Полная версия:
SARAH JAMALE Двадцать две мили до тебя
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Может, просто нужно больше людей, которые умеют слушать? — тихо предположила она, первой нарушив молчание.
Одухотворённая улыбка осветила всё его лицо. Ряд ровных зубов засверкал белизной.
— А ты умеешь слушать? — он чуть наклонился вперёд, будто хотел быть ближе. Теперь Эвелин могла разглядеть золотистые искорки в серых глазах.
— Мне кажется, да, — ответила она, ощущая жар на своих щеках.
Он попросил разрешения сесть за её столик, и она с радостью согласилась. От его куртки пахло сыростью, старой кожей и чем-то ещё, едва уловимым, что она с того дня всегда ассоциировала с ним.
— Филипп, начинающий композитор, без гроша в кармане, — усмехнувшись, протянул ей ладонь. — Но с головой, полной мелодий. Они так и норовят вырваться наружу!
В тот вечер он взахлёб рассказывал о своей мечте. Нет, не о мечте, а об одержимости. О желании создать мелодию, которая будет жить в сердцах других также глубоко, как живет в нём. Эвелин слушала. Внимательно, терпеливо. Будто могла увидеть и потрогать каждую ноту, о которой говорил Филипп.
— А ты? — спросил он, когда пауза затянулась. — Чем занята, пока я пытаюсь перевернуть мир одной лишь симфонией?
— Учусь на психолога, — весело ответила она. — Наверное, тоже хочу научить людей прислушиваться. Только не к музыке, а к своим чувствам.
Он задумчиво кивнул, будто её слова открыли нечто новое.
— Значит, ты тоже веришь, что люди могут стать лучше?
— Я знаю, что могут, — кивнула она уверенно. — На то они и люди.
В тот вечер они проговорили несколько часов кряду, забыв обо всём. Когда кафе закрылось, они вышли на улицу вместе.
Ночной воздух был прохладным. Было зябко, из рта шёл пар, но их разговор продолжался. Они шли рядом. Их тени на тротуаре почти сливались в одну.
— Я бы хотел снова увидеть тебя, — сказал он, когда они остановились у входа в метро. На секунду он задержал её руку. Пальцы были холодными, но прикосновение — твёрдым и уверенным.
— Я тоже.
Их первая встреча стала началом чего-то большего. Эвелин сразу поняла, что это — её человек. Филипп же только спустя много лет признался, что тогда ещё не знал, что любовь может быть такой же глубокой, как музыка. Что тем вечером он понял: рядом с ней может быть собой.
***
— Как давно это было, — вздохнула Эвелин, снова глядя на старые фотографии.
Внезапный порыв ветра ворвался в комнату, словно неожиданный аккорд, разорвавший тишину. Окно с шумом захлопнулось. Тревожно и громко. Эвелин дёрнулась, и образ молодого Филиппа рассыпался. Перед ней снова был лишь пустой сосуд и воющий на улице ветер. Казалось, сама природа напоминала, что пора вернуться в реальность, но стремительный поток уже уносил её прочь...
Решительно поднявшись с кресла, она подняла кувшин и подошла к окну. Доски паркета скрипели в такт её шагам, будто печальное музыкальное сопровождение на сорвавшемся свадебном торжестве. Ночное небо сливалось с океаном где-то на линии горизонта, откуда одна за другой катились неугомонные волны, разбиваясь о берег и нарушая безмолвие.
«Ты свободен, Филипп. Ушёл за ней. Предал меня! Почему?! Кира права... Ты погубил всех — себя, её и меня».
Эвелин всхлипнула.
— Филипп!
Его имя терялось в рыданиях, снова и снова отзываясь эхом на дне кувшина, где было темно и пусто. В голове Эвелин мелькали моменты прожитых вместе лет. Его улыбка, его руки, его голос…
— Неужели я так омерзительна, что ты предпочёл смерть вместо жизни со мной? — Эвелин сотрясалась в рыданиях.
Каждый судорожный вздох раздавался ударом колокола в заброшенном храме её разрушенных надежд. Она закрыла лицо руками, пытаясь, словно ребёнок, спрятаться от мира. Боль, сдерживаемая годами, наконец, прорвалась. Бурлящая стихия разбитых иллюзий сносила плотину внешнего спокойствия.
Когда силы иссякли, Эвелин опустилась на пол, обхватив себя за плечи. Покрывало ночи обнимало, словно стараясь удержать её в этом опостылевшем мире. Сквозь щели ставен пробирался сквозняк. Пронизывающая сырость усиливала дрожь в теле. Постепенно рыдания переросли в редкое прерывистое сопение. Затем и вовсе смолкли. Эвелин сидела на полу, уставившись в темноту. В груди полыхал огонь предательства. Пламя этого костра облизывало душу холодом одиночества. «Как ты мог?! — кричал внутренний голос, вытаскивая из памяти улыбку Филиппа. Ту самую, которая всегда успокаивала её, но теперь стала насмешкой судьбы. — Я так долго сходила с ума от ревности…»
Начался дождь. Крупные капли барабанили по стеклу и змейками стекали вниз. Эвелин растёрла высохшие глаза. Бросила измученное тело обратно в кресло и снова уставилась в окно. Откуда-то сбоку за ней настойчиво наблюдали. Каждый раз, когда она решала не смотреть на его фотографию, шея будто сама поворачивала голову.
— Сгинь, — прошептала она. Эти снимки стали раной, к которой невозможно было перестать прикасаться. Как бы она ни пыталась отвернуться, взгляд вновь и вновь возвращался к ним. Будто они жили своей собственной жизнью и требовали внимания. Чем дольше Эвелин сопротивлялась, тем более осязаемым становился его образ. «Не смотри», — приказывала она себе, но глаза упорно искали встречи с застывшим навечно, но всё ещё живым взглядом Филиппа.
На фото рядом их было трое: они с Филиппом и Кира, прильнувшая почти вплотную к нему. Отчего она раньше не придавала значения столь красноречивой детали? Эвелин накрыло новым всплеском страдания и отвращения.
***
В тот день состоялось первое знакомство с Кирой.
Это случилось после того, как мелодия на стихи известного поэта стала хитом. Эвелин к тому времени уже была не просто помощницей, а стала менеджером. Карьера Филиппа росла. Жизнь налаживалась.
Презентация нового альбома, которому Эвелин придумала красивое название — «Отражения», должна была пройти в престижном концертном зале города. Приглашения получили все, кто мог быть важен для молодого композитора, — критики, коллеги, поклонники-меценаты, высокопоставленные друзья.
Все места были заняты, кроме одного — в первом ряду рядом с Эвелин. На сцене стоял величественный рояль, ожидая своего часа. Раздался последний звонок, и гул разговоров стих. Вечер открылся шёпотом аплодисментов. Филипп нервничал, то и дело поправляя бабочку на безупречной белой рубашке. Эвелин же была спокойна. Она всё предусмотрела. Зрители останутся в полном восторге.
В самый последний момент в зал неожиданно вошла она. Уверенно. Легко. Почти бесшумно. Даже на высоких каблуках её походка была скользящей. Казалось, весь мир принадлежал только ей одной. Как будто все только и ждали её появления. Она опустилась в доселе пустовавшее кресло как почётная гостья. Нарочито небрежно закинула ногу на ногу. Её поза безапелляционно заявляла: «Я соблазнительна и я знаю, что ты смотришь на меня». Филипп стоял у края сцены, проверяя микрофон. Подняв глаза, он застыл. Смутившись, снова погрузился в работу. Ну, конечно. Яркая внешность. Платье цвета изумруда. Глубокий вырез, загорелая кожа. Волосы, собранные небрежно, словно она не думала о том, как выглядит. А этот кулон… Казалось, он светился сам по себе, как и её глаза.
Маэстро сел за рояль. Пальцы коснулись клавиш. Зал погрузился в тишину. Филипп играл, наполняя сердца страстью, болью и надеждой. Последняя нота застыла в воздухе. Люди вставали с мест, воодушевлённо кричали «Браво!», хлопали так долго, что Филиппу пришлось сделать несколько поклонов.
После выступления за кулисами его уже ждала Эвелин, сияя от радости, с бокалом шампанского в руке.
— Это было потрясающе! — воскликнула она, подходя к нему. — Ты сделал это!
— Это сделала ты, — признался он, глядя ей в глаза. — Если бы не ты...
Но не успел он договорить, как вокруг образовался шлейф приторно-сладких духов.
— Позвольте поздравить! Вы были великолепны! — воскликнула дама в изумрудном платье, протягивая Филиппу свою изящную руку с остро отточенными, длинными и ровными ногтями.
— Благодарю, — ответил Филипп, учтиво поднеся её ладонь ко рту, дабы выразить своё почтение. — А вы?..
— Кира, — она улыбнулась, не сводя с него глаз. — Я сидела в первом ряду. Ваша музыка… Тронула меня. Нет, даже больше — разбудила!
Казалось, воздух между ними дрожит от напряжения, как в жаркий летний день. Было очевидно, что Филипп узнал её. Он же весь концерт смотрел только на неё, в сторону от Эвелин. Эта девушка с вьющимися каштановыми волосами была и вправду ослепительна. Не только своей внешностью, но и энергией, излучающей свет и тепло. Яркая, дерзкая, уверенная. Она улыбалась широко и открыто, обезоруживая искренностью. Ее движения были грациозными. Мягкий, с соблазнительной хрипотцой голос, звучавший так, словно она только что проснулась.
— Ваши мелодии, — продолжила она, чуть наклонив голову. — Они полны любви! Даже если вы сами этого ещё не осознали...
Эвелин украдкой наблюдала за ними. Филипп расплывался в улыбке. Он не замечал, что её взгляд задержался на нём дольше, чем дозволяли правила приличия, а пальцы коснулись запястья чуть нежнее, чем следовало. Это была игра двух актёров, один из которых знал все реплики наперёд. Тут Эвелин осенило: эта женщина пришла не слушать. Она пришла забирать. Она говорила с Филиппом так, будто они знакомы много лет, будто она знала его лучше, чем он сам себя.
«Бедный Филипп, — с внезапной жалостью подумала Эвелин. — Как ему устоять? Даже поворот головы у неё какой-то особенный», — отметила она про себя, глядя, как Кира мягко и женственно поправляет волосы.
Эта женщина знала, чего хочет. Находясь рядом с Филиппом, она то и дело касалась его плеча, брала за запястье, нарочно создавая иллюзию близости. В её словах, пусть и искренних, Эвелин учуяла лёгкую, но уверенную манипуляцию: «Она явно разбирается в том, как надо действовать. Как заставить мужчину чувствовать себя исключительным». Стало понятно, что Кира не сомневается — она действует.
— Вы, наверное, гордитесь супругом? — Эвелин будто выдернули из глубокого сна. — У вас удивительный муж!
Щёки залил румянец. Двусмысленность этих слов не вызывала никаких сомнений.
— Да, — кивнула Эвелин, стараясь сохранить самообладание. — Я горжусь им.
Правда в её устах прозвучала как отступление. Кира понимающе наклонила голову, принимая слова, но не веря ни одному из них. Затем она снова перевела взгляд на Филиппа.
— Ваша супруга права. Вы действительно уникальны!
Она посмотрела на Эвелин. Улыбнулась дружелюбно. Её глаза смеялись, и за этой усмешкой скрывался прозрачный намёк: «Я возьму то, что плохо лежит. Спасибо за охрану».
И тогда Эвелин будто обухом по голове стукнуло: эта женщина намерена стать его любовницей. Она заметила это сразу — глупость не была её коньком. Невозможно было не увидеть, как Филипп смотрит на эту красивую куклу с бронзовой кожей, сладостно вдыхая запах её духов, от которого Эвелин выворачивало наизнанку. Она думала, что любовь — это терпение. Что достаточно быть рядом. Но теперь осознала: эта женщина может оказаться музой. А ей отведена роль всего лишь паузы между нотами.
Когда Кира улетучилась, словно дым, Филипп погрустнел. Он не мог оторвать взгляда от двери, за которой она исчезла. И это молчаливое томление было для Эвелин страшнее любой сцены ревности.
Тот вечер стал переломным для всех троих.
Для Филиппа — триумфом искусства. Для Киры — победой без боя. Для Эвелин — первым шагом в бездну, из которой нет возврата.
Она чувствовала, что теряет мужа. В тот день она забыла, что такое опора, смысл и уверенность в себе. А Филипп остался сиять в шквале аплодисментов. Даже не подозревая, что его сердце украдено без особого труда. Он не знал, что уже пригубил из чаши их погибели…
По пути домой царило молчание. Филипп мечтательно смотрел в окно машины, будто где-то за стеклом ещё витал призрак Киры. Эвелин сидела, сцепив окоченевшие пальцы на коленях. Холод медленно расползался по телу. Они ехали по улицам, где когда-то гуляли вдвоём, где он купил ей первый букет после дебютного концерта для десяти слушателей. Где они смеялись, сидя на ступенях у фонтана, делясь мечтами. Он говорил, что хочет написать музыку, которая останется в сердцах. А она шептала: «Я буду рядом».
«Помнишь?» — хотела было спросить Эвелин, но промолчала, оставшись наедине со своими воспоминаниями.
Теперь он исполнил свою мечту. Она была рядом, как и обещала, но уже превратившись в молчаливую тень. Эвелин решила разорвать тишину:
— Ты видел выражение лица Марины? В третьей композиции? Она плакала…
— Да? Я не заметил, — промямлил он рассеянно.
Это правда. Он действительно не заметил. В тот момент, на сцене, его взгляд был прикован к изумрудному платью…
Глава
VI
В тот вечер Филипп, едва переступив порог, устремился в кабинет.
— Безумная мелодия! Надо записать, пока не улетучилась, — выпалил он. В его глазах горел не знакомый домашний свет, а отражение чужого, яркого огня.
— Я даже знаю, для кого она, — сказала Эвелин, и её голос прозвучал нарочито легко, будто она продолжала начатую в уме мысль.
Филипп замер, медленно поворачиваясь.
— Для кого? — переспросил он.
Вот она — та самая хитроватая мальчишеская улыбка, которая когда-то дарила ей небо. Сейчас она казалась гримасой, за которой он прятался, и леденила душу.
— Для новой музы, конечно. Эвелин развела руками. — Для Киры. Ты смотрел на неё со сцены так, будто она — тот самый недостающий аккорд в твоём идеальном концерте.
Филипп отмахнулся, но пальцы его нервно постукивали по дверному косяку.
— Брось, Бельчонок! Она — профессионал. Прекрасный управляющий. Не выдумывай.
— Я не выдумываю. Я наблюдаю, — тихо сказала Эвелин, подходя и прижимаясь лбом к его груди. Туда, где под рубашкой должно было биться сердце. Оно стучало часто и неровно. То ли от творческого возбуждения, то ли от её слов, а возможно, от всего сразу.
— Я без тебя умру, — прошептала она в ткань, уже не в силах отличить шутку от мольбы.
— Хватит, — он мягко, но неуклонно отстранил её. — Дай записать, это важно.
— Поцелуй. Иначе не уйду.
Она по-детски выпятила губы, зная, что ведёт себя глупо, и от этого ненавидя себя ещё сильнее. Он сухо чмокнул в щеку.
— Иди, иди. Я скоро.
Через час Эвелин снова зашла к нему, чтобы ещё раз порадоваться вместе. Но Филипп даже не заметил её прихода. Его пальцы летали по клавишам, играя новую мелодию, полную восторга и тоски. Эвелин замерла в дверях, наблюдая за ним. Очки его неуклюже сидели на кончике носа. Морщась, он нервно вносил поправки в нотную тетрадь и начинал играть заново.
— Я принесла тебе чаю, — произнесла она как можно мягче, ставя стакан на край рояля. Филипп поднял голову. Их взгляды встретились. На мгновение ей показалось, что она вновь видит юношу, который когда-то смотрел на неё с восхищением. Но этот момент быстро исчез, и он снова вернулся к музыке.
Эвелин вышла из кабинета, тихо закрыв за собой дверь.
Она знала, что его рабочее место — это остров, к которому не причаливают чужие корабли… Даже её резиновая шлюпка. Хотя она продолжала поддерживать, иногда хотелось выть от одиночества. Вместо этого приходилось молча идти на кухню и снова заваривать чай, часами размешивая ложкой остывший напиток, в котором давно не было ни сахара, ни смысла. Она думала, что любовь — это свобода быть собой рядом с другим. Теперь она поняла, что любовь — это цепи, которые ты сам себе выковал и надел с тихой благодарностью.
После душа Эвелин надела ночную сорочку, которую Филипп когда-то называл своей любимой. Легла и стала ждать. Он вернулся через пару часов. Дверь тихонько скрипнула. Выключив ночник, Филипп в темноте разделся и лёг рядом. Повернулся спиной, стараясь не дышать слишком громко. Даже не прикоснулся.
Её рука уже потянулась к нему, но замерла на полпути, ибо рядом раздался мгновенный храп. Тогда она решила бороться не с Кирой, а с этим новым Филиппом, которого уже не узнавала. «Начну с того, что напомню ему ту, которую он любил. Покажу, что я важнее ледяного взгляда лукавых глаз. Но не сегодня», — Эвелин закрыла глаза и представила, что снова слышит первую музыку, сыгранную для неё. Мелодию, написанную на тетрадном листе в клеточку. Это было временем, когда она была его вдохновением… А он — её вселенной.
На следующий день Эвелин встретилась с Кирой во второй раз.
Та явилась без предупреждения в костюме цвета беж, который без слов говорил о её статусе и деньгах. С высоким, строгим пучком на голове и с безупречным макияжем на лице. Всё в ней говорило о хорошем вкусе — от туфель-лодочек до маленьких золотых серёжек. Эвелин как раз подумывала о том, не пора ли выбросить свой старый свитер, в котором она когда-то так любила обниматься с мужем по утрам. Теперь он растянулся и висел на ней мешком.
Отворив дверь, Филипп светился от счастья, словно это был не концертный менеджер, а самая желанная гостья в их доме.
— Кирочка! — воскликнул он.
Это имя повисло в прихожей неуместно и щекотливо.
Кира вошла, принеся за собой шлейф дорогих духов. Она обняла Эвелин быстрым, деловым движением, похлопала по спине.
— За каждой музыкальной звездой стоит не менее яркая звезда. Такая, как вы, — её палец, тонкий и уверенный, на секунду коснулся груди Эвелин, будто ставя невидимую печать. Заученная, но эффектная фраза из модной брошюры.
— Пройдёмте в мой кабинет, — предложил Филипп, явно томясь от ожидания.
— Ведите, — обрадовалась она, бросив оценивающий взгляд на Эвелин.
Филипп бережно взял Киру под локоть и повёл в свой кабинет. Какое подобострастие! Видимо, она была таким ценным сокровищем, что ей понадобился такой эскорт. На ходу он обернулся:
— Эвелин, дорогая, не могла бы ты… Чаю, — и добавил: — Кира, выпьете горячего или холодного? А я, как всегда, свой кипяток, — бросил он прежде, чем захлопнулась дверь.
Не «принесешь», не «пожалуйста», не «будь любезна». Вот так просто, как если бы он сказал: «На улице сегодня слякоть. Ах, да, и вытри пол».
Заваривая чай, Эвелин слушала их смех. Звонкий и веселый. Волна ревности накрыла её. Каждый звук сверху отзывался болью, будто кто-то методично ввинчивал шуруп прямо в сердце. «Чему они смеются? О чём говорят? Почему он говорит с ней так легко и свободно?» — эти вопросы бились в голове, подобно рою мошек, атакующих источник света. Самообладание рассыпалось. Пальцы судорожно сжали ручку чайника. Она хотела в порыве ярости швырнуть чайник об стену, чтобы этот звук нарушил их идиллию. Но вместо этого заставила себя поставить его на поднос, повторяя про себя: «Протокол поведения в ситуации № 1. Сохранить лицо. Не показывать слабость. Боль — это конфиденциальная информация, не подлежащая разглашению». На глаза Эвелин навернулись слёзы. Она быстро заморгала, прогоняя их. «Как посмела прийти? Или он пригласил? Почему не сказал мне?» Мысли кружились в голове, одна мрачнее другой. «Она играет с ним и со мной, а он позволяет».
Эвелин набрала воздуха в грудь, пытаясь взять себя в руки. Но это удавалось с трудом. Ведь именно сейчас её роль сводилась к тому, чтобы прислуживать и наблюдать, как другая занимает её законное место.
Когда Эвелин вошла с подносом, Филипп и Кира сидели за инструментом. Слишком близко. Они были увлечены новой мелодией и даже не заметили её присутствия. Эвелин простояла несколько секунд, ничего не слыша от гула в голове.
«Я знала, что любовь — это труд. Но разве он должен быть таким тяжёлым?!» У Эвелин потемнело в глазах. Филипп играл, изредка бросая восторженные взгляды на Киру. Пальцы порхали, локти как бы невзначай касались её плеча. Оставив холодный чай с лимоном и горячий чай с бергамотом, Эвелин тихо вышла.
«Ворвалась в нашу жизнь. Обнимала нас, словно мы старые друзья. Как можно быть такой открытой, такой живой? А Филипп? Почему он так циничен? Или это не цинизм, а просто... Он не думает обо мне?» — размышляла она, сидя на кухне, подперев ладонями лоб. В тот день Эвелин поняла, что никогда не сможет спокойно смотреть на них вместе.
К величайшему облегчению Эвелин, Кира ушла так же быстро, как и пришла. Собралась за считанные минуты. Проверила телефон, поправила причёску перед зеркалом в прихожей.
— Благодарю тебя за гостеприимство, Эвелин! — расплылась она в белозубой улыбке. — Мы обязательно должны чаще встречаться… Обсуждать будущее Филиппа. Оно такое яркое!
Эвелин стояла рядом с мужем, молчаливо кивая. Кира снова обняла. Тепло, почти по-дружески. На этот раз её парфюм был давящим и противным. Этот запах оставался на коже, на одежде, в воздухе.
Филипп проводил Киру до машины. Он светился, стоя у открытой дверцы, как будто ему только что подарили новую жизнь. Когда автомобиль скрылся за поворотом, Филипп вернулся домой. Вздохнул, сбросил куртку на спинку дивана, пошёл на кухню. Эвелин стояла у окна и смотрела вдаль.
— Ты знал, что она придёт?
Филипп замялся.
— Я просто… Не успел. Она позвонила, чтобы обсудить кое-какие вопросы.
— Обсудить, — повторила Эвелин. Голос её дрогнул. — Без меня?
— Ты что, ревнуешь? — он рассмеялся. В его смехе не было зла, лишь полное непонимание. — Милая, с каких пор?
— Нет, — соврала она. И соврала плохо. Ни одна из женщин, вившихся вокруг мужа ранее, не вызывала в ней таких чувств. Она была уверена, что Филипп предан ей.
Он подошёл ближе. Взял за плечи, поцеловал в лоб. Легко, как делал всегда, когда хотел успокоить.
— Дорогая, это всего лишь работа. Я никогда не променяю тебя на другую. Ни за что, — сказал он, уже собираясь умчаться в свои владения. К той мелодии, что уже звучала в его голове.
— Ты меня унизил…
— Перестань, любимая! Что снова не так? Ну, подумаешь приехала без приглашения… Такая мелочь! Разве ко мне мало гостей приезжало?
— Мелочь?!
Эвелин покраснела до ушей.
— Может быть. Но именно такие мелочи ранят больше всего. Особенно тогда, когда ты уже не уверена в своём месте рядом с любимым человеком!
— Ну, прости меня. Мне и в голову не пришло…
— Я не хочу её видеть в нашем доме!
Филипп искренне удивился.
— Почему? Не понял. Эвелин, она же нам нужна…
— Пожалуйста, сделай одолжение… Пусть эта женщина больше никогда не переступит наш порог!
— Но, Эвелин, я же работаю здесь! Сюда приходят многие. Так же, как и она. С чего вдруг ты так всполошилась?
— Я же сказала, что не желаю её видеть в нашем доме…
— Это уже перебор. Ты так не считаешь?
— Нет, — злобно ответила Эвелин. — Не перебор!
Увидев её непреклонность, Филипп решил отступить на время.
— Хорошо, понял. Больше не придёт, — нехотя согласился Филипп. — Придётся обсуждать будущие концерты где-то в другом месте. Ну, что? Закроем эту тему? Больше не будем ссориться? — спросил он, пытаясь обнять.
— Мне нужно время, — сказала она, не глядя на него.
— Хорошо, — согласился Филипп и исчез, хлопнув дверью кабинета.
В тот вечер она долго сидела одна. Включила старый диск, который они любили слушать вместе. Где-то далеко, за гранью сознания, она чувствовала, как между ними крадётся чужое присутствие. Не явное, не опасное на первый взгляд. Но она понимала, что если не найдёт сил противостоять этому, однажды проснётся и поймёт, что стала лишней. Лишней, в жизни человека, которого любит больше жизни. А он будет блистать и улыбаться.
Улыбаться…
Улыбаться…
Насмехаться…
***
Это слово заставило её повернуть голову к комоду и посмотреть на их улыбающиеся лица. За окном бушевала гроза. При вспышке молнии улыбки на фотографиях казались ей зловещими, оскаленными. Подскочив с кресла, Эвелин яростно смахнула их все разом на пол. Раскаты грома грохотали, заглушая треск разбитого стекла. Она облегчённо вздохнула, стоя над поверженными гримасами. Теперь они не могли смеяться над ней. Теперь она могла дышать.
Глава
VII
Утро после погрома было не просто недобрым. Оно было катастрофически ужасным. Эвелин проснулась с ощущением, будто тело наполнили свинцом, а веки обожгли паяльной лампой. Всю ночь она пролежала с полузакрытыми глазами, как живой труп, отданный на растерзание воспоминаниям о хрусте стекла под босыми ногами.
Эвелин медленно сползла с кровати, кое-как накинула на плечи халат и поплелась на террасу. Стоило двери открыться, как лицо тут же обдало потоком свежего прохладного воздуха. Солнце светило ярко и щипало воспалённые бессонницей глаза. Гулявшие вдоль берега жители казались беззаботными и счастливыми. «Почему время не остановилось, если Филиппа уже нет в этом мире?» — недоумевала она. Её мир рухнул десять дней назад, а жизнь продолжалась с безжалостным равнодушием! Волны по-прежнему катились к берегу. Одна за другой, без начала и конца. Океан дышал ровно и мощно. Эвелин тоже дышала, но её дыхание стало слишком частым и слабым. По пляжу ходили люди, бегали дети и собаки, оставляя на прибрежной полосе следы разной длины и формы — большие и маленькие, длинные и короткие, округлые и вытянутые, с отпечатками подушечек собачьих лап. «Наша жизнь — всё равно, что след на песке, — подумала она. — Сначала он ясный и чёткий, такой настоящий. Но вот накатывает прилив, и не остаётся ничего. Лишь мокрый песок, который скоро высохнет. И никто уже не вспомнит, что здесь кто-то был». Эвелин вздохнула. Ветер играл растрёпанными волосами. Луч солнца ласково касался щеки, но его тепла было недостаточно, чтобы прогнать ледяную пустоту внутри. Бесполезные попытки согреть замёрзшего тонкой простынёй.
