A. N. S. Общество с большой буквы

Андрею нравилось, как Марфа улавливала его антипатии к бессмысленному трёпу. Она не заставляла его выдавливать из себя социально-ожидаемые фразы. Хоть он и делал это зачастую по привычке, не любя оставаться в тишине неопределенности, с Марфой необходимость этого начинала постепенно отпадать. К такой свободе молчания можно и пристраститься.

— Давно стоило обсудить: не замечала ли ты какой-нибудь закономерности в выборе жертв творца? — забравшись в дальний угол электрички, спросил Андрей, не боясь быть услышанным посторонними.

— М-м-м, трудно разглядеть паттерн, на который у тебя не намётан глаз. — пожала плечами Марфа. — Если ты про классическое: определенный пол, возраст, конкретную расу, иной ярко выраженный признак, то ответ однозначно нет. И сам мог заметить, что «работы» обладают выраженным разнообразием.

— Поэтому я и спрашиваю тебя. Ты там дольше, может быть что-то приметила? — с надеждой выспрашивал Черных.

— Да что ты предлагаешь мне заметить? Я не детектив из телевизора, не обладаю супер-памятью и невероятной дедукцией. Мне личности этих людей не известны, а по Творениям не всегда можно однозначно сказать «что» вообще перед тобой. Не говоря уже о «кто».

Замечание было справедливым. Без знания личностей жертв невозможно сужать круг потенциальных «экспонатов». Не бывает так, что подобные творцу деятели работают без алгоритма, принципов, идей…

— Я бы сказала, что Творец просто подбирает подходящий материал, отталкиваясь от своей задумки. — озвучила предположение Марфа.

Мысль, близкая к реальности, никак не помогала делу. Одержимость творца ему одному ведомыми замыслами выходила боком всему делу. Отталкиваться было не от чего.

— И как понять, какова его задумка? — вопрос больше риторический, заданный в отчаянии.

— Попробуй понять его прошлые работы, в них можно разглядеть намек на главную мысль. Всё, создаваемое одним человеком, так или иначе стремиться к конечной конкретной цели. — предложила напарница, отвлекаясь от разговора на изучение пейзажа за окном.

— Это вряд ли поможет научиться видеть будущее.

— Конечно, но чем понимание цикла мешает делу?

— Цикла?

— Все работы Творца так или иначе объединены в единую серию, если изволишь цикл. — пояснила Марфа. — Вот до твоего появления закончилась серия о семи благодетелях.

В словах собеседницы не звучали страх, отвращение или хотя бы осуждение. Она рассказывала о семи увиденных трупах, как о удачной выставке картин. Нет, она была не из тех людей, что страшатся тараканов в своей голове и старательно скрывают их от окружающих. Эта женщина наслаждалась своими насекомыми. Холила и лелеяла каждую букашечку, совершенно не боялась выставить свои странности на показ.

— Конечно, то, что это известные семь благодетелей, нам не сказали. Это стало ясно только под конец, но при осознании работы зацвели в воспоминаниях. — последовала небольшая передышка. — Я это к тому, что ты можешь не понимать идею начатого цикла сейчас, но со временем, если ты начнешь вникать в детали, лучше вглядываться в работы, поймёшь, к какой мысли нас ведёт Творец.

— Это трупы. Бывшие люди. — сквозь зубы процедил следователь. — Не надо играть в собрания вашего Общества. Это трупы. — он намеренно повторил эту фразу, акцентируя на последнем слове. — В них нет замысла. Есть причина, процесс, последствия. Идею разглядеть может только сумасшедший.

— Ты сам сказал «бывшие люди». Их предыстория, характер, мечты и цели, да даже имена, тебе не известны. Так не притворяйся, что ты им сочувствуешь.

— По-твоему это нормально?! — вспылил Андрей. — Убивать человека, лишать его настоящего и будущего, а потом уродовать тело, воплощая свою абстрактную задумку?

— Ты не понял. — Марфа соизволила повернуться лицом к собеседнику. —Творец не прячется за высшей целью, не прикрывается общественным благом, он делает то, что хочет. У него есть идеи, он их воплощает. Ему посчастливилось найти тех, кто его понимает. — пытливый взгляд впился в глаза следователя. — Ты принимаешь ложь, оправдываясь стремлением к правде. Продолжаешь изображать чуждое тебе сочувствие, участие. Чего ты рассчитываешь этим добиться?

— Не пудри мне голову. — почти шипел Черных, слишком выдыхая на каждом слове, отчего дыхание быстро стало частым и неровным. — Сама же сказала, общество не может существовать без лицемерия. Так не сравнивай меня с творцом. Он тот же лицемер, просто с другой стороны. Ничего из его действий, слов или замыслов не будет оправданием для убийства.

— Я не предлагаю тебе оправдывать его убийства! — чуть громче, чем следовало бы, произнесла Марфа. — Думаешь, желай я его обелить, стала бы помогать тебе рыть ему могилу?

Она приводила весомые аргументы, но Андрей всё не улавливал, чего она добивается. Черных никак не мог сложить образ Марфы в единое целое. Состоявшая из противоречий женщина способствовала поимке загадочного творца, но не скрывала, что получает удовольствие от создаваемых им шоу.

— Всё, чего я от тебя жду, так это конца притворств. Не делай вид, что сочувствуешь тем, кто оказывается на алтаре. Не строй из себя святошу, не способного перенять образ мысли «сумасшедшего».

Андрей тяжело дышал, нахлынувшая злость распирала его изнутри. Он не был вспыльчивым человеком, мало что принимал близко к сердцу, задеть его словами было сложно. Но Марфе удавалось и не в первый раз. Понимала ли она, что бьет точно в цель? Должно быть, понимала. Она в принципе слишком хорошо понимала следователя.

— Не рассказывай мне сказки, что от моего сочувствия что-нибудь изменится. Искренне или нет, мне жаль этих людей. Что дальше? Что это меняет?

— Если твоё сопереживание ничего не меняет, так зачем притворяться? — почему Марфа так отчаянно стремилась получить ответ именно на этот вопрос, понять не получалось.

— Потому что все так делают. — выпалил доведённый до точки кипения Андрей. — Оплакивают, несут цветы на могилки, вспоминают.

— Большинство, как правило, знает, кого оплакивает. — аргумент её, видимо, не убедил.

— Какая разница? — вновь импульсивно бросил Черных. — Они люди.

— А что у них от людей? Внешний облик? — поинтересовалась Марфа, окончательно ставя следователя в тупик. — Без своего характера, имени, знакомств, знания прошлого мы – такое же ничего, как пролетающий мимо осенний лист.

— И что, незнание их личности позволяет их убивать?

— Не позволяет, а упрощает убийство. Тебе не составит труда убить незнакомца, если выбор стоит между ним и лучшим другом. — парировала она. — В этом весь секрет. В обезличивание.

По телу пробежали мурашки. Последнее слово заставило натянуться все внутренние струнки, а потом с силой ударило по ним. Диалог явно уходил из интересующего Андрея русла, но следователь не мог выдавить из себя ни звука, чтобы сменить тему. Он обречен был слушать пленяющий голосок, озвучивающий ужасные вещи.

— Обезличь толпу, и о ней будет легко забыть. Поставь памятник неизвестному солдату, жертвам политических репрессий, холокоста, той или иной катастрофы, и с тебя снят груз вины. Людям будет куда прийти поплакать. — предложения казались вязкими, они едва проникали в сознание, лились тягучей жидкостью, не имевшей вкуса. Смысла.

Казавшийся успокаивающим монотонный стук колес электрички перерос в гул, стал нагнетать атмосферу. Каждый удар по рельсам бил по надорванным струнам внутри Андрея, удары сердца подстраивались под этот чудовищный темп. Что так его напугало? Черных отчаянно бродил по тропам собственного сознания, блуждая в них, как в лесу, и всё не мог найти ориентир: за что бы зацепиться, как перестать утопать в стягивающейся вокруг реальности. Пульс зашкаливал, следователь понял, что больше не слышит Марфу. Зрение сузилось до одного яркого пятнышка на кофте женщины рядом… С чего ради любительница черно-красного прицепила этот неясный желтый объект на свой изысканный наряд. Дыхание перехватило, вестибулярный аппарат давал сбой, казалось, что электричка развивает бешенную скорость, при этом спирально закручиваясь, Андрея вдавливало в жесткое сидение. Последнее, за что он мог цепляться, был этот жёлтый узор. Андрей попытался дотянуться до него, избавить глаз от слепящего пятнышка солнца на чужой груди, но тело отключилось.

Приторный запах женского парфюма резанул по ноздрям. Черных резко открыл глаза, дернувшись вперед, и чуть не облил Марфу духами, открытый флакон с которыми она заботливо поднесла к его носу.

— Надо же, сработало. — удивилась женщина, закручивая крышку на едком парфюме. — Ты…в порядке?

— Да-да, просто… не знаю, укачало… не выспался! — ещё приходя в себя, пытался сымпровизировать Андрей. Он сбросил с себя не пойми откуда взявшуюся на плече руку спутницы, и продолжил дергаными движениями отмахиваться от чужих прикосновений. — Надоело сидеть, пройдусь немного.

Подскочив с места, следователь на секунду взглянул на Марфу. Ему было плевать на озадаченный взгляд, растрепанную макушку и даже на соблазнительно приоткрытые в недоумении губы. На её груди не красовался странный желтый элемент. Пока его повторно не замутило от этого наблюдения, Черных развернулся и зашагал против хода электрички. Как будто он мог далеко уйти.

Безрезультатность побега пришлось признать сразу. Выйти из вагона не получилось, поэтому оставалось только бродить взад-вперёд между сиденьями. Народу почти не было, так что Андрей мог сесть на любое свободное место, однако, пройдясь туда-обратно раза четыре, отдышавшись, приведя мысли к их обычному ходу, он осознал, что жаждет вернуться к Марфе. Закончить спор, начать новый, просто посидеть в тишине, но рядом? Чего именно ему хотелось?

На возвращение спутника Марфа никак не отреагировала или намеренно скрыла удовлетворение. Стоило ли им обсудить произошедший пару минут назад инцидент? Пожалуй. Собирались ли они это делать? Разумеется, нет.

Тишина всегда нравилась Андрею. К сожалению, многие люди не разделяли его любви к отсутствию пустой болтовни и всегда стремились заполнить пространство бесполезными звуками своего голоса. Только в последние месяцы Черных начал их понимать. Когда в разговорах с Марфой возникали проплешины в виде отсутствия мнений, Черных начинал мысленно лезть на стену. Неутомимый поток размышлений начинал разгоняться внутри, притапливая ощущение реальности набежавшей волной. Тишина мира вокруг внезапно перестала сопутствовать спокойствию души, наоборот, стала сгущать ураганы, бушевавшие где-то на затворках сознания. Кажется, впервые Андрею захотелось заткнуть чем-то эту беззвучную пробоину. Срочно нужно было подобрать слово, которое идеально встало бы в эту дыру, окончательно перекрыло бы доступ собственных мыслей к мозгу. Откуда взялась эта странная потребность забить свою пустую головёшку чужими мыслями, идеями, историями, звуками, запахами, чем угодно – главное не своим? Или она была всегда?

— Мой муж в тот день пришёл с работы очень спокойным. — Марфа уже ни раз пугала своей способностью улавливать ход мысли следователя и вовремя вставлять что-нибудь подходящее. — Не начал скандала с порога, даже похвалил меня за какую-то мелочь, а потом так спокойно объявил, что я больше никогда не выйду из дома.

Андрей повернул голову, изучая рассказчицу. Не было на лице Марфы никаких примечательных эмоций: ни горя, ни обиды, ни страха. Только ничего не говорящая горькая усмешка, застывавшая на губах при её рассказах о прошлом.

— Без подробного описания моих вопросов «почему», смешанных со слезливыми мольбами передумать, опишем коротко: его хорошее настроение быстро кончилось. Артур, — это был первый раз, когда она произнесла его имя, — решил почему-то, что все наши беды оттого, что на работе мне чушь в голову вкладывают, на улице соседки мозги промывают, и вот единственное решение – запереть меня дома.

Слушать это становилось некомфортно. Не столько суть истории наводила на бывалого следователя угрюмость, сколько стопроцентная уверенность в неутешительной развязке.

— Он меня ударил. — очевиднейшая развязка, не ясно почему так сковавшая горло. — Нет, конечно, это был не первый раз. Стояла я на коленях тогда, умоляла его, как дура, а он раз и пощёчину. Рассчитывал он на то или нет – не знаю, да вот лицом я от удара об угол стола приложилась.

Шрам на её щеке. Андрей сообразил чуть раньше, чем Марфа, осознано или нет, прикоснулась к неровности на коже.

— Крови было неожиданно много. Кажется, Артур сам испугался. Я же в каком-то шоке выбежала из дому, сопровождаемая его нечленораздельной бранью. Дальше всё по канонам отечественной мелодрамы: ливень, ночь, слёзы, смешавшиеся с кровью, которую я отчаянно пытаюсь оттереть своей же кофтой, сидя на скамье, и, конечно же, таинственный незнакомец. — уже смеясь рассказывала Марфа. — Он чуть ли не силой дотащил меня до больницы, но внутрь не пошёл. Лицо я его может и видела, да всё равно не знаю: Творец это был или подопечный. Говорил незнакомец мало, в основном инструкции, куда и во сколько приходить.

— Так ты и попала в Общество? — бессмысленный вопрос, заданный с целью демонстрации своей вовлеченности в рассказ.

— Да.

— Что стало с твоим мужем? — с замиранием сердца спросил Черных. Это был единственный момент всей истории, который он пока не разгадал.

— Автомобильная авария. – лукаво ответила Марфа. — После больницы я была вынуждена вернуться домой, где меня и заперли. Но я уже знала, куда сбегу. Это я уже потом подумала, что, вероятно, должна была стать одной из работ, а не наблюдательницей.

Следователю показалось, что он упускает какую-то очевидную деталь. Что-то он всё не мог сложить в голове, не хватало какого-то элемента паззла, а может какой-то был лишним.

— Я сделала всё по инструкции: сбежала, но оставила на столе записку с адресом, как бы случайно. Кажется, тогда я впервые встретила Творца. Слитный комбинезон с ромбовым узором, выполненный в сочетании желтого, красного и зелёного. И маска, огромная, со странной улыбкой. Всё выглядело, как мой температурный сон. В тот день я заключила сделку с дьяволом. Он пообещал избавить меня от мужа, взамен на помощь.

— Не понимаю, но ведь автомобильная авария…

— Артур действительно последовал за мной, но в гневе плохо следил за дорогой. Он вильнул, объезжая не то выскочившую встречку, не то дикое животное, с управлением не справился, улетел в кювет. Авария страшная была, да он так и сгорел в машине. — она совершенно не старалась скрыть свою улыбку. — Такова версия следствия, подкрепленная моими словами о том, что я действительно сбежала из дому, что не знала о его отправлении за мной, и талантливой игрой горюющей вдовы.

Не было нужды объяснять, что авария была подстроена. Андрея интересовала только одно: почему творец решил помочь Марфе?

— Как думаешь, почему он не убил тебя? Почему ты не стала одной из его прекрасных работ? — слово «прекрасных» Черных нарочно выделил интонацией, подчеркивая больше внешние качества спутницы, а не гениальность затеи.

— Понятия не имею. — искренне ответила Марфа. — Может решил, что заставить меня ему помогать будет полезнее? — без былого интереса предположила она.

— Чем ты рискуешь? Зачем помогаешь ему? — в этой истории было полно неувязок, но главное он не мог понять, что пригвоздило Марфу к Обществу?

— Творец освободил меня от мужа, я ему должна… — она вновь начала свою шарманку.

— Прекращай, какое чувство долга? Ты уже десять раз ему отплатила, почему ты помогаешь мне, почему просто не пойдёшь в полицию со всем, что знаешь? — перебил следователь.

— А мне поверят? — горько усмехнулась Марфа, но тут же переключила манеру: — Может ты и прав. Долг давно сменился таким естественным чувством страха за свою шкуру.

Это уже больше походило на правду. Страх. Она знает, что ей не поверят, а если и поверят, то признают соучастницей. В её ситуации срок может и небольшой выйдет, да ведь приятного мало при любом раскладе.

Марфа поднялась с места, электричка уже подъезжала к нужной станции, замедляя грохот колёс. Андрею оставалось только покорно следовать за спутницей. Дама уверенно вышла из громоздкого транспорта и, не дожидаясь пока тот с шумом умчится вдаль, проследовала к знакомой будочке-кассе. Приобретя билеты на обратную дорогу, странноватый дуэт, ведущей в котором по-прежнему оставалась женщина, отправился к груде хлама, сваленного недалеко от бетонной платформы. В куче отсыревших, растрескавшихся бывших строй материалов, перемешанных с бетонными обломками и торчащими арматурами, Марфа быстро отыскала оставленный пакет, по объёмам превосходивший ношу Андрея. Прежде, чем сменить образы, компаньоны зашли вглубь леса, приблизившись к месту собраний, чтобы не светить странными нарядами перед маленькой обитаемой деревенькой. Движению препятствовал ветер, поднимавший пыль с земли.

Никто не запрещал Андрею смотреть, но всё же он старательно избегал чужого силуэта, концентрируясь на смене собственной одежды. Следователь полагал, что Марфа кинет хотя бы дежурное «Не смотри» и лукаво улыбнется прежде, чем начинать оголяться, но она вновь пренебрегала необходимостью соответствовать хоть чьим-то ожиданиям. Вместо этого она резко остановилась прямо посреди тропинки, не тратя время, бросила сумку на землю и принялась раздеваться. Быстро отвернувшись, Черных последовал её примеру, борясь с соблазном оглянуться. Взгляд случайно зацепился за чужое обнаженное плечо, покрывшееся мелкими мурашками от сентябрьской сырой вечерней прохлады. Следователь нервно сглотнул. Никогда бы не подумал, что ему вновь придётся почувствовать себя пацаном, краснеющим при виде женских ключиц, однако именно таким школьником он себе и показался. Волей-неволей Марфа стала красной тряпкой для быка. Она неприлично часто и непозволительно быстро заполоняла собой все мысли следователя, порой представляясь большей тайной, чем творец. Радости по этому поводу Черных особо не испытывал. Спутанный поток сознания, непривычный телу жар, особенно ощутимый на щеках, чередовавшийся с ледяным потом, который пронзал следователя всякий раз, когда тот ловил себя на витании в облаках грёз. Нет, с этим точно нужно было что-то делать.

Смена образа прошла гладко, но в конце, когда Андрею нужно было закрепить диктофон под тканями костюма, он вдруг заколебался. Черных себя одёрнул: Марфа ведь легко может увидеть. Но что с того, разве она не на его стороне? Отринув смутные сомнения и иррациональный страх, он как обычно закрепил устройство. Кажется, его напарница даже не обратила на это должного внимания, зря переживал только.

Заявившись на собрание раньше обычного, Черных ожидал, что придётся просидеть в немых раздумьях с добрых полчаса, однако остальные визитёры собраний сегодня поражали своей пунктуальностью. Сразу за Марфой и Андреем в двери проскользнул грузный номер 3, после чего выяснилось, что все уже в сборе.

— Перед вами работа, названная Творцом «Чувство меры». — слова и действия лакея теперь воспринимались иначе. Неужели перед Андреем впрямь стоял подросток?

Лёгким движением руки Кирилл Воронцов одернул шторки, выставляя сценку, развернувшуюся на алтаре, на всеобщее обозрение.

Материалом для сегодняшнего «творения» стала девушка. О половой принадлежности трупа на алтаре свидетельствовало хрупкое, худосочное тело, зеленоватая тонкая кожа и длинные волосы. Правда, волосы были длинными лишь справа – с противоположной стороны они были небрежно обрезаны практически под корень. Разведенными чуть в сторону, повисшими в воздухе руками девушка касалась глаз, точнее говоря – пыталась их выцарапать. Костлявыми пальцами она впивалась в свои глазницы, отчего по щекам, подобно слезам, стекала кровь. Нет, не ровными дорожками влаги, это были нарочно нарисованные карикатурные слёзы. Спускаясь взглядом от головы к остальному туловищу, зрители наблюдали причудливый наряд: неясный мешковатый кусок ткани был притален по фигуре роскошным красным поясом с золотыми, но наверняка искусственными, узорами; на одной ноге был простой поношенный кроссовок, а на второй – темно синий каблук. Если приглядеться, можно было заметить, что стопа на левой ноге вовсе отсутствовала, конечность была аккуратно отрезана, видимо, чтобы девушка стояла ровно, не взирая на разницу каблука и кроссовка. Но всё это были мелкие детали, на которых Черных сфокусировался, будучи не в состоянии понять, зачем нужна конструкция, в первую очередь приковывающая взгляд. То была длинная прозрачная изогнутая трубка, своими концами входившая в руки девушки по току вен, вниз. Сосуд был наполнен кровью, в этом следователь был уверен, находившейся на одинаковом уровне с двух концов.

В общем композиция не могла произвести какое-то единое впечатление: несочетаемость цветов, бессмысленно жестокие элементы в виде отрезанной стопы, конструкция с трубкой и кровью… Андрей не сомневался, что проблема тут исключительно в отсутствии у него должной насмотренности, а не в общей несуразности произведения, и вот совсем скоро он услышит авторитетное мнение экспертов, которые любезно разъяснят ему замысел.

— Это же надо до такого додуматься! — восторженно воскликнул Штифтов, едва не подпрыгивая на месте. — Сравнить чувство меры с сообщающимися сосудами!

Слово «сообщающимися» несколько развеяло туман в голове Андрея. Отголоски школьного образования подсказали лишь простой принцип: если поднять с одной стороны, опустится с другой, не меняя уровень горизонтали. Осознав это, Черных испытал лёгкий восторг. Такая простая конструкция вбирала в себя такой смысл и от того, что теперь следователь был в силах его понять, по телу пробежала легкая дрожь.

— Но позвольте, какое же это чувство меры? — покачал головой номер 3, ранее никогда не участвовавший в беседах. — Чудовищная небрежность, не больше. Эта барышня обладает чем угодно, но не пониманием баланса.

Даже Андрею сегодня показалось очевидным, что пытается показать творец. Вмешиваться он не стал, хотя нечто так и просилось наружу, жаждало быть озвученным. Наверняка, это была гордость: он сам смог уловить идею.

— Каждая деталь наряда как бы уравновешивает предыдущую, приглядитесь: мешок на теле и элегантный пояс, кроссовок и роскошный каблук, а главное жидкость в трубке в равновесии. — попытался разъяснить номер 2 в маске чумного доктора, часто подмечавший мелкие детали.

— Я соглашусь с первым тезисом, это вовсе не про меру. Это про отсутствие вкуса. — вставил часто несогласный номер 4, потенциально определяемый Тишайцев. — Уродство и безвкусие в чистом виде.

— Да успокойтесь уже со своим уродством! — неожиданно разгорячился студент Института искусств, видимо, особо впечатлённый это инсталляцией. — Мы уже говорили: красота играет меньшую роль в работах Творца, чем замысел.

— И я признал вашу правоту, но почему же нельзя сочетать? — сказал мужчина из дуэта. Неужели это и впрямь был известный телеведущий?

— Да неужто вы приходите сюда поглазеть на странно выряженных девиц в лохмотьях? — присоединился к Тишайцеву на данный момент неопознанный 3 номер.

— Я насмотрелся на уродства смерти, к чему демонстрировать его, используя столь чудный материал? — добавил от себя Пригорский, встревая в диалог.

— Ваша одержимость эстетической составляющей делает вас предвзято ограниченными. — заметил номер 6 с последнего ряда, не часто вмешивавшийся в диалоги, а уж тем более в ссоры.

— Обращая своё внимание только на красивую оболочку, вы в упор не видите идеи. –— продолживший мысль Юрий Штифтов был куда более одержим замыслами, нежели внешними характеристиками, чем Андрей ожидал от студента художественного училища.

— Спокойнее, юноша. — произнес 2 номер, поднимая руки в примирительном жесте, светя красным перстнем. — Вы абсолютно правы, им следует научиться отделять свою предвзятость к внешнему облику и важные для мысли детали. Например, обрезанная, к слову, крайне профессионально, стопа явно говорит нам о…

— Да что вы всё со своими деталями! Кто отрицает их ценность? Никто! — теперь разгораться начинал Пригорский. — Так и вы примите нашу точку зрения: работы должны быть красивы.

Именно с Пригорским спорить никто не решался, сторонясь его, как негласного авторитета. Однако спор всё же продолжился, но был обращён на разнящиеся позиции, а не личности.

— К чему так уродовать прекрасное женское тело? Эти грязные тряпки тут точно ни к чему. — риторически сказал 3 номер, чьё лицо скрывала маска животного.

Андрея поражало, что во всей «работе» их смущает не то, что они смотрят на бывшего человека, на труп, а только то, что он одет в лохмотья.

— За красотой идут в музеи, ну в вашем случае в бордели. — парировал Штифтов. — Что вы тут столько времени делали, если искали только привлекательных женских тел?

— Прошу вас прекратить этот бессмысленный спор и вернуться к цивилизованному обсуждению. — это был первый раз, когда лакей вмешивался в течение собрания. Как оказалось, в его обязанности также входит регулировать межличностные отношения членов Общества внутри Храма.