С. Бонд Отголоски распада

Часть 5 "Грех человеческий"

С точки зрения Кассиана

Дорога до столицы человеческого царства заняла почти две седмицы. Бертран, надо отдать ему должное, после подземелий не ныл ни разу — кажется, открытые просторы на какоето время вылечили его от всех фобий разом. Я же думал. Думал много, мучительно, без перерыва.

Мы собирали осколки по всему континенту. Каждый давался кровью, потом, а один — почти жизнью. И теперь — последний. У императора. У того самого, чьим вассалом я, если вспомнить, когдато был.

Первые сомнения у меня появились, когда на постоялом дворе в полудне пути от столицы старый торговец, накачав себя элем до состояния нестояния, рассказал мне, как обстоят дела в столице и ближайших землях. Тяжёлые поборы, стража на каждом углу, виселицы за долги вдоль тракта. И дворец — золотой, сияющий, перестроенный заново за рекордные сроки.

Торговец прищурился, глянул на мой меч, на Бертрана, с некоторой опаской посмотрел на полупрозрачного Боба, что уже час пытался накачаться, а учитывая, что он как бы не осязаем, то лужа под ним образовалась немаленькая, и спросил с пьяной хитростью:

— А вы, стало быть, в столицу? По делу али так?

Я не ответил. Бертран тоже промолчал.

Но вечер был странный. Когда стемнело и ветер потянул с востока, на губах у меня вдруг появилась горечь — тонкая, сухая, как будто я набрал в рот остывшей золы и не мог выплюнуть. Во рту не было ничего. Я провёл языком по зубам — чисто.

Я списал на усталость. Зря.

***

Столицу я помнил другой. Не то чтобы она была плохой раньше — просто обычной. Живой. Теперь же она блестела, как начищенный поднос, и блеск этот был неприятный, липкий, как масло на пальцах. Фасады домов свежевыкрашены, мостовые вымощены заново, фонтаны журчали чистой водой. Но людей на улицах было мало. Те, что попадались, шли быстро, не глядя по сторонам, и не улыбались. Стража стояла не на перекрёстках, а как бы случайно — у каждого второго дома.

Стоило мне ступить на вымощенный камнем двор, как горечь вернулась. Сухая, невесомая — не от еды, не от жажды, а откудато из самого воздуха, из стен, изпод мостовой. Я лизнул губы — и почувствовал: мелкое, порошкообразное, оседает на коже и не стирается, въедается, как копоть в каминную трубу.

На брусчатке, если присмотреться, — лёгкий налёт, серый, как после давнего пожара.

Во дворец меня пустили без вопросов. Узнав, кто я, привратник расплылся в улыбке, достаточно липкой, чтобы я захотел вытереть руку о плащ.

— Мессир Кассиан! Его величество ожидает вас. Разумеется, разумеется, немедленно!

Тронный зал я тоже помнил другим. Скромным, даже тесным. Старый император Эдвальд — отец нынешнего — принимал послов, сидя на дубовом стуле, не удосужившись обзавестись даже подобием трона. Теперь же зал вытянулся, будто его растянули за концы, потолок ушёл кудато в невозможную высь, а трон… Трон был вырезан из цельного куска чегото тёмного, блестящего, и в камнях его спинки мерцал знакомый, болезненнознакомый свет.

Я не сразу понял, откуда знакомый. Потом дошло: так же мерцали осколки, что мы собирали. Те самые. Только осколки были крошечные, целая россыпь, вделанная в спинку, в подлокотники, в подножие.

На троне сидел он — Рейнальд. Молодой — моложе меня, если считать по годам, — но выглядел он на все пятьдесят. Кожа серая, натянутая на скулах, как пергамент. Глаза — яркие, лихорадочные, неестественно живые на этом мёртвом лице. На пальцах — перстни, на шее — цепь с камнем, что мерцал тем же светом. Руки на подлокотниках, и пальцы подрагивают — мелко, часто, словно он не может их унять.

Я поклонился — коротко, ровно настолько, насколько обязывает этикет, и ни на волос больше.

— Ваше величество, рад видеть вас в добром здравии.

Молодой император остановил свой взгляд на мне. Его глаза пылали почти осязаемым безумием.

— Сколько?

— Четыре, ваше величество.

— Четыре! — Он даже привстал, и по его лицу прошла судорога, которую он, видимо, принял за улыбку. — Великолепно! Значит, последний, стало быть…

Тишина. Длинная, тягучая, как мёд. Император откинулся на спинку трона и посмотрел на меня — оценивающе, как мясник на тушу.

— У меня. Да. У меня. И что ты собираешься с этим делать, мессир рыцарь?

— Забрать. Чтобы соединить все осколки и восстановить Печать.

— Печать… — Он покатал слово на языке, будто пробовал вино. — Печать, Печать… Знаешь, а мне она, по совести, и не нужна. Мне и так хорошо.

И он засмеялся. Смех был негромкий, но шёл откудато изнутри, из живота, и отдавался в зале странным, многократным эхом, будто стены отражали его не сразу, а с задержкой, с неохотой.

***

Я шёл по дворцовому коридору, и меня мутило.

Четыре осколка — в сумке, за пазухой, у сердца. Пятый — в троне, в перстнях, в камне на шее императора. Распилен на части, вделан в украшения, используется как… как батарейка. Как вечный двигатель для жадности одного человека.

Я остановился у окна. За ним — город.

Я думал.

Я — рыцарь. Я принёс клятву. Не этому — его отцу, Эдвальду, мир его праху. Эдвальд был человеком нелёгким, но честным. Думаем дальше. Артефакт — у императора. Он не отдаст. Я — не могу украсть. Я не вор. Я не убийца. Я рыцарь, и это не просто слово, это — я. Без этого я — ничто, кусок мяса в доспехе.

Но и уйти без осколка нельзя. Печать рушится. Время уходит. Я видел, что творится в подземельях гномов: камень, который помнит, воздух, который гниёт, пыль, которая въедается в кожу. Я чувствовал, как мир становится тоньше — как бумага, которую держишь на свету и сквозь которую уже просвечивает то, что за ней.

Переворот. Слово пришло легко — слишком легко. Свергнуть. Захватить. Забрать силой. Но что тогда? Я стану тем, с чем борюсь? Рыцарь, свергающий короля, — это уже не рыцарь. Это… это… наёмник с лучшими доспехами.

И всётаки.

Я стоял у окна, пока за ним не погас последний луч и город не накрыла тьма. И тьма эта была не обычная, ночная — в ней чувствовалось чтото ещё. Воздух на вкус стал горьким, и горечь была знакомая — та самая, утренняя, только сильнее, гуще. Я облизал губы и почувствовал на языке порошок — мелкий, сухой, въедливый, не соль и не песок, а чтото легче, чтото, чего не коснёшься пальцем, но что остаётся на коже.

Я отшатнулся от окна. Пальцы дрожали.

— Мессир, что случилось? — раздался взволнованный голос Бертрана за спиной.

— Да ничего. Нам нужно покинуть это место. Боб, хватит клеить служанок.

— Ну, Кас… — обиженный голос Боба.

— Что, Кас? Я вообще не представляю, чем ты собираешься их потом… ну… это… ты понял.

***

На следующее утро я спустился в город — один, без Бертрана, без доспеха, в простом плаще. Мне нужно было увидеть. Не дворец — город. Настоящий.

На рынке — пустые прилавки, к которым ещё вчера, по слухам, тянулись ряды торговцев. В переулке — женщина с ребёнком, в латаной одежде. У караулки — объявление: за укрывательство от налога — двадцать плетей; за неповиновение страже — левая рука. Я стоял и читал, и на языке снова появился тот вкус — горький, сухой, невесомый, как будто я жевал остывший уголь и не мог выплюнуть.

— Читаешь, рыцарь? — Голос за спиной, тихий, мужской.

Я обернулся. Невысокий, жилистый, в кожаном переднике — ремесленник, судя по мозолям. За его спиной, в тени стен, стояли ещё трое. Женщина в тёмном плаще с капюшоном, изпод которого виднелись перевязанные грубой тканью пальцы — не руки рабочего, руки, привыкшие к перу и к тонким жестам. Здоровяк, от которого за три шага разило честной сталью и не менее честным потом. И тощий юноша с бегающими глазами и длинными пальцами, которым самое место было не здесь, а в компании отмычек в замочной скважине.

— Читаю, — сказал я.

— И как, нравится? — Ремесленник сплюнул. Слюна была серой. Он не заметил.

— Ты ведь тот самый охотник за артефактами?

— Хах, меня правда так называют.

— Слухи ходят разные, — неопределённо ответил незнакомец.

— Тогда скажи мне, рыцарь: зачем ты их собирал? Чтобы он вставил их в свой трон и сиял, как чёртово солнце?

Я промолчал. Не потому, что не знал ответа, а потому, что ответ мне самому не нравился.

— Меня зовут Хольгер, — ремесленник протянул руку, мозолистую, тяжёлую. — Это — сестра Марена. Это — Гред. А вот этот — Рен. Он вор, но хороший вор.

— Рыцарь и вор — плохая компания, — сказал я.

— А рыцарь и тиран — хорошая? — ответила Марена. Голос тихий, ровный, но в нём была та самая тяжесть, что бывает у людей, привыкших говорить с тем, кто не хочет слушать.

Я посмотрел на них. Четверо. Против короля, дворцовой стражи. Четверо против всех.

— Что вы хотите? — спросил я.

— Ты уже знаешь ответ на этот вопрос.

***

Три дня. Три дня я провёл в городе, слушая, глядя, взвешивая. Хольгер водил меня по кварталам — не по парадным, по задним. Марена говорила с людьми, и люди слушали её — не потому, что боялись, а потому, что она говорила правду, и правда была горькая, но людям нравилось её слышать. Хольгер ковал оружие — тайно, по ночам. Гред тренировал молодых — не солдат, мальчишек, ремесленников, пекарей, грузчиков, — учил держать строй и не бежать. Рен… Рен ходил по дворцу. Не воровал — узнавал. Где стража, где смена караула, где тайные ходы.

А я — я думал.

Думал о клятве. Я думал о Печати. Об осколках за пазухой и о бесконечном и вездесущем чувстве горечи. Я не мог от него избавиться. Я пробовал воду, хлеб, вино. Горечь не уходила. Она была по всюду и всегда.

Выбор стал очевиден. Не лёгким, но очевидным.

Сторонний наблюдатель

ассвете, когда стража сменилась, а новая ещё не успела налить себе чаю.

Они вышли из переулков — не армия, не толпа, а горстка людей, решивших, что хватит. Хольгер — впереди, с молотом, который выковал сам, и улыбкой, которой не было на лице, а только в глазах. Гред — рядом, с мечом и щитом, и за его спиной — те, кого он тренировал: дрожащие, бледные, но стоящие. Марена — позади, и губы её двигались беззвучно, и от слов тех теплились руки, и оружие переставало дрожать. Рен — нигде и везде, растворённый в тенях, как соль в воде.

Дворцовая стража не ждала. Не то чтобы не ждала — не верила. Люди с вилами и кузнечными молотами и топорами для дров против закованных в сталь профессионалов? Но хитрый юркий мальчишка сделал своё: ворота были не заперты. Не то чтобы он их открыл — он просто… позаботился, чтобы замок утром не щёлкнул.

А когда стража потянулась к оружию… Шёпот, что сам забирается в уши, проникает и проникает в глубины разума. Чародейка в чёрной тяжёлой рясе знала своё дело. У когото задрожали пальцы. У когото потемнело в глазах. У когото рука сама разжалась, и меч упал на камень с протяжным, звенящим лязгом, и звук этот был последним, потому что после него в дворцовом дворе стало тихо.

Не бой. Не побоище. Чтото иное — как будто город выдохнул, и выдох этот снёс стражу, как ветер — осенние листья.

Рыцарь шёл к тронному залу, и шаги его были ровны, и свет шёл впереди него, и тени — те, внутренние, чёрные, что жили в стенах, — отползали, съёживались, втягивались в камень. Воздух попрежнему горчил, и на губах у каждого, кто шёл рядом, был привкус остывшей золы, но горечь слабела с каждым шагом. Пепел отступал.

Тронный зал. Двери — настежь. Император — на троне. Один.

В первый момент рыцарь не узнал его. Не потому, что изменилось лицо, а потому, что не осталось лица. Серая кожа стала прозрачной, и сквозь неё виднелись кости — не метафора, буквально виднелись, как сквозь мутное стекло. Перстни на пальцах светились так ярко, что на них невозможно было смотреть. Камень на шее пульсировал.

— Рейнальд, — сказал рыцарь.

Император поднял голову. Глаза — два провала, в которых не было ни зрачков, ни белков, только свет — тот самый, неестественный, болезненный.

— Ты пришёл забрать, — не голос. Шёпот, идущий отовсюду: от стен, от пола, от трона. — Я знал. Я всегда знал, что придёт такой, как ты, — герой без греха и упрёка.

— Отдай. Сам. Или мне придётся взять его силой.

— Не возьмёшь, — на мёртвых губах появилось чтото вроде усмешки. — Ты не сможешь. Ты думаешь, я не знаю, для чего камни? Ты думаешь, я дурак, что лишил себя разума ради золота и дворцов?

И тогда король сказал то, чего рыцарь не ждал.

С точки зрения Кассиана

— Ты дурак, Кассиан. Ты и короли старых империй, и гномы, и все вы. Вы думали, Печать — стена. Заплата. Заслон. А она — клетка. Моя клетка. Понимаешь?

Я не понимал. Или понимал, но не хотел.

— Камень не даёт мне власть, — король поднял руку, и я увидел: пальцы его были прозрачны до невозможности, и сквозь них просвечивали кости, и кости были чёрными. — Он берёт. Каждый день, каждый час. Берёт и держит. Я — пробка. Я заткнул собой то, что рвётся наружу, и держу. Держу, Кассиан, уже пять лет. Каждый день. Каждый вдох — боль. Каждый вздох — как последний.

Я молчал. За спиной — Хольгер, Гред, Марена. Они тоже молчали.

— Ты думаешь, я не знаю, что творится в моём королевстве? — Голос его дрогнул, и в дрожи той проступило чтото человеческое — на секунду, на одну лишь секунду. — Знаю. Налоги? Да. Виселицы? Да. Стража? Да. Потому что мне нужны люди. Мне нужна еда. Мне нужно железо. Мне нужно всё — не для дворцов, дурак, не для купален и мрамора! Для того, чтобы держать. Печать рвётся, и я — единственное, что между ней и…

— Печать, — сказал я, и голос мой был ровен, потому что я не позволил ему дрожать. — Печать — не ты. Печать — пять осколков, соединённых вместе. Ты — не печать, Рейнальд. Ты — человек, который держал то, что должен держать артефакт. Артефакт, который ты распилил и вделал в свой трон.

— Если я отдам камень — я умру, — сказал он просто, как факт.

— Если не отдашь — умрёт всё.

Тишина. Длинная. Тягучая.

— Я знал, — сказал император. И улыбнулся. Улыбка была страшная — на мёртвом лице, на прозрачных губах. — Я знал, что ты придёшь. И знал, что скажешь. И знал, что я отдам. Потому что самое страшное, когда ты смотришь в бездну, — это когда бездна смотрит в тебя, и уже не ясно, кто из вас кто.

Он снял цепь с шеи — медленно, дрожащими, прозрачными пальцами. Снял перстни — один, другой, третий. Достал камни из подлокотников, подножия, спинки трона — камни, что были частью трона, частью его, частью того, что он держал пять лет, не смыкая глаз, не зная сна, не помня вкуса еды. Только горечь. Только серый порошок на губах, который не стирался.

Он положил их на пол — россыпь мерцающих, неровных осколков, — и отступил.

— Бери. И уходи. И если можешь — не вспоминай обо мне. А если вспомнишь — вспоминай не так. Не как тирана. Как дурака, который держал небо и не рассчитал сил.

Я взял осколки. Они горели в ладонях — ровно, тепло, как угли, что не прогорели. Живые. Настоящие. И на губах — впервые за эти дни — горечь стала отступать. Серый порошок таял, как иней на солнце. Воздух наполнился запахом — простым, земным: мокрый камень, пыль, хлеб из пекарни за углом.

Я обернулся — последний раз.

Он сидел на троне. Трон без камней был просто камень — тёмный, тяжёлый, молчаливый. А император — без камней — был мальчишка. Молодой, измученный, с серым лицом и провалами глаз, в которых не осталось света. Мальчишка, который держал то, что не должен был держать, потому что никто больше не решился.

— Прощай, — сказал я.

— И ты, — ответил он. И закрыл глаза. И впервые за эти пять долгих лет уснул — уже навсегда.

***

Я вышел из дворца. За спиной — четверо. Хольгер молчал, сжимая рукоять молота так, что костяшки побелели. Марена шла, опустив голову, и губы её больше не двигались — всё, что нужно было, сказано. Гред нёс на руках мальчишку, которого задело шальным ударом. Рена не было — парень, как и подобает вору, уже скрылся с места происшествия.

Город встретил нас молчанием. Уже потом, сначала несмело, а затем всё больше распаляясь, толпа начала ликовать.

Я не ликовал. Я шёл, опустив голову, не глядя в глаза обезумевшей толпе, что упивалась смертью одного глупого человека, взявшего на себя слишком много.

За спиной раздался голос — вроде это был Хольгер, хотя точно я сказать не могу:

— А кто теперь станет новым императором?

— Не знаю. Да и уже это не так важно. Я ухожу. Мои дела здесь закончены, — ответил я, уходя всё дальше к окраинам города, пока не покинул его.

Я шёл к Бертрану и Бобу, что остались за пределами столицы по моему приказу, как будто я знал, чем всё это кончится.

Часть 6 "Путь к Разлому"

Земля у Разлома не просто стонала — она кричала. Только крика не было слышно. Он шёл изнутри: в висках стучало, в груди звенело, будто рёбра превратились в натянутые струны, и кто-то дёргал их все разом.

Кассиан шёл, но дорога не хотела его держать. То камень под ногой вдруг становился мягким, как прогнившее дерево, и проваливался с влажным чмоканьем, то земля вдруг делалась твёрдой, как лёд, и скользила, заставляя падать. Каждый шаг — борьба. Каждый вдох — будто глотаешь пепел. Он и был повсюду: сухой, серый, оседал на губах, скрипел на зубах, въедался в язык, оставляя ту самую горечь — знакомую, упрямую, будто она жила в нём дольше, чем он сам.

Голоса налетели сразу, со всех сторон, как стая невидимых птиц.

— Кас, не ходи туда! — голос Марены, тихий, но такой чёткий, будто она стояла прямо за плечом, шептала ему на ухо. — Там нет спасения. Там только тьма.

— Да брось, — другой голос, насмешливый, знакомый до дрожи — Рен. — Ты же рыцарь. Ты должен верить, что свет победит. Ха! Свет тут гаснет, как спичка под дождём.

— Не слушай их, — третий голос, низкий, тяжёлый, как удар молота — Хольгер. — Иди. Держи шаг. Если остановишься — они тебя возьмут.

— Остановись, — прошептал кто-то совсем рядом, почти в груди. — Отдай осколки. Пусть всё сгорит. Это будет быстрее.

И тогда — Бертран. Голос вспыхнул так внезапно, что Кассиан споткнулся. Тёплый, хрипловатый, чуть насмешливый — такой настоящий, что хотелось обернуться и увидеть его, увидеть живого, стоящего за спиной с мечом на плече.

— Кас, ты опять полез туда, куда не надо, — сказал Бертран. Просто сказал, будто они сидели у костра, и он комментировал очередную глупость Кассиана. — Я же говорил. Я же говорил, что ты дурак, Кас. А ты не слушаешь. Ты никогда не слушаешь.

— Замолчи, — прохрипел Кассиан. — Ты не настоящий.

— Не настоящий? — Бертран рассмеялся. Смех был короткий, лающий, и отдался в ушах звоном. — А какой я, по-твоему, настоящий? Тот, что сидит за пределами этого места и ждёт тебя? Тот, что верит, что ты вернёшься? Кас, я верю. Вот в чём беда. Я верю, а верить тут опаснее, чем рубить наугад.

— Бертран, заткнись! — Кассиан рубанул воздух. Меч свистнул, рассекая пустоту, и голос откатился в сторону, но не исчез — зазвучал с другого бока, будто перетек.

— Ты даже не обернулся, — сказал Бертран уже тише, почти грустно. — Ты даже не посмотрел. Кас, я ведь иду за тобой. Я всегда иду за тобой. А ты… ты идёшь вперёд и не оглядываешься. Что ты будешь делать, когда всё закончится, Кас? К кому ты вернёшься?

Кассиан стиснул зубы. Голоса сливались в один гул, похожий на рокот далёкого водопада, только вместо воды — слова, острые, как осколки стекла. Он не отвечал.

А потом — Боб. Ну конечно. Боб. Голос низкий, гундосый, обиженный, до смешного знакомый, до слёз настоящий.

— Кас! Кас, подожди! — Боб заныл, затрещал, зазвенел — будто он просочился сквозь саму ткань Хаоса и теперь вибрировал на пределе слышимости. — Кас, тут страшно! Тут темно, и я не вижу своих рук! Ну, я их и так не вижу, я ж полупрозрачный, но тут-то вообще ничего не видно! Кас!

— Боб, тебя тут нет, — сказал Кассиан сквозь зубы.

— Как это нет? А кто тогда с тобой разговаривает? Я, между прочим, переживаю! Я тут сижу, как ты и сказал, и Бертран молчит, и вообще… — голос Боба дрогнул, и в нём проступило что-то непривычное — серьёзность, почти испуг. — Кас, ты живой? Ты… ты пахнешь пеплом. Я чувствую. Даже я. Даже через эту… через всё это. Пепел. Горький. Как тогда, в столице, только хуже. Кас, ты в порядке?

— Нет, — сказал Кассиан. Честно. Потому что врать голосам Хаоса — бессмысленно, а врать себе — опасно. — Нет, Боб, я не в порядке.

— Ну вот! — Боб заговорил быстрее, затараторил, как он умел, захлёбываясь словами, будто они были единственным, что его держало. — Я знал! Я говорил Бертрану, я говорил: «Бертран, он туда пошёл, он один пошёл, он же без нас пропадёт!» А Бертран что? Бертран молчит. Бертран всегда молчит, когда нервничает. А я не молчу, Кас, я не умею молчать, и вот я тут, и мне страшно, и я не понимаю, как я тут оказался, но я тебя слышу, Кас, я тебя слышу, и у тебя на губах пепел, я чувствую, и…

— Боб, — Кассиан закрыл глаза. — Боб, замолчи. Пожалуйста.

Боб замолчал. Но тишина была недолгой.

— Кас, — сказал Боб тихо, почти шёпотом. — Ты же вернёшься? Обещай, что вернёшься. Мне… мне не с кем будет клеить служанок. Бертран не умеет. Он серьёзный. А я…

Голос оборвался. Просто исчез, будто его отрезали. И от этого стало хуже, чем от всех криков и шёпотов вместе взятых. Потому что кричать — значит жить. А тишина — значит…

Он рубанул на звук. Меч ушёл в пустоту, но пустота сопротивлялась — упруго, влажно, будто воздух стал водой. И тут же — шипение. Длинное, злое, как у змеи, только без голоса, просто вибрация, которая проникала под кожу и заставляла мышцы дёргаться.

— Ты не сможешь, — пропел голос сверху, высокий, тонкий, как звон стекла. — Ты устал. Ты ранен. Ты просто человек.

— Я рыцарь, — выдохнул Кассиан, сам не зная, кому это говорит — себе, голосам, тьме. — Я дал клятву.

— Клятвы тут не работают, — ответил голос снизу, глухой, будто из-под земли. — Тут нет правил. Тут только голод.

И снова — Бертран. Ближе, тише, почти с нежностью, которой настоящий Бертран ни за что бы не показал.

— Кас, ты помнишь, как мы встретились? — спросил он. — Ты тогда тоже шёл куда-то, не оглядываясь. Суровый, молчаливый, с этим своим мечом. А я — сопляк, который не знал, с какого конца хвататься за рукоять. Ты научил меня. Ты учил меня держать строй, не бежать, смотреть в глаза. А теперь ты сам бежишь, Кас. Только не от врага — от себя.

— Я не бегу.

— Бежишь. Ты бежишь от того, что чувствуешь. Пепел на губах — это не от Хаоса, Кас. Это от тебя. Ты выгорел. Ты горел, как тот мальчишка на троне, только не замечал. Думаешь, Рейнальд был единственным, кто держал небо?

Кассиан остановился. Ноги не слушались. Горечь на языке стала такой густой, что казалось, она стекает вниз, в горло, в грудь, и там застывает.

Голос истончился, растаял, будто его сдул ветер, которого не было.

— Кас…

— Не ходи…

— Вернись…

— Пусть горит…

— Ты устал…

— Отдай…

— Отдай…

— Отдай…

Голоса сплелись в один гул, и пепел посыпался гуще, и горечь стала такой, что хотелось вырвать собственный язык. Кассиан стиснул зубы и шагнул вперёд.

Ещё один удар. На этот раз — не сбоку, не спереди, а изнутри. В груди что-то дёрнулось, будто сердце на секунду забыло, как биться. Кассиан пошатнулся, но устоял. Меч снова взлетел, ударил — и на этот раз встретил сопротивление. Что-то упругое, холодное, живое. Сталь вошла, и в ответ — не крик, а вздох. Длинный, тяжёлый, полный боли. И запах — гниль, железо, дым. И горечь, ставшая такой сильной, что глаза заслезились.

Пепел кружился в воздухе, хотя ветра не было. Он оседал на ресницы, на губы, на клинок меча. Серый, невесомый, но тяжёлый, будто каждый кусочек весил больше, чем должен. Кассиан вытер лицо рукавом — и только размазал пепел, смешав его с потом и кровью.

— Смотри, — прошептал голос совсем близко, почти касаясь уха. — Смотри, что ты делаешь.

Перед глазами вспыхнули картины. Не настоящие — иллюзии, но такие яркие, что хотелось зажмуриться. Бертран, смеющийся, живой. Бертран, стоящий у костра, с мечом на плече. Боб, тараторящий что-то, размахивая полупрозрачными руками. Потом — Бертран, лежащий на камнях, с пустым взглядом. Боб, распадающийся на клочья тумана. Марена, шепчущая молитву. Хольгер, сжимающий молот так, что костяшки белеют. Рен, исчезающий в тени. И все они смотрели на него — с упрёком, с надеждой, с болью.