Сабина Янина Егор

Глава 3. Егорка принимает решение

У мальчика на глазах появились злые слёзы, но он изо всех сил старался сдержать их.

— Шофёр! Поезжай уже! Что стоишь? У меня назначено время, — вдруг почти крикнул он.

Михаил удивлённо глянул на него, пожал плечами:

— Не беспокойтесь, Егор Иванович, не опоздаем, — в голосе его послышалась сдерживаемая насмешка, но мальчик её не заметил.

Он гордо кивнул и отвернулся к окну, незаметно смахивая с ресницы слезу. Так всю дорогу и промолчали: Егорка не отрывал глаз от окна, Михаил — от дороги, а Афанасий Гаврилович спал, чуть покачиваясь на поворотах и иногда всхрапывая.

Приехали быстро. Не прошло и пятнадцати минут. Михаил остановил машину.

— Приехали, — сказал он.

— Уже? — завертел головой гувернёр и, кряхтя, вылез из машины.

Михаил глянул на Егора. Тот сидел, нахмурившись, и исподлобья глядел в окно. Михаил улыбнулся и вышел из машины. Подошёл к дверце со стороны мальчика и открыл её.

— Пожалуйте.

Егор кивком, как это обычно делала мама, поблагодарил его и вышел.

— Афанасий Гаврилович, садитесь в машину. Я пойду один, — заявил Егор.

— Как так один? В вашем возрасте нельзя одному никуда ходить, — заволновался старичок. — Не выдумывайте, пожалуйста, Егор Иванович! — и взял Егора за руку.

Кровь бросилась Егору в лицо. Он вырвал руку и чуть ли не затопал ногами:

— Не сметь! Я вам приказываю оставаться в машине! Я один! Я… Я не трус! Я сам!

Афанасий Гаврилович даже присел от неожиданности.

— Но как же! Ваша маменька строго-настрого…

— А я говорю, я сам! Так и доложите маменьке. Вам понятно?

— Хорошо, хорошо, Егор Иванович! — робко замахал он руками. — Как вам будет угодно.

— Да! Мне угодно! — мальчика колотила крупная дрожь.

Михаил молча достал из машины бутылку воды, открыл её и дал Егору.

— Попей. Куда ты такой пойдёшь?

— Не сметь мне тыкать! — взвился Егор, и ему вдруг стало плохо. Он побледнел и стал оседать.

Михаил подхватил его, быстро открыл дверцу и усадил мальчика.

— Ничего, ничего! Сегодня день такой нервный. Да и жарко. Попейте водички, посидите чуток, и полегчает.

Егор взял бутылочку и отпил из неё, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Постепенно бледность с его лица исчезла. Он допил воду.

— Спасибо, Михаил. Ты меня прости, что я…

Мальчику было стыдно смотреть в глаза Михаилу и Афанасию Гавриловичу.

— Афанасий Гаврилович, если хотите, то можем пойти вместе, — тихо сказал Егор, глядя в землю.

— Что вы! — обрадовался гувернёр тому, что видит своего привычного подопечного. — Вы правы, Егор Иванович, вы уже взрослый и самостоятельный человек. Я вас тут подожду. С Михаилом.

Егор кивнул и пошёл в парикмахерскую.

***

Знакомая парикмахер Виктория, у которой стриглась вся семья Бывших уже несколько лет, увидев его, помахала рукой и заулыбалась.

— С днём рождения, Егор! — сказала она, ловко заматывая вокруг него белоснежную простыню.

— Спасибо, — тихо ответил мальчик.

— Вы что такой грустный? День-то какой!

— Да нет. Я так.

Она придирчиво осмотрела его голову со всех сторон.

— Вы как хотите стричься? Маменька ваша просила оставить волосы подлиннее… Как обычно стрижём?

Он хотел было уже согласиться, но вдруг подумал: «А почему подлиннее? Он что, девчонка? Может, ему ещё косички заплести?», — и почувствовал, как раздражение начинает подниматься в груди.

— Я думаю… В общем, мне покороче, пожалуйста. Не люблю, когда длинные волосы. Сделайте как можно короче!

— Да? — удивилась она. — Ну, хорошо, — и задумчиво посмотрела на мальчика. — Только я маме скажу?

— Причём тут мама? День рождения у меня. Я вас прошу!

— Ладно, — засмеялась Виктория. — Сделаю полубокс.

— Полубокс? Как это?

— Очень строго и модно получится: на затылке и по бокам очень коротко, а на макушке чуть подлиннее, но тоже коротко.

— Хорошо, — кивнул мальчик.

***

Через час он вышел, аккуратно подстриженный и готовый, как выразилась мастер причёсок, к приёму гостей. Егор чуть ёжился: после длинных волос ему было прохладно. Михаил от удивления даже замер. Мальчик покосился на гувернёра, но тот, казалось, ничего не заметил. Только облегчённо вздохнул, когда мальчик плюхнулся рядом с ним.

И они отправились домой. Егор всю дорогу ловил на себе удивлённый взгляд Михаила. Наконец, не выдержал и спросил:

— Тебе как? Нравится?

Михаил ответил не сразу. Задумчиво пару раз ещё глянул на мальчика и сказал:

— Так-то оно красиво, стильно. Но непривычно. И что маменька ваша скажет?

— А что маменька? Голова моя, а не маменькина.

— Так-то оно так…

Егор отвернулся к окну. Ему вдруг стало неловко. Он вспомнил, как мама защищала его от отца, как нежно обнимала его. Кто его действительно любит, так это мама. А он… А что он? Имеет же он право сам решать, как стричься!

За окном мелькали луговые цветы.

— Останови, пожалуйста, Михаил, — вдруг попросил мальчик.

— Прям тут? — удивился шофёр.

— Прям тут, — кивнул Егор.

Михаил плавно подвёл машину к обочине и встал.

— Я сейчас!

Егор выскочил из машины и быстро-быстро стал рвать васильки, фиолетовой полянкой рассыпанные вдоль дороги. Набрав букетик, мальчик забрался в машину.

— Маме, — ответил он на удивлённый взгляд Михаила. — Она их любит…

Когда они подъезжали к воротам, у Михаила зазвонил телефон.

— Да, Анфиса Павловна! — включил он громкую связь, чтобы не занимать руки.

— Михаил, вы где? Что-то вас долго нет.

Михаил бросил взгляд в зеркало на Егорку, тот ссутулился и прижал букетик к себе.

— Всё в порядке. Егорка постригся. Мы у ворот уже. Скоро будем.

— Очень хорошо! Дай ему телефон.

Михаил, одной рукой придерживая руль, другой передал мобильный Егору. Тот глубоко вздохнул, чтобы успокоить отчаянно колотившееся сердце, потянулся к телефону и услышал, как Михаил буркнул себе под нос:

— Чует кошка, чьё мясо съела.

— Да, мама! — пискнул в трубку Егор.

— Что с тобой? — всполошилась Анфиса Павловна. — Ты не заболел? Как себя чувствуешь?

Михаил закашлялся, чтобы скрыть смешок. Егор сердито глянул на него, прокашлялся и уже обычным голосом сказал:

— Не, ма. Здоров. Устал только немножко.

— Я понимаю, милый, ты уж потерпи. Сегодня день такой.

— Да ладно...

— Как тебя подстригли? Тебе понравилось?

Егор покосился на Афанасия Гавриловича и на Михаила. Гаврилыч, как обычно, дремал, кивая головой в такт хода машины, а Михаил вдруг улыбнулся и поднял большой палец. Мальчик улыбнулся в ответ и уже смелее ответил:

— Мне очень понравилось, ма. Надеюсь, и вам с папой понравится.

Анфиса Павловна несколько секунд молчала, а потом спросила:

— Что значит «надеюсь», сын? Ты разве постригся не как обычно?

— Не, ма, — заспешил объяснить Егорка, — я подумал, что теперь взрослый и гости будут, надо что-то современное для мальчиков моего положения.

Михаил, не сдержавшись, прыснул в кулак. Егор сердито вытаращил на него глаза, и тот скорчил извиняющуюся физиономию, на секунду приподняв ладони от руля.

— Что это значит, сын? — строго спросила мама. — Я же велела Виктории… Разве она тебе не сказала?

— Прости, ма! — зачастил Егор, оправдываясь. — Виктория не виновата. Она говорила, как ты хочешь. Я сам настоял.

— Но почему?! Тебе замечательно идёт твоя обычная причёска. Зачем какие-то эксперименты, и ещё перед приёмом!

— Ну как… Ты же сама знаешь, папе не нравятся длинные волосы. Да и мне не очень. Я, правда, как девчонка! Мне и так после того не охота ему на глаза попадаться…

— Замечательно! Просто замечательно! И, скажи на милость, как же тебя подстригли? — металлическим голосом спросила мама.

— Я забыл, — ответил Егор и тут же услышал шёпот Михаила: — Полубокс.

— Вот! Вспомнил! Полубокс!

— Как?! — ахнула Анфиса Павловна. — Полубокс?! Это с голым затылком и боками?!

— Почему с голым? — Егор покрутил головой, осматривая себя в водительское зеркало. — Не, ма, тут волос полно, чесслово!

В это время машина вырулила из аллеи и, обогнув клумбу, остановилась у лестницы. И Егор увидел, как на верхней ступеньке расхаживает отец. Сердце мальчика сжалось, и он прижал трубку к себе, совсем забыв про разговор с матерью.

***

— Приехали! — сказал Михаил и вышел из машины, видя, что Афанасий Гаврилович продолжает мирно спать, а мальчик и не собирается выходить.

Хлопнула дверца, и гувернёр вздрогнул:

— Уже? Быстро добрались.

Михаил помог выбраться старичку, а потом открыл дверцу Егорке.

— Что сидишь? Отец заждался. Беспокоится. Иди уже. Не съест он тебя, отец всё же.

Егор нехотя вылез из машины.

— Букетик забыл! — окликнул его шофёр.

Мальчик вернулся и взял с сиденья васильки.

А отец уже разговаривал с гувернёром:

— Спасибо, Афанасий Гаврилович, что съездили с моим оболтусом. Отдыхайте!

— Что вы, Иван Дмитриевич, какие заботы! Это моя обязанность.

Отец кивнул, и старичок пошёл по лестнице в дом, а отец смотрел, как тот тяжело поднимается по ступеням. И подумал, что надо бы молодого гувернёра. А этого куда? Прижился старик, и прогнать рука не поднимется. Столько лет. Ладно. Пусть доживает свой век с Егоркой, а парень учится уважать старость. Ещё неизвестно, какими мы с женой будем в его возрасте. А учителей можно и ещё пригласить. Иван Дмитриевич вздохнул и обернулся к машине.

Увидел рядом сына и остолбенел:

— Оба-на! — от неожиданности сказал отец и машинально провёл рукой по своей голове, где, не мудрствуя лукаво, царила классика: чуть удлинённая макушка с плавным переходом к ней от более коротких висков и затылка. — Я тебя даже не узнал сначала. Ну-ка покрутись!

Егор неловко повернулся.

Отец внимательно осмотрел его причёску. Вместо чёлки, уложенной назад и переходящей в длинные пряди на макушке, которые так любила жена укладывать по утрам, шутливо называя сына «наша маленькая Помпадур» (утверждая, что это лучший на сегодня образ ухоженного ребёнка из состоятельной семьи, чем вызывала едва сдерживаемое раздражение мужа), сейчас виски и у шеи волосы были выбриты почти до кожи, а по мере подъёма к макушке длина их, хотя постепенно и увеличивалась, но оставляла ощущение, что на затылке и по бокам головы не волосы, а «дымка», лишь на макушке осталась густая шевелюра.

Егор потупился. Телефон у него забрал Михаил, а букетик он спрятал за спину.

Отец удивлённо хмыкнул:

— А что, сын? Мне нравится! И укладка не нужна, — он взъерошил его волосы на макушке, — современно и аккуратно. Хоть в футбол гонять, хоть в гости идти. Неужели мама разрешила?

Егор мотнул головой:

— Не, я сам попросил.

— Ну молодца! — одобрительно покрутил головой отец. — Не ожидал. Только что мы маме скажем? — он задумчиво почесал переносицу носа.

— Вот вы где!

Услышали они голос и обернулись к лестнице. По ступенькам легко сбегала Анфиса Павловна. Егорка машинально спрятался за спину отца.

— Покажись, покажись! — велела она, отодвигая улыбающегося мужа, и ахнула.

— Матерь Божья! Это что ж с тобой такое сотворили?! Где твои волосы?

— А что, Фиса, очень даже ничего. Аккуратно и стильно. Как ты любишь.

— Как я люблю?! Ну знаете! — она от возмущения задохнулась, не находя слов, набрала побольше воздуха в грудь, чтобы высказать им всё, что она о них думает.

И тут Егорка шагнул вперёд и с замиранием сердца (вдруг не понравится?) протянул ей букетик васильков.

— Мамуль, любимая! Поздравляю тебя с рождением меня! — сказал он. — Вот! Мы с Михаилом по дороге сорвали. Для тебя. Ты говорила, что любишь васильки…

Анфиса Павловна замерла. И вдруг побледнела и как-то беспомощно взглянула на мужа, словно хотела сказать: «А ты забыл! Всё забыл!».

Иван Дмитриевич покраснел и виновато крякнул. Поцеловал жену в лоб и, чуть ссутулившись, пошёл наверх.

— Ладно, — сказал он, не оборачиваясь, — через три часа гости начнут собираться…

Анфиса Павловна взяла из рук сына букетик и прижала его к лицу.

— Спасибо, сын. Порадовал, — и, со вздохом взъерошив Егорке волосы на макушке, попеняла: — А всё-таки ты меня очень расстроил своим своеволием.

— Ма…

— Ладно. Что уж теперь…

Её прервал громкий стук молотков. Они обернулись, и Егор увидел, что на большой площадке перед домом, там, где она примыкала к парку, рабочие в синих комбинезонах спешно возводили деревянный помост.

— Это зачем?

Она погладила сына по голове и непроизвольно вздохнула от необычного ощущения непривычно коротких волос:

— Скоро твой праздник. Папа пригласил рабочих, чтобы сделали сцену для ведущего и выступлений. Из области будет фокусник, клоуны и аниматоры. А ещё мы позвали наших «Весёлых ребят». Перед домом поставим столики для ребятишек работников фабрики. Их папа позвал на твой праздник. Все очень любят папу и в такой день захотят прийти тебя поздравить. Ты же не против?

— Неа. Не против, — но удивлённо-недовольно глянул на мать: — Я что, с ними тут сидеть буду? Я и не знаю никого… А с вами нельзя?

— Сидеть не обязательно, но тебе, как виновнику торжества, надо будет обязательно встретить ребят и поблагодарить, что они пришли тебя поздравить. Как же иначе? Кстати! У тебя есть телефон, и ты сможешь его опробовать, устроить фотосессию! Это было бы очень интересно.

Глаза Егорки загорелись: вот где можно похвастаться подарком, точно ни у кого из фабричных такого нет! Но тут же в них закралось сомнение, и он беспомощно глянул на мать:

— Да… было бы классно, но я ещё не умею фотографировать.

— Ерунда! — Анфиса Павловна махнула рукой. — Папа пригласил аниматорами Терентия с помощниками. Они тебе помогут. Не переживай!

— Терентия! — подпрыгнул от радости Егорка. — Нашу знаменитость? Он ещё ведёт программу «Рисуем с Терентием»?

Анфиса Павловна кивнула.

— Терентий круче, чем центральная «Давайте рисовать!». Класс!

— И скажу по секрету, — она наклонилась к нему и зашептала, — они обещали всем желающим разукрасить лица. Тебе будет что пофотографировать.

— Здорово! — захлопал в ладоши Егорка.

Анфиса Павловна посмотрела на часы:

— Сейчас четыре часа. Начало детского праздника в шесть. Тебе обязательно надо отдохнуть. Ты кушать хочешь?

— Неа.

— Тогда иди в мою спальню. Там окна на другую сторону, будет поспокойнее. Умойся и отдохни. Я попрошу Глашу, чтобы принесла тебе молоко с печеньем. Тебе надо немного поспать.

— Ма, неохота мне спать. Я бы тут поглядел.

— Нет, — категорически заявила она. — Весь вечер на ногах будешь! Иди ко мне и отдыхай. Я тебя позову, когда нужно. А до этого запрещаю выходить из моей комнаты, — строго сказала она и улыбнулась краешками губ, слегка дёрнув сына за ухо. — Понял, неслух?

— Ой! Понял! Понял! — схватившись за ухо, засмеялся Егорка, вырвался и убежал вверх по лестнице.

***

К шести часам вечера всё было готово. Егорка как увидел, так и ахнул.

Площадка перед домом преобразилась. Вокруг цветущей клумбы были расставлены столики и так, чтобы от каждого хорошо была видна деревянная сцена, временно возведённая у самого парка, слева от аллеи–въезда к дому.

В конце аллеи, словно с неба спустилась гирлянда-штора, на которой из пока не зажжённых лампочек было составлено: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!».

С другой стороны от въезда на площади высились две танцующие фигурки: большая — медведь, и рядом с ним маленькая — Маша.

А по краю площадки, граничащей с парком, и по аллее, ведущей к воротам, через равные промежутки деревья «оделись» в светодиодные сетки, как в переплетённые стеклянные одежды.

В самом центре, прямо над клумбой, метрах в трёх в вышине, гирлянда сплела слова: «НАМ 10 ЛЕТ!», и от них разбегалась цветными шарами над столиками к деревьям парка и к дому, обрамляя большой балкон в красивую раму.

Егорка в тёмно-зелёном костюме, который так любила мама, стоял рядом с нею у ступеней парадной лестницы, ведущей в дом. Сама она, в летнем сарафане и в белой накидке, придававшей ей праздничный и в то же время уютный, почти домашний вид, поправляла свои прекрасные каштановые волосы, что выдавало её волнение.

Наконец мамин телефон зазвонил:

— Едут! Анфиса Павловна! Первые гости. Встречайте.

Анфиса Павловна обняла сына и шепнула ему на ухо:

— Будь молодцом! Не подведи нас.

Её волнение передалось Егорке. Он кивнул, взял её за руку и крепко сжал.