Сандра Форд Цена греха

Глава 4

Шон Маккарти

Судьба не спрашивает, готов ли ты к уготованной встрече. Она без предупреждений приводит нужного человека в самый неожиданный момент.

***

— Ты знаешь, кто мой отец?! — рявкает Гарри.

В его глазах вспыхивает холодный блеск власти. Той власти, которую даёт имя.

Малек закатывает рукава рубашки, обнажая бледные предплечья. На его лице расползается злорадная улыбка.

Арин позади меня не двигается.

— Мне плевать, кто твой отец, — отчеканиваю я.

Нервы звенят на пределе, как натянутые струны, готовые лопнуть в любую секунду. Я чувствую этот звон в кончиках пальцев, в висках, в груди.

Гарри смотрит на меня, не моргая. Он медленно наклоняет голову. Кидает короткий взгляд за мою спину — туда, где стоит Келли.

— Крошка, — скалится он. — Я собираюсь бороться за твой язычок. Но тебе явно придётся отработать вдвойне.

Что-то внутри взрывается. Я перестаю думать, и бросаюсь вперёд. Хватаю его за кофту на груди, ткань сжимается в пальцах до хруста. Резко дёргаю на себя. Секунда — и я впечатываю Гарри спиной в шкафчики напротив. Дверцы звенят от удара, отдаваясь эхом по пустому коридору. Воздух выбивается из его лёгких. Дыхание парня сбивается. Он цепляется пальцами до белых суставов за мою руку. Но я не отпускаю.

— Отпустил меня быстро! — цедит он сквозь сжатые зубы, и его зрачки расширяются.

Малек не ожидал такого поворота. Его уверенность даёт трещину. Он дёргается, пытаясь освободиться.

Гарри из тех, кто привык, что все по его. Стоит лишь назвать имя отца или включить обаяние. Но я — не все.

Внутри меня всё ещё кипит. Кровь стучит в висках тяжёлым, ритмичным молотом. Я хочу размазать его прямо здесь и сейчас. Показать границы, которые он не способен понять через слова. С такими, как он, говорят только кулаками.

Так же, как с теми, кто был со мной в камере.

В сознании мелькает тень воспоминаний. Четыре серых стены. И те, кто смотрел на меня так же, как сейчас смотрит Гарри. Я отгоняю эти мысли и сжимаю ткань его кофты крепче.

Не прошло и недели, а я уже на грани вляпаться по уши. Я должен взять себя в руки.

Два дня назад.

Я сижу на стуле перед директором.

— А ты изменился, Шон.

Сквозь каждое слово мисс Харрис сочится та самая мудрость, которая бывает у людей, видевших твои ошибки и не отвернувшихся. Она знает меня с первого класса. Она знает всё. И может предположить, что будет дальше.

— По крайней мере внешне. — Продолжает, чуть наклонив голову. — Но мне интересно, каким ты стал внутри. В поведении. В поступках. Сможешь ли ты…

Я подаюсь вперёд, облокачиваюсь локтями на стол. Старательно держу лицо, хотя внутри всё сжимается в тугую пружину, готовую выстрелить в любую секунду.

— Мне нужно закончить школу и двигаться дальше, мисс Харрис. — Отвечаю уверенно. Сжимаю челюсть до скрежета, чтобы не добавить лишнего и не разрушить всё одним неосторожным словом.

Она вдруг улыбается. В её взгляде мерцает что-то тёплое. Она всё ещё видит во мне обычного школьника. Того, кем я себя больше не считаю, но кем когда-то был.

— Шон. Я дам тебе шанс. — Её тон наполнен заботой, почти болезненной.

Она верит мне. И это страшнее любых угроз.

— Я хорошо к тебе отношусь, ты знаешь. Но… если произойдёт что-то из ряда вон выходящее, то не смогу защитить тебя перед теми, кто стоит выше. В нашей школе серьёзно относятся к прошлому учеников. К тому, кем они были вчера. И кем могут стать завтра.

Я слушаю. Каждое слово отдаётся где-то глубоко в груди и пульсирует в такт сердцебиению. Загорается тонкая искра, которую я не имею права погасить. Ни при каких обстоятельствах. Ещё один год в Ратморе, и я уеду навсегда. Туда, где никто не знает моего имени. Где прошлое не тянется за мной, будто я на цепи.

Мисс Харрис ставит штамп на документе и протягивает бумагу.

— Удачи, Шон. Я доверяю тебе.

Пауза. В её глазах — тихий вызов.

— Покажи всем, кто ты на самом деле.

В этих словах — всё. И то, что согревает. И то, что давит. И вера, которой я, кажется, не заслуживаю, но которую отчаянно хочу оправдать.

Я беру документы, и прячу во внутренний карман рюкзака. Последний шанс пульсирует,, как второе сердце, напоминая: «Всё можно изменить. Если не сделать ту же ошибку снова».

Я грубо отпускаю придурка. Пальцы разжимаются сами, хотя каждая клетка требует сжать их снова. Ярость спадает так же внезапно, как накрыла, оставляя мутный осадок.

— Ещё раз тронешь Арин против ее воли, — говорю тихо. Так, чтобы слышно было только ему. — И я покажу тебе, что такое отсутствие папочкиной помощи.

Гарри хватается за плечо и морщится. Но через секунду на лице — опять эта дурацкая ухмылка. Он поправляет воротник и смотрит на меня, как в случае, если бы я сказал что-то смешное.

— Ты правда думаешь, что меня можно напугать?

— Научись слышать и слушать. Мой тебе совет. — Я хмурюсь предупреждая.

Если он скажет ещё хоть слово, меня придётся оттаскивать от него силой. С усилием делаю два шага назад. Разжимаю кулаки, возвращаясь к Арин. Она стоит как вкопанная, не моргая. Учебники валяются на полу. Я наклоняюсь и собираю их, складывая в её сумку. Закрываю шкафчик с глухим стуком. Ставлю точку в том, что здесь произошло.

Не глядя, беру её за руку и тяну к выходу. Арин послушно сжимает мою ладонь в ответ. Едва успевает перебирать ногами, но не сопротивляется. Её шаги — дробный стук за моей спиной, ведущий счёт, и моя злость окончательно спадает.

Мы выходим на улицу. Холодный воздух бьёт в лицо, обжигая лёгкие и выдувая из головы остатки тумана. Только сейчас замечаю, что Арин держится за меня второй рукой. Вцепляется в предплечье так сильно, что кожа белеет на костяшках.

— Шон! Подожди! — выдыхает с надрывом. — Я больше не могу! Стой! Да стой же ты! — Последние слова срываются на крик.

Я резко останавливаюсь и отпускаю её руку.

Арин наклоняется, упираясь ладонями в колени, и делает глубокий вдох. Пытается отдышаться. Я слышу, как дрожит её рваное дыхание. Словно она не воздух глотает, а осколки.

— Спасибо, что помог, — шепчет она, не поднимая головы. — Честно говоря, первый раз в такой ситуации... — Пауза. И в её голосе проскальзывает нервная усмешка. — Но было весело.

Я узнаю этот приём. Она оборачивает одно в другое, прячет испуг за кривой улыбкой.

— Весело?! — Теперь срываюсь я. — Он тебя чуть не…

— Спасибо, Шон. — Она перебивает, не давая озвучить то, что не хочет слышать вслух.

Арин поднимает голову, и я встречаю её светло-серые глаза. Туманные, как предрассветная дымка над полем. В них большее, чем просто благодарность. То, от чего становится тихо. Шум в голове затихает.

— Пожалуйста, — отвечаю я.

— Не могу понять, — говорит она с дразнящей ноткой и наклоняет голову набок, разглядывая меня. — Ты ворчун, как у реки? Вспыльчивый, как вчера со столбом? Агрессор, как с Гарри? Или герой, как сейчас?

Я молча кидаю ей её сумку. Она ловит на лету, не моргнув.

— Всё сразу, — отвечаю я, возвращая на лицо ту самую свою маску безразличия. — Идём. Я отвезу тебя домой.

— Отвезёшь?

Арин замирает, как если бы я предложил ей полететь на Луну, а не просто подбросить до дома.

— Ну да. Не идти же мне пешком с тобой, чтобы потом возвращаться за машиной.

Она хмурится, прокручивая мои слова в голове. Взвешивает, анализирует, ищет подвох?

— Меня не обязательно провожать, — наконец говорит осторожно.

— После того, что было в коридоре, думаю, будет правильным, если я тебя провожу.

Арин громко выдыхает в поражении, и разворачивается обратно к дверям школы. Я делаю несколько быстрых шагов вперёд, обгоняю её и встаю прямо на пути.

— Без вариантов, Келли, — говорю я. — Ты собралась вернуться туда, где Малек всё ещё бродит?

Арин смотрит на меня с лёгкой улыбкой, в которой сквозит растерянностью. Она переступает с ноги на ногу.

— Ну, мне ведь нужно где-то переодеться. В таком виде у меня дома появляться плохая идея. Мой отец очень… как бы это сказать. — Она заправляет прядь волос за ухо. — Придирчивый к моим образам.

Арин готова вернуться туда, где этот ублюдок может всё ещё ходить по коридорам, только чтобы переодеться? У неё вообще есть инстинкт самосохранения?

— Значит, придётся идти с тобой, — говорю я так, чтобы не оставить ей места для споров.

— Маккарти, я переоденусь так быстро, что ты не успеешь и глазом моргнуть.

Келли подмигивает с озорством, и выбивает меня из колеи этим лёгким жестом. Уверенно шагает обратно в школу, а я плетусь следом. Обращаю внимание на её гордую походку. Она делает вид, что то, что произошло пять минут назад, всего лишь недоразумение.

На входе мы сталкиваемся с Гарри. Он стоит, прислонившись нагло плечом к дверному косяку. Бросает нам борзую улыбку.

— Мы с тобой ещё не закончили, крошка Арин, — говорит он, проходя мимо неё вплотную, задевая руку.

Я готов врезать ему, не думая о последствиях. Но вместо этого иду за Арин в сторону уборной.

Прислонившись спиной к стене, жду ее. Плитка пробивает холодом через ткань футболки. Это помогает не думать о том, что я хочу сделать с этим Малеком.

Как можно вообще вести себя так с девушкой и считать это нормальным? Я не ангел, но никогда бы не позволил себе подобного.

От одной только мысли, что он после всего безнаказанно ушел заполняет голову гулом. Я считаю про себя секунды. Только чтобы не думать о том, что могло быть, если бы я не вмешался.

Не проходит и пяти минут, как дверь открывается и Арин выходит.

Длинное платье, смиренная улыбка. Почти святая. Она так легко входит в эту роль, что я теряюсь. Но я вижу чётко огонь в её глаза. Внутри неё — буря. Келли далеко не та покладистая девочка, которая прощает всем грехи и смиренно выполняет церковный устав. Это маска и она трещит по швам. Я слышу этот треск.

Мы выходим на парковку и подходим к моему старому пикапу. Открываю дверь, кидаю рюкзак на пассажирское сиденье.

— Шон, Гарри ушёл. Я всё-таки сама пойду домой.

В каждом её слове слышится недоговорённость.

— Гарри придурок.

Арин нервно усмехается. В улыбке — смесь того, что греет, и того, что царапает. Борьба между «спасибо, что спас» и «я сама справлюсь».

— Почему ты так вдруг за меня печёшься? Помог в моменте, но это не значит…

— Потому что я не уверен, что Малек так легко от тебя отстанет. — Резко перебиваю её. — Уж точно не сегодня. Может, он поймает тебя за углом. Никто не знает, что у таких в голове на самом деле.

Она замолкает и смотрит куда-то вперёд. Я вижу, как она сомневается, борется сама с собой. Это написано на её лице мелким почерком, который читается только с близкого расстояния.

— Ладно. — Говорит она в итоге.

Забирается на пассажирское сиденье, и я захлопываю дверь за ней. Сам же сажусь за руль и поворачиваю ключ зажигания. Пикап с низким урчанием оживает.

Мы выезжаем со школьной парковки. Молча сворачиваем в сторону её дома.

— Останови меня у пекарни после второго перекрёстка, — вдруг говорит она, и сжимает край платья пальцами.

— Я могу подождать, если тебе что-то нужно купить.

— Нет. — В её голосе появляется твёрдость. — Мой отец будет в бешенстве, если увидит, что меня подвёз парень.

Я усмехаюсь, не сводя глаз с дороги. Уверен, что дело в том, откуда я вернулся. И сейчас Арин выдумает уместную причину, в которую я заранее знаю, что не поверю.

— Просто… — Она делает паузу, подбирая слова. Ищет те, что не обожгут. — Когда твой отец священник, трудно идти против ограничений. У меня могут быть проблемы.

Я сжимаю губы.

Ещё одна деталь в мозаике, которая складывается в портрет Арин Келли. Дочь священника. Конечно. Как я мог не придать этому значения.

Поворачиваюсь к ней и замечаю, что её взгляд скользит по мне изучающе. Ловлю ее на этом и Арин отворачивается на дорогу вперед.

— В школе тебя не очень любят. У тебя есть друзья вообще? — Спрашиваю я.

— Я общаюсь только с волонтёром из приюта Дариной. Помогаю там по выходным и иногда в будни.

Пауза. Её любопытство всё-таки берёт верх и просачивается наружу мыслью. И Келли озвучивает ее.

— Странно, что наши одноклассники узко мыслят. Обычно такие, как ты: высокие, воспитанные, красивые — пользуются успехом в школе. Девчонки за такими в очередь встают.

Я позволяю себе лёгкую улыбку. Откидываю голову на подголовник, не отрывая внимания от дороги.

— Такое ощущение, что ты не в курсе, кем я был год назад, — говорю я. — Кражи, драки, угоны. Жил одним днём. Не поверю, что ты не знаешь подробности. Весь Ратмор об этом знает.

Арин молчит. Я жду привычное осуждение. Но она пропускает мои слова мимо ушей.

— А сейчас? — спрашивает она.

Просто, как если бы моя биография стала лишь списком товаров на кассе, который можно пробить и забыть.

— Сейчас я работаю на стройке и учусь в школе. Планирую поступать в университет.

— Ясно, — коротко отвечает она.

Я смотрю на неё в упор. Встречаю её взгляд. В нём нет ничего из того, что я ожидал. Просто принятие.

— И всё? — вырывается у меня.

— Главное какой ты сейчас.

— А может, я не изменился, — говорю я, позволяя себе чуть заметную ухмылку. Проверяющую её слова.

— Но я ведь этого ещё не знаю, — парирует она с ощутимым вызовом.

Слова повисают между нами. К сожалению или к счастью, мы приезжаем. Я паркуюсь около пекарни, как Арин и просила.

— Ещё? — переспрашиваю я, не давая ей так просто уйти.

Арин не отвечает сразу. Вместо этого открывает дверь и выходит. Наклоняется, заглядывая в салон.

— Не забывай, нам за одной партой сидеть. — Подмигивает. — Мне пора. Спасибо, что помог сегодня, Маккарти.

Келли захлопывает дверь и идёт мимо пекарни в сторону своего дома.

Я смотрю ей вслед и не могу вспомнить, когда в последний раз мне было так легко говорить с человеком. Словно мы знакомы уже сто лет, и я не тот парень, от которого все отворачиваются.

За последние пару лет я даже забыл, как это — просто так, по-человечески. Босиком по душам. Без масок. Без защиты. Без вечного ожидания удара в спину.

Я выезжаю в сторону дома родителей. За окном проплывают знакомые улицы, покосившийся забор соседей. Всё знакомое до тошноты, когда хочется закрыть глаза и открыть их уже в другом городе. Останавливаю машину. Красный кирпич, тёмная крыша, белые окна. Выхожу из пикапа. Хлопаю дверцей, и звук разносится по пустой улице. Иду по территории и замечаю огород — земля невспаханная. Раньше отец следил за этим, и каждые выходные проводил с лопатой и тяпкой. Но, видимо, махнул рукой окончательно. А маме здоровье уже не позволяет.

Я поздний ребёнок. Она родила меня в сорок один. Отец младше неё на десять лет. Разница, которая всегда чувствовалась в их отношениях, но никогда не обсуждалась вслух. Я вырос в любви, которая проявлялась в мелочах, а не в словах. В том, как она поправляла мне воротник перед школой. В том, как он молча чинил мой велосипед, не сказав ни слова.

Деревянная дверь поддаётся с привычным скрипом. Дом встречает меня старой мебелью и ароматом выпечки.

Я сразу направляюсь на кухню. Прохожу по коридору, касаясь пальцами стены. Я провожу по ним подушечками, и мне кажется, что я слышу эхо собственных шагов из того беззаботного прошлого.

Мама стоит у раковины, моет посуду. Шум воды заглушает мои шаги.

Я облокачиваюсь на дверной проём и смотрю на неё. Седые волосы собраны в аккуратный пучок. Всё тот же фартук в мелкий цветочек, выцветший после сотен стирок. Она стоит в профиль, и в этом свете кухни кажется маленькой и хрупкой. Но даже за домашними делами её глаза полны чем-то тяжёлым. Она всегда умела прятать это за суетой.

— Мам, — тихо зову её.

Она резко оборачивается. Тарелка с грохотом падает в раковину. Мама хватается за сердце, и на мгновение мне кажется, что я снова тот мальчишка, который врывался в этот дом с разбитыми коленками, не думая о том, как она будет волноваться.

— Шони? — Голос срывается и по щекам катятся слёзы. — Сыночек…

Мама бросается ко мне, и я крепко обнимаю её. Она дрожит в моих руках, плечи ходят ходуном. Плачет навзрыд, утыкаясь мне в грудь, а я нежно глажу её седые волосы.

Они пахнут давно забытым счастьем, от чего сжимается сердце в тугой узел.

— Тише, мам, — говорю я. — Я здесь. Я вернулся.

Но слова звучат глухо. Горло сдавил ком, и чувствую, как глаза начинают гореть.

— Я молилась каждый день за тебя, — шепчет она, вытирая слёзы кружевным платком дрожащей рукой. — Слава Богу, что всё закончилось.

— Всё в прошлом, мам. — Я целую её в макушку. — Я очень скучал по твоему чаю из чёрной смородины.