SARAH JAMALE Двадцать две мили до тебя

Она закрыла глаза, попытавшись представить, что Филипп рядом. Что его руки снова обнимают, а голос шепчет: «Всё будет хорошо». Но даже в воображении эти слова звучали угасающим эхом в давно опустевшем бальном зале.

«Какие же мы маленькие, — размышляла Эвелин, устремив взгляд за бескрайний горизонт. — Мы думаем, что наши чувства, наша любовь и боль — это вся вселенная. На самом деле мы лишь искры, что гаснут, не успев разжечь пламя. А мир... Он даже не заметит, что нас больше нет».

На деревянном пороге террасы лежала большая морская раковина красивой спиралевидной формы, похожая на украшенный пиками взбитых сливок торт. Твёрдая шершавая поверхность с перламутровым отливом. Когда-то они с Филиппом нашли эту ракушку в песке и, смеясь, принесли домой, представляя её долгое путешествие из океана на берег. Теперь она была пустой и безмолвной.

— Даже она осталась. А ты ушёл, — прошептала Эвелин. — Ты был моим океаном. А теперь я просто пустая раковина, которая больше не слышит шума волн...

Солнце поднялось выше. Эвелин зажмурилась. Она поняла, что мир не обязан замереть в знак уважения к её горю. Он будет двигаться вперёд, потому что так устроен.

«А я? — подумала она. — Как жить дальше?»

Она медленно поднялась со ступенек, всё ещё сжимая в руке ракушку. Её взгляд скользнул по дощатому полу и долго блуждал между пустыми плетёными стульями, цветочными горшками с увядшими бегониями, старым ковриком у двери. Всё вокруг казалось таким же потерянным, как и она сама.

Эвелин на автопилоте отправилась на кухню. Там царил беспорядок: грязные чашки, крошки на столе, открытая хлебница, запах залежавшейся чайной заварки. Холодно и невыносимо одиноко.

При Филиппе всё было иначе. Он вставал раньше, чтобы сварить кофе. Специально для неё добавлял больше молока, — ей нравится мягкий вкус. Когда она спускалась, он уже сидел за столом, держа наготове чашку. Это было единственное, что он умел делать по дому.

— Доброе утро, моя любимая, — говорил он тихо, словно боялся потревожить её сон.

А теперь всё это кануло в небытие.

Эвелин достала из шкафа тарелку, хотя не чувствовала голода. Руки действовали сами, будто тело управлялось кем-то другим. Хлеб, масло, нож — всё оказалось на столе, но она даже не помнила, как взяла их. «Я просто должна что-то делать», — думала она, намазывая масло на хлеб. Движения были механические, как у заводной бездушной куклы. Даже этот простой ритуал вызывал внутренний протест: зачем есть, если ничего не имеет смысла? Она откусила кусочек. Хлеб казался безвкусным и горьким.

Когда-то они завтракали вместе. Сидели за этим столом и строили планы на день, смеялись над ерундой. Тогда они были счастливы. Эвелин посмотрела на пустой стул Филиппа и вспомнила самый счастливый день в этом доме. Он был ничем не примечательным, но почему-то особенно ярким. Они завтракали на этой же кухне. Филипп рассказывал анекдоты, от которых она смеялась до слёз. Потом они пошли на пляж. Он учил её плавать. Она фыркала, когда солёная вода мочила волосы и попадала в рот, а он смеялся и держал крепко.

— Ты можешь всё, — сказал он тогда.

Она вспомнила, как он обнимал её, защищая от волн. Как полностью доверяла ему. «Ты можешь всё», — пронеслось в голове. Но Филипп ошибался. Она не смогла удержать его и теперь не могла забыть. Она осталась одна, и пустота вокруг становилось удушающей.

Недоеденный хлеб был отправлен обратно на тарелку. Солнечный свет пробивался в окно, рисуя на столе причудливые узоры. Она провела пальцем по одной из светлых полос, словно пытаясь ухватиться за неё. «Мир продолжает идти вперёд. Но почему я чувствую, что застряла на месте?» Эвелин поднесла к уху ракушку, надеясь, как в детстве, услышать шёпот океана. Но услышала лишь оглушительную и давящую тишину. «Вероятно, это и есть моя новая жизнь, — думалось ей. — Пустота и тишина». Эвелин бросила тарелку в мойку и вышла на террасу. Опустившись на диванчик из ротанга, уставилась на небо. Оно было ясным и безмятежным. Ни одно облако не спешило затмить её боль.

Внезапно зазвонил телефон. Он был давно забыт и сиротливо лежал на журнальном столике в гостиной. А теперь настойчиво и отчаянно врывался в её одиночество. На экране светилось имя: «Мэри».

Эвелин долго смотрела, будто ожидая, что телефон сам примет решение. Наконец, нажала «Ответить».

— Алло, — протянула она устало. Говорить ни с кем не хотелось.

— Привет, дорогая! — раздался знакомый, всегда жизнерадостный голос, который сейчас звучал с искренней тревогой. — Как ты?

Эвелин тяжело вздохнула. Вопрос был простым, но ответ — неподъёмным.

— Никак… — наконец выдавила она из себя.

— Послушай, Эвелин, — мягко продолжила Мэри. — Я знаю, что тебе тяжело. Но ты не можешь вечно сидеть в одиночестве в четырёх стенах. Давай встретимся? Позавтракаем в городе, поболтаем. Мне кажется, тебе нужно немного отвлечься. Пора возвращаться к жизни!

Эвелин колебалась. Она не хотела оставаться дома, но чувствовала себя совершенно не готовой к общению. К людям. К суете.

— Хорошо, — после паузы согласилась она. — Где и во сколько?

— В нашем кафе через час? Ты помнишь, где оно?

— Да, помню. Увидимся.

Эвелин положила телефон и глубоко вздохнула. Она знала, что Мэри права. Ей нужно отвлечься, хотя бы ненадолго. Пусть это будет короткая передышка между приливами боли.

Спустя полчаса она спустилась в гараж. Не переоделась, даже не взглянула в зеркало. Машина Филиппа стояла тут же — немым памятником ожиданию без надежды.

Она провела рукой по капоту. Он был холодным.

— Твой хозяин больше не вернётся, — произнесла она, скользнув взглядом по кузову, израненному, как поле после битвы. Царапины были от бордюров, вмятины — от столбов. Трещина на фаре — от парковки в три приёма, а то и в семь. Эвелин усмехнулась. Горько, но с тенью былой нежности.

Филипп водил так, будто учился по пятиминутному видео на YouTube прямо перед выездом. Цеплялся за руль руками, словно собирался оторвать. Сиденье задвигал так далеко вперед, что колени упирались в руль.

— Ты сейчас подбородком о стекло ударишься, — ворчала она. А он лишь улыбался:

— Зато лучше видно, — и был абсолютно уверен в своей правоте.

Двигатель отозвался ровным, знакомым гулом. Эвелин любила водить. Для неё машина была не просто железом, а верным другом, готовым умчать хоть на край света. Пока асфальт пел под колёсами однообразную песню, мысли Эвелин снова и снова возвращались к Мэри. Она отчетливо слышала её голос. Резкий, чуть насмешливый, но такой родной.

***

Они сидели за столиком на летней веранде, — внутри не было свободных мест. Мэри, отхлебнув латте, пристально уставилась на Эвелин.

— Ты выглядишь уставшей, — констатировала она без предисловий. —Прости за грубость, но вид у тебя жалкий. Этот свитер будто с чужого плеча. У тебя денег хоть отбавляй. Образованная, начитанная. Черты — правильные, глаза — красивые, фигура — ладная. Не то, что я — дочь фермера, перестригшая тонну грязных волос, чтобы стать той, кем я стала, — она отставила чашку. Идеально покрытый лаком ноготь отстучал по фарфору чёткий, нетерпеливый ритм. — Эвелин, что с тобой происходит? Я перестаю тебя узнавать!

Эвелин выдавила нечто, напоминающее улыбку. Пальцы сами потянулись к старой золотой цепочке на шее. Подарок Филиппа. Вечный талисман. Якорь в мировом океане. Всё остальное, особенно нынешняя жизнь, казалось театральной декорацией. «А что, если я и вправду исчезла? — пронеслось в голове. — Может, это моя тень ходит по дому, готовит ужин и улыбается, когда нужно?»

— Работа, дом. Дом, работа, — вздохнула она. — Порой кажется, что помогая другим распутывать их жизни, сама застреваю в болоте.

Мэри помолчала, давая словам осесть, а потом наклонилась так близко, что Эвелин почувствовала лёгкий аромат её духов.

— Ты всё ещё мечтаешь о ребёнке? – шепотом спросила она.

Слово «ребёнок» вонзилось в грудь чем-то тяжёлым и колючим.

«Я же не просила многого, — зазвенело в висках. — Всего лишь, чтобы кто-то звал меня «мамой». Чтобы в доме звучал детский смех, а не эта гробовая тишина, которую в три часа ночи разрывает только звук рояля».

Эвелин опустила глаза. Эта тема была открытой раной.

— Дети — это не вопрос возраста, — тихо сказала она. — Это вопрос времени. У нас его вечно нет. Филипп считает, что не готов стать отцом.

Её пальцы сжали цепочку так, что металл впился в кожу. Мэри не стала допытываться. Подруга смотрела так, как смотрят на тяжелораненого. С состраданием, осторожностью и лёгким страхом, будто боль была заразной.

***

Эвелин рыдала в ванной, прижавшись лбом к ледяной плитке, чтобы хоть как-то заглушить пламя в груди. Ей хотелось выговориться, выплеснуть наружу ядовитую правду.

Когда они встретились, Мэри показалась Эвелин странно возбуждённой. Щёки горели румянцем, а глаза сияли. Не дав Эвелин и слова сказать, она тут же выпалила:

— Ты не представляешь, кого я встретила!

Сердце Эвелин дрогнуло и упало. Неужели она видела Филиппа? С ней? В том самом отеле, где он «репетировал»?

— Да? Кого? — спросила она. Голос предательски дрогнул.

— Мужчину своей мечты! — Мэри расплылась в счастливой улыбке. —Женат, к сожалению.

Подруга скривила ярко-красные губы.

— Мы уже почти месяц с лишним встречаемся. Он такой обаятельный! Уверяет, что несчастлив в браке. Как думаешь, он разведётся? Детей, слава богу, нет. Так что всё возможно!

Эвелин сглотнула подступивший ком. В ушах зазвенело. Ей хотелось стукнуть кулаком по столу и крикнуть: «Конечно, разведётся! Скажет, что проснулся после двадцатилетнего сна! Ведь именно так они все говорят».

Но она промолчала.

— Эй, ты меня вообще слушаешь? — нахмурилась Мэри. — Ты вся покраснела. С тобой всё в порядке?

— Да, всё нормально, — выпалила Эвелин, превозмогая пульсирующую боль в висках.

— Кстати, что ты хотела мне сказать? — Мэри нетерпеливо оглянулась, ища официанта. — Где они все, чёрт возьми? Почему так долго?

— Ничего...

— Ты позвала меня, и тебе нечего сказать? — раздражённо заявила подруга. Но вскоре голос Мэри смягчился:

— Давай, выкладывай. Я вижу, что стряслось что-то серьёзное.

Эвелин едва открыла рот, намереваясь излить душу. Описать смех в телефонной трубке, след чужой помады на воротнике. Рассказать о том, что она всего лишь мебель в собственном доме. Но внезапно она передумала.

— Просто соскучилась. Мне одиноко. Филипп вечно на гастролях, а если дома — то вечно занят. Ему не до меня...

— Нашла, о чём горевать! — фыркнула Мэри. — Мне бы твои проблемы! С жиру бесишься, дорогая.

Помолчав, она с лукавой ухмылкой добавила:

— Ладно, давай лучше я расскажу про своего нового фаворита…

Спустя пару часов Эвелин ушла, так и не развязав язык. Она ехала под дождём, не понимая, то ли это небо плачет над её горем, то ли это её собственные слёзы текут ручьём. Связь Мэри с женатым мужчиной резала по живому, вызывая глухую, почти иррациональную злость.

Прошло несколько недель. Мэри позвонила, почти плача:

— Какой же он подлец! Лжец! Этот козёл использовал меня!

Эвелин тогда почувствовала острую, щемящую жалость к ней. «Может и Филипп одумается», — решила она тогда.

***

«Все мужчины — сволочи», — такими были слова Мэри в тот вечер.

Эвелин уже подъезжала к знакомому кафе. Те же чашки, тот же столик у окна. Та же невысказанная правда, что навсегда останется внутри.

В зале было многолюдно. Чуть замешкавшись в дверях, Эвелин встретила милую официантку Элис, которая только одним своим присутствием уже украшала это место. Молодая, с густыми чёрными волосами, собранными в небрежный пучок, со смуглой кожей. Карие глаза и мягкость в движениях выдавали южное происхождение, которое нельзя было скрыть даже униформой.

Эвелин подошла к маленькому столику у окна и села, поставив сумку рядом со стулом.

Увидев Эвелин, Элис радостно поспешила к ней.

— Здравствуйте, Эвелин. Как я рада вас видеть, — воскликнула она. — Давно не были. Вам как обычно? Кофе с молоком и тост с авокадо?

— Да, спасибо, Элис. Как твои дела? Все ещё здесь?

— Всё хорошо, спасибо, — ответила девушка, потупив взгляд. — Только наверное скоро придётся искать другую работу. Няня ушла, а дочку сюда приводить нельзя.

Эвелин задумалась. Элис стала той единственной соломинкой, за которую можно ухватиться, чтобы не завыть от тоски.

— Хочешь работать у меня? Живу одна. Муж... Недавно скончался. Нужно разобрать его вещи, помочь по дому. Мне необходимо сосредоточиться. Иначе сойду с ума.

— Ой, простите...

Элис смутилась.

— Примите мои соболезнования! Да, я бы очень хотела!

— Тогда договорились. Можешь начать завтра? Вам с дочерью места хватит. Дом на берегу.

Элис просияла.

— Спасибо, — вырвалось у неё, и на смуглых щеках забрезжил румянец. Она достала блокнот, чтобы записать адрес.

В этот момент в кафе вошла Мэри. Как всегда ухоженная и уверенная, с хищным блеском в глазах. Её русые волосы струились. Ярко-красный брючный костюм заставлял жмуриться. Каблуки отбивали чёткий ритм по полу, словно отсчитывая её успехи. Раньше Эвелин всегда думала, что подруга непременно надевает туфли на шпильке даже под домашний халат.

— Эвелин! Как же я рада тебя видеть! — воскликнула она, подходя к столику.

— И я рада, — ответила Эвелин, поднимаясь навстречу.

Мэри обняла её крепко, по-настоящему. Так обнимают тех, кого не видели очень давно и в ком чувствуют незаживающую боль. Затем она похлопала её по спине, расцеловала в щёки и уселась рядом. Облако сладковатого и очень дорогого аромата окутало Эвелин. Это был запах той самой жизни, где было полно места для безумной радости. Той жизни, что Эвелин когда-то считала своей, пока всё не стало серым.

— Как я соскучилась по тебе! — Мэри заглянула в глаза так, словно искала что-то важное на дне души. Эвелин улыбнулась:

— Я тоже.

Завтрак прошёл в непринужденной обстановке. Мэри рассказывала о своих клиентах, о новых проектах. О том, как ей пришлось попросить уйти женщину с пуделем в сумочке. Эвелин слушала. Кивала. Иногда проводила пальцем по краю чашки, будто проверяла, не треснута ли она. Вставляла короткие комментарии: «Да?», «Правда?», «Забавно». Эти односложные реплики, очевидно, звучали со стороны нелепо.

Вдруг Мэри замолчала. Тихо положила ложку на блюдце.

— Эви, — настойчиво произнесла она. — Ты выглядишь плохо.

Эвелин медленно подняла уставшие глаза.

— Тебе же не привыкать, — бросила она сухо, глядя в окно.

— Я не про морщины, — усмехнулась Мэри. — Я про глаза. Ты бледна. На тебе лица нет.

Она слегка сжала её руку.

— Поедем ко мне? Побалуем тебя немного. Смена имиджа — это как новое начало.

Вместо ответа Эвелин просто пожала плечами и надула губы. Подруга засмеялась:

— Ты похожа на капризного ребенка, прячущего слёзы. Помнишь нашу первую встречу? — голос Мэри зазвенел, как бокал с игристым вином. — Ты была такой жизнерадостной красоткой! Волосы — шёлк, смех заливистый!

Она прищурилась, словно пытаясь сквозь годы разглядеть ту женщину со счастливыми глазами. Потом добавила с лукавой усмешкой:

— А какие чаевые ты мне оставила! Помнишь, Эви?

Эвелин покачала головой.

— Сто долларов! За стрижку и чашку кофе! Я думала, ты ошиблась... А ты просто махнула рукой и сказала: «Ты заслуживаешь большего».

Мэри громко и радостно захохотала. В этих беззаботных переливах Эвелин вдруг услышала отзвук собственного смеха, давно забытого. Что-то дрогнуло глубоко внутри. Та щедрая, уверенная, молодая женщина, какой она когда-то была, все ещё пытается выжить под толстым слоем усталости и разочарования.

— Да, были времена... Ты мне сразу понравилась!

— Подруга, ты у меня — уникальный человек! — воскликнула Мэри, обняв Эвелин за плечи и чуть встряхнув. — Я ради тебя готова горы свернуть! Ну, пойдём! Соглашайся. Сделаю из тебя принцессу!

Чуть поколебавшись, Эвелин кивнула. Через час они вышли из кафе. Официантка Элис вежливо попрощалась и помахала рукой.

— Хорошая девушка, — заметила Мэри. — Только боюсь, хлебнёт она горького с лихвой. Слишком добрая, слишком открытая. Таких жизнь ломает, как спички.

— Кстати, — распахнув дверь машины, Эвелин остановилась. — Я взяла её к себе домой. В качестве домоправительницы.

Мэри удивлённо раскрыла рот.

— Без рекомендации? Ты что?!

— Ей не нужна рекомендация. Она уже давно себя зарекомендовала. Ей здесь не место, если честно.

— Возможно, — Мэри задумалась ненадолго и продолжила: — Зайду как-нибудь к тебе. Посмотрю, как она справляется. Ты не против?

— Да, конечно, заезжай. А успеешь? Ты ведь вечно в активном поиске...

— Для тебя найду время, — усмехнулась Мэри. — А мужиков полно, хоть одним местом ешь. Только вот есть-то не так уж и хочется. Аппетит начал пропадать, да и зубы не те...

Вернулась домой Эвелин ближе к вечеру. Преображённой. Волосы были аккуратно уложены, кожа сияла после массажа и масок. Мэри заставила её раскошелиться на новое платье. Отражение в зеркале показалось чужим: другой оттенок волос, другой силуэт платья, другой изгиб бровей. Рука сама потянулась к шее, где годами покоилась тонкая золотая цепочка — первый серьёзный подарок мужа. Там было пусто. Эвелин сняла украшения в салоне и забыла надеть. Не вспоминала до сих пор. Она посмотрела в глаза этой странной даме, которая неуверенно переминалась с ноги на ногу.

— Я не смогу забыть его, — прошептала она плоскому стеклянному двойнику. — Но, может, научусь с этим жить? Или научусь жить вопреки?..

Впервые за долгое время она позволила себе в это поверить. Так же, как верят в то, что завтра взойдёт солнце.