кэнона». Затем посмотрела в крохотное окошко, чтó вышло, и нацелила объектив еще раз.

Донни Мальяно бродил неподалеку, изредка глядя в ее сторону и вскользь – на нее саму. Чем дольше он смотрел, тем дальше были его мысли от вечернего самолета. Здесь свое пребывание он уже находил недурным. Девушка его очаровала; она напомнила ему кого-то давно потерянного, но не забытого. Он был человеком, который точно знает, чего хочет, и всегда этого добивается, и теперь, глядя на Шарлиз Кане, думал, что хочет и ее – в каком виде, пока неясно. В любом случае ей не место здесь, среди этих людей, и не место там, куда ее хотят определить: какой-нибудь дай-подай-принеси в чужом услужении, человеком без должного будущего, чтобы она жила без перспективы, потом вышла замуж, чтобы только не быть одной, растеряла эту живость во взгляде, этот блеск в глазах. Только думать об этом ему было больно. Нет, он должен ее отсюда забрать, неважно, чем все кончится и как сложится; даже если она окажется к нему холодна и безразлична, он вполне и сам отыщет ей работу и место получше. Тем более она не должна попасть в списки. Ни в коем случае…

Шарлиз перемещала объектив с одной группы людей на другую: все рассредоточились по классу. Наконец она захватила в прицел камеры Донни, немного отошедшего от остальных. Он все же стоял ближе всего к мадам Коэн, но как-то отчужденно, словно был простым наблюдателем, а не главным лицом всех событий. Шарлиз хотела сделать снимок и смутилась.

Она вспомнила, как его помощник противостоял журналистам. Ей же мистер Мальяно разрешил сделать фото. Она замешкалась, наблюдая за ним через объектив и щуря один глаз, как вдруг подметила, что он обернулся и искоса, добродушно посмотрел на нее в ответ.

Он заметил ее взгляд, боже!

Шарлиз совершено смутилась, сама не зная почему, но, словно завороженная, продолжала наблюдать. Он отвернулся, задумчиво слушая мадам и приопустив веки. Глаза на загорелом лице казались очень светлыми. В кадре он смотрелся не так эффектно, как в жизни, подметила Шарлиз. Она погладила пальцем кнопку, отчего-то сомневаясь, но мистер Мальяно преспокойно встал в профиль, сложив руки на груди и словно не интересуясь больше ни камерой, ни чем-либо другим. С ним говорили, а он медленно кивал, погруженный в свои мысли.

Тогда, будто делая нечто постыдное, Шарлиз сфотографировала его и убрала «Кэнон» от лица, закрыв линзу крышечкой, повисшей до того на шнурке.

У Шарлиз горели щеки: она втайне смотрела на его смуглую длинную шею, неожиданно мощную, с красивым изгибом. На руки, которые выглядели очень внушительно даже под скрадывающим объемы тела пиджаком. На курносый, внезапно мягкий профиль, на серебрящиеся темным собольи волосы.

Она одернула юбку, поправила блузку и подошла с другой стороны от мадам Коэн, оказавшись напротив Донни Мальяно, и снова взяла в руки камеру, словно собираясь снять с другого угла класс. Первые несколько снимков она впрямь сделала обыкновенными, для газеты. Пару последних посвятила отдельно Донни. Ей было интересно запечатлеть его. С этого ракурса его силуэт напомнил ей скульптуру Эрнста Хертера «Умирающий Ахилл» – Шарлиз знала ее после лекций по истории античности. Такое же мясистое, крепкое, мускулистое тело, только из плоти и крови, а не из искрящегося южнотирольского мрамора; такая же тугая мощь в каждом замершем движении. Шарлиз готова была спорить, что если бы с Мальяно можно было снять, как чехол, этот костюм и рубашку и усадить нагим в позу Ахилла, подавшегося грудью вперед и с болью вытянувшего раненую ногу, то на его боках и талии соберутся такие же широкие складки от клубящихся под кожей мышц.

Она отвела взгляд, но Донни Мальяно успел его запомнить и заметить и остался всем доволен, а потому с тихой ласковостью сделал несколько комплиментов компьютерному классу. Декан Коэн была весьма польщена.

Все здание они обошли за полтора часа. Побывали около пяти минут на открытом уроке американской истории и вышли, чтобы не мешать учебному процессу. Заглянули в библиотеку, спортивный зал и комнату отдыха – здесь была и такая. В медицинском кабинете Донни задержался дольше всего, подмечая Россо, что нужно сделать: закупить несколько современных коек на пневматике, чтобы можно было поднять голову или ноги пациента нажатием кнопки, как в дорогих клиниках. Затем – посмотреть, какое требуется оборудование. Он по-хозяйски ходил по кабинету, смотрел в витрины с лекарствами, говорил, что нужно заказать, а Россо все записывал. Декан Коэн делала многозначительные взгляды Шарлиз, и та снимала Донни, много снимала – всюду тот был задумчив и серьезен. Она уже устала увиваться возле него и с облегчением вздохнула, когда они вышли из пансиона во двор, чтобы осмотреть теннисный корт, разбитый розовый сад, отстроенную заново беседку и поля для футбола и крикета.

– Прошу вас, не отставайте, – подбодрила их декан Коэн.

Россо сразу занял ее новыми вопросами: какой штат требуется для такого ухода за растениями? Пока та отвечала, Донни Мальяно незаметно приблизился к Шарлиз, снова отдалившись от остальных.

– Вы не подскажете… – вдруг спросил он. – Куда здесь можно улизнуть?

– Улизнуть? – не поняла Шарлиз и непонятливо моргнула.

Донни был терпелив.

– Да, улизнуть. Меня страсть как тянет покурить. Но не хочется прерывать чудесную экскурсию мадам.

В его голосе Шарлиз услышала насмешку и улыбнулась.

– Я вас понимаю. Ну… не уверена, что должна это говорить.

Он вскинул брови.

– Вы думаете, она мне за это выговорит? – и он тихо рассмеялся.

Шарлиз тоже стало смешно.

– Полагаю, нет.

– Тогда что же? Может, покажете мне какое-нибудь местечко? – Он небрежно поморщился. – Уверяю, я быстро. Вы опомниться не успеете.

– Я… – Шарлиз взглянула в спину мадам. Ее с двух сторон осаждали мужчины: справа был Витале, слева – секретарь мистера Херша. Остальная процессия плелась позади. – Я могу вас туда отвести.

– Это было бы лучше всего.

Шарлиз охватило странное, лихорадочное чувство. Если Коэн об этом прознает, быть беде! С другой стороны, она выполняет личную просьбу почетного гостя: что ж, вот вам и оправдание. Уйти с ним хотелось ужасно. Шарлиз, чтобы не передумать, быстро направилась по лугу к крыльцу и вскоре спряталась за ним. Донни Мальяно был рядом.

– Мне неловко дымить возле нее, – пояснил он. – Вдруг накажет?

– Она бы могла… – сказала Шарлиз и прикусила язычок.

Он же пошутил! Вот глупая! Забыла, с кем говорит? Мистер Мальяно хмыкнул, вынул из-за пазухи пиджака смятую голубую пачку сигарет. Шарлиз таких никогда не видела. Внутри оставалось три: белые, с рыжим фильтром.

Мальяно с удовольствием зажал одну между зубами, щелкнув зажигалкой, и раскурил, затягиваясь дымом. Затем плавно выпустил его между губ, выдохнув далеко в сторону, чтобы не попасть в лицо Шарлиз:

– Вы курите?

– Н-нет, – соврала она, но, видимо, неубедительно.

– А если начистоту? Не бойтесь, я не ваш папа и не мадам, чтобы ругаться, – мягко сказал он и прищурился, затянувшись. – Я не то чтобы одобряю: привычка ужасная.

– Я курю, только если болит голова или волнуюсь, – неловко пожала она плечами. – Если можно?

– Пожалуйста.

Шарлиз молча взяла из протянутой пачки сигарету, перебрала ее в пальцах и нерешительно зажала между губ. Мистер Мальяно был выше ее на полторы головы, поэтому ему пришлось наклониться, и весьма низко, чтобы Шарлиз прикурила от его сигареты, а не от зажигалки.

Она остолбенела. На его лице не было ни единой лишней эмоции. Это все равно что… Шарлиз задумалась. Особая форма близости? Однозначно да. Он нарушил ее личные границы за одну секунду, но кто бы об этом беспокоился. Кончик ее сигареты зажегся, Мальяно выпрямился и выдохнул дым, хотя мог пересчитать взглядом веснушки на щеках Шарлиз или впиться в ее губы своими. Он мог сделать что хотел, и вряд ли ему было бы за это что-то – но не стал.

Она затянулась и вдруг раскашлялась. Мистер Мальяно положил ладонь ей на плечо, участливый и готовый помочь.

– Все в порядке? – спросил он, нахмурившись. – Может, все же ну ее к черту?

– Да, наверное… – Она кашляла дымом и, смутившись, спрятала рот за ладонью, а потом отдала сигарету Донни. – Хорошая сигарета, вы не подумайте.

Он покачал головой.

– Давно курите?

– Пару раз пробовала… Не так долго, как видите, мистер Мальяно.

Он ласково пожал ее плечо. Под его большой, теплой, сухой ладонью Шарлиз вздрогнула, а он сказал:

– Меня зовут Донни. – И протянул ей вторую руку. – Могу узнать твое имя?

Шарлиз, кашлянув в сторону, робко пожала его ладонь, и он стиснул ее пальцы мгновением дольше.

– Шарлиз.

Он знал, как ее зовут. Он теперь знал о ней все и планировал узнать больше, но у всякой игры есть правила, и он не намеревался их нарушать. Пугать ее он не хотел, давить на нее – тоже. Он только отодвинулся и затянулся снова.

– Красивое имя, Шарлиз. Ты француженка?

На расстоянии локтя от его жаркого, тяжелого, томного тела было уже вольнее дышать, и Шарлиз вздохнула.

– Только по папе. Но он… – Она снова кашлянула, брови дрогнули. – Он вообще-то всю жизнь прожил в Америке. Работал в архитектурном бюро.

– Полагаю, – помолчав, сказал Донни, щурясь, – раз ты здесь, твоего отца больше нет? Прости за этот вопрос. И за то, что он так задан.