Полная версия:
Руслан Пустота Я умер в 3:47
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Крестьяне помолчали. Потом разговор сам собой перетек в обсуждение погоды и цен на деготь. Я стоял у мехов и смотрел в огонь, переваривая информацию.
В голове застревали слова, складываясь в паттерны: «Разрыв», «Сады Покоя», «искра», «глаза горят», «ногу вылечить». И ещё одно, самое важное: завтра я выйду из деревни. Пойду к мельнику. Впервые за пределы забора.
Я не знал, что это значит логистически. Но я чувствовал, как внутри, глубоко в груди, где раньше жила пустота кардиохирурга, что-то шевелится. Теплое, хищное. Интерес исследователя.
Уже смеркалось, тени стали длинными и синими, когда отец отложил молот в корыто с водой. Пар зашипел.
— Всё, кончай работу. Инструменты протри. Завтра жду с первыми петухами.
Я не ждал второго раза. Отложил рукоятку мехов, плечи ныли огнем. Пошёл к дому. Нога болела пульсирующим ритмом, спина гудела от статического напряжения, но я не показывал. Забежал на минуту в дом, перехватил холодной похлёбки прямо пальцем из общего горшка — мать даже не обернулась, продолжая смотреть в стену. Есть хотелось зверски, гипогликемия, но жевал я без вкуса, просто перерабатывая углеводы в энергию. Чтобы не упасть. Потом вышел и побрёл к сараю, уже почти ничего не чувствуя, кроме тупой, системной усталости.
В сарае меня ждала Лика. Она сидела на соломе, подобрав колени к подбородку, делая вид, что развязывает стебель травы. Увидела меня и заулыбалась. Так искренне, что у меня что-то сжалось в диафрагме.
— Ты пришёл. Я боялась, что ты опять задержишься. Темнеет.
— Устал, — сказал я, опускаясь на солому рядом с ней. Мышцы отказались держать вертикальное положение.
Я сел и прислонился спиной к стене. Боль в ноге пульсировала горячим. Я закрыл глаза на мгновение, давая зрительным нервам отдых, открыл — она всё ещё смотрела на меня, вертя в руках сухую травинку.
— Тэон, — сказала она, нарушая тишину. — А ты знаешь, что старый мельник Григорий вчера упал с крыши? Напился и полез латать дыру. Говорят, он теперь там и ночует, прямо на черепице, потому что жена его выгнала, когда увидела, что он опять пьяный пришел и гусыню придавил.
Я кивнул, но не слушал. Я смотрел в темноту перед собой и перебирал в голове слова, которые услышал днём, сортируя их по категориям важности. Разрыв. Искра. Сады Покоя. Магия. Нога, которую можно вылечить методами остеосинтеза.
— Лика, — сказал я, перебивая её рассказ о гусях.
— А?
— А что такое Разрыв? — спросил я. — Объясни?
Она посмотрела на меня. Сначала удивлённо, потом брови сошлись к переносице.
— Ты чего спрашиваешь? Ты же знаешь. Сам рассказывал, как они лезут.
— Я забыл, — сказал я первое, что пришло в голову. Амнезия — лучший предлог для сбора данных. — Ударился головой сильно. Об телегу. Расскажи заново.
Она помолчала, глядя на меня с подозрением врача-психиатра. Потом заговорила. Я слушал и не перебивал, анализируя фольклор.
— Говорят, там выходцы приходят. Из-под земли. Лезут огромные, зубастые, когтистые. Их обычным железом не возьмёшь, только магия берет. У нас мужиков посылают, молодых, когда они приходят. С вилами. У соседки Агаты отец пошёл в прошлый раз. Не вернулся. Теперь они голодают совсем, огород вскопать некому.
— А магия? — спросил я. — Что это такое?
— Не знаю, — пожала она плечами. — Я не видела никогда вблизи. У нас тут никого не было. Но старики говорят, что есть люди, которые могут огонь в руках держать голый. И глаза у них светятся желтым, когда злятся сильно. Их ловят стражники и забирают в Сады Покоя. Там учат.
— А что такое Сады Покоя?
— Ну, это где магов учат. Школа такая. Говорят, там им дают еду хорошую, одежду теплую, учат, как своей силой пользоваться, а потом... — она запнулась. — я не знаю точно. Кто-то идёт на Разрывы воевать, кто-то служит князю во дворце, кто-то умирает на испытаниях. Все говорят по-разному. Но никто не возвращается домой. Выпускников не видели.
— А про магов ты что-нибудь ещё слышала? Ну, какие они, где живут ?
Лика оживилась, подсела ближе, перешла на шепот:
— Говорят, они живут далеко, в больших каменных городах. У них есть слуги, много золота, и они не пашут землю, не куют железо, как мы. Они только магией занимаются. Сидят в башнях. И ещё говорят, что есть такие маги-целители, которые могут любую болезнь вылечить или рану затянуть прямо на глазах, как новую. Щелчком пальцев. Но к ним нельзя просто так прийти — нужно платить золотом. Очень много.
Она посмотрела на меня. Снова настороженно, оценивая мою адекватность.
— А зачем тебе это всё знать? Ты же сам говорил всегда, что магия — это не наше дело. Что мы крестьяне, и нам лучше не соваться, целее будем.
— Я изменился, — сказал я. Простая правда. — Я хочу знать. Всё. Механизмы работы. Чтобы понимать правила игры.
Она помолчала. Потом сказала тихо, прижимаясь плечом к моему плечу:
— Ты не такой, как раньше, Тэон. Ты холодный. Чужой. Как старик в теле мальчика. Но я всё равно люблю тебя. Ты теплый, когда спишь.
Она легла на солому, подложила руки под голову и закрыла глаза. Через минуту её дыхание стало ровным, глубоким. Сон здорового истощения.
Я долго сидел в темноте после того, как Лика заснула. Смотрел на её тень на стене, на солому, на пробивающийся сквозь щели лунный свет холодного спектра. Потом поднялся, скрипнув суставами. Вышел из сарая и сел на землю у входа, кутаясь в рванину.
Ночь была холодной. Небо — серым, низким, усеянным мелкими звёздами, которые не складывались в знакомые созвездия Большой Медведицы. Я смотрел на них и пытался найти хоть что-то похожее на то небо, которое я знал. Не находил. Другая планетарная система.
Я сидел, смотрел на чужие звёзды и перебирал в голове то, что узнал за день. Профиль местности.
Тут есть какие-то Разрывы. И если это не массовый психоз и не плод больного воображения крестьян, страдающих эрготизмом, то оттуда лезут некие зубастые твари с высоким уровнем метаболизма, с которыми не стоит встречаться без пулемета.
Есть магия. Пока не понятно, что она дает физически — генерацию плазмы? Контроль электромагнетизма? Слышал только про горящие глаза, убийство монстров из разрыва дистанционно и достаточно привелегерованное положение в пищевой цепи. И ещё одно — то, что засело глубже всего, вбилось в подкорку хирургическим гвоздём. Ногу можно вылечить. Есть маги-биомеханики, которые могут это сделать. Крестьянин сказал это будто между делом, сплетничая, но я запомнил каждое слово. И отец сказал: «Мечтать не вредно». И про деньги. Про стоимость операции.
Я посмотрел вниз, на свою левую ногу. Кривую, бесполезную, мешающую ходить анатомическую ошибку.
Я провёл рукой по бедру, нащупал через ткань кость, которая выступала неровно, бугристо, неестественно. Я помнил, как должны выглядеть здоровые рентгеновские снимки. Как выглядит гладкий, отполированный суставной хрящ. Здесь же под пальцами чувствовалась острая грань — ложный сустав, сформировавшийся после неправильного сращения перелома шейки бедра. Мышцы над ним висели дряблыми тряпками, атрофированные за годы неиспользования. Ступня компенсаторно вывернулась наружу почти на сорок пять градусов, чтобы хоть как-то сохранять равновесие при ходьбе. Я мог бы описать это сухим медицинским языком из учебника травматологии, но здесь это было просто — кривая нога, которая болит всегда, даже во сне, и никогда не даст мне бегать или стоять ровно.
Я сжал пальцы на правой ноге, затем на левой. Чувствовал, как в одной мышца напрягается упругим жгутом, как надо, а в другой ответ приходит с задержкой, вяло, словно сигнал вязнет в густой патоке. Вся биомеханическая нагрузка уходила на правую сторону таза, и я знал, что будет дальше: через пару лет начнет разрушаться здоровый коленный сустав от перегрузки, потом перекосит позвоночник, начнутся грыжи, шея перестанет держать голову. А левая нога так и останется мёртвым грузом, привязанным к моему телу.
Я убрал руку. Смотреть на нее не хотелось. Отвращение к собственной физической оболочке — плохой спутник для выживания.
Но я знал одно: если есть магия, которая может собрать раздробленную кость заново, значит, есть и те, кто умеет это делать. Нужно только найти их. И заплатить им. А для этого нужны деньги. Много. Гораздо больше, чем можно заработать горбом в кузнице за всю оставшуюся жизнь.
Я смотрел на звёзды сквозь щели в крыше сарая и думал: магия существует. Значит, есть и рынок услуг. Значит, есть те, кто за неё берёт плату. Значит, нужны деньги. Очень много денег. Чтобы хватило на взятку стражникам у ворот города, на оплату лекаря, на еду, пока я буду восстанавливаться. Чтобы кто-то посмотрел на мою ногу профессиональным взглядом и сказал, что конструкцию можно исправить. И чтобы я перестал быть калекой.
Я закрыл глаза. Ветер тянул с севера, пахло сырой землёй, прелыми листьями и близким дождем. Где-то за деревней тоскливо тявкнула собака. Потом снова стало тихо. Только Лика посапывала в сарае.
Я открыл глаза и сказал себе, формулируя протокол действий:
«Ты — Тэон. Ты — калека с дефектом развития опорно-двигательного аппарата. Но если магия существует как прикладная дисциплина, значит, есть способ это исправить. Не молитвой, а транзакцией. Значит, нужно заработать капитал. Много капитала. И ты это сделаешь. Любой ценой»
Я посидел ещё немного, впитывая холод ночи, который помогал думать яснее. Потом встал, разминая затёкшие мышцы. Вернулся в сарай, стараясь не скрипеть старыми досками. Лика спала, свернувшись калачиком, подтянув острые колени к груди. Она обнимала себя руками, пытаясь сохранить остатки тепла.
Я лёг на солому рядом, максимально близко, отдавая ей жар своего тела. Закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. Глубокое торможение коры головного мозга.
Глава 3
Глава 3 Плясун
Я уже начал привыкать к утренним пробуждениям с запахом навоза, угля и сырости.
Открыл глаза — доски над головой, солома под спиной, боль в левой ноге, уже не острая, а тупая, почти привычная. Я лежал несколько секунд, прислушиваясь к себе: тело болело, но я мог встать. Я мог идти.
Я поднялся, размял спину, опёрся рукой о столб. Наступил на левую ногу — боль прострелила до бедра, но я терпел. Я уже знал, что боль не убьёт.
Я зашёл в дом. Мать стояла у очага, спиной ко мне, но когда я сел за стол, она обернулась и поставила передо мной миску с кашей. Потом, помедлив, достала откуда-то из-за печи небольшой узелок из тряпицы и положила рядом со мной.
— В дорогу, — сказала она тихо. Голос был таким же безжизненным, как всегда, но я заметил, как её рука дрогнула, когда она клала узелок на стол. — Хлеб. Сухой, но съешь по дороге.
Я посмотрел на неё. Она отвела взгляд, но на мгновение мне показалось, что в её глазах мелькнуло что-то тёплое. Только на мгновение, а потом снова стало пусто.
Я хотел сказать «спасибо», но она уже отвернулась к очагу и снова смотрела в стену.
Лика сидела напротив. Она смотрела на меня, не отрываясь.
— Тэон, ты сегодня идёшь к мельнику? — спросила она.
— Да, — сказал я.
— Принесёшь мне что-нибудь?
— Что например?
— Не знаю. Что-нибудь. Там, у мельника, говорят, есть сладости. Я слышала, как мальчишки говорили. Принесёшь?
Я хотел сказать, что у меня нет денег. Но вместо этого сказал:
— Если будет возможность — принесу.
Она улыбнулась шире и побежала к двери, но на пороге остановилась. Обернулась, посмотрела на меня — долго, как будто хотела запомнить.
Я смотрел ей вслед и думал: эта девочка слишком многое знает о мире для своего возраста.
Когда я вышел во двор, отец уже стоял у горна. Он не обернулся, но я чувствовал, что он знает — я пришёл. Он протянул руку, не глядя:
— Возьми. Отнесёшь Корнею.
Я взял подкову. Она была тёплой от горна. Отец показал глазами на дорогу:
— Далеко не ходи, убогий. Отдашь и сразу назад. Если опоздаешь — ужин пропустишь.
Я кивнул и пошёл.
Дорога тянулась через поле, потом уходила в лес, но я не сразу пошёл по ней — я остановился и оглянулся. Деревня была убогой. Покосившиеся заборы, крытые соломой крыши, местами провалившиеся. Серые, низкие дома, прижатые к земле. Люди, которые попадались на глаза, шли медленно, ссутулившись, как будто несли на себе тяжесть, которую никто не видел. Женщины в поношенных платках, старики на завалинках. Дети — босые, с грязными лицами.
Никто не улыбался. Никто не смотрел друг на друга.
Я стоял и смотрел на это, и внутри меня ворочалась какая-то тяжесть. Не жалость, нет. Что-то другое. Понимание, что этот мир — такой же, как мой прежний, только без асфальта и электричества.
Я пошёл дальше. Дорога была пыльной, с рытвинами от копыт. По бокам — заросшие кустарником поля, пустые дома, брошенные телеги. В лесу стало темнее, деревья смыкались над головой. Ветки цеплялись за рубаху, под ногами хлюпала грязь.
Дом мельника стоял на краю деревни — чуть побольше остальных, с крыльцом и чистыми окнами. Рядом — амбар, сарай, старый, но крепкий забор. Мельник сам вышел на крыльцо, когда я подошёл. Высокий, сухой, с седой бородой и красным лицом.
— От Грота? — спросил он.
— Да, — сказал я и протянул подкову.
Он взял, осмотрел, кивнул. Потом полез в карман и достал монеты. Маленькие, медные. Пять штук.
— Держи, — сказал он. — Передай отцу. Это за работу.
Я взял монеты, сжал в кулаке. Тёплые от его руки. Но я смотрел на него и думал: "Как мне купить булку для Лики?". Я стоял перед ним и держал в руке пять монет, которые должен был отдать отцу до копейки.
Я не знал, что сказать. Я просто стоял и смотрел на монеты. Потом я услышал голос, который, наверное, уже стал моим внутренним голосом, но в тот момент он прозвучал чётко и спокойно:
— А что, можно взять немного? Это же моя работа.
Я поднял голову и спросил:
— А можно здесь купить булку? Я всё отдам отцу, но… я хочу сестре принести.
Он посмотрел на меня. Долго. Потом усмехнулся и кивнул в сторону лавки, которая стояла у калитки.
— Вон там, — сказал он. — Булки у моей жены. Не сдобные, но свежие.
Я подошёл к лавке. На прилавке лежали булки — сероватые, с пыльной корочкой, но свежие, ещё тёплые. Я взял одну. Запах был тёплым и густым. Я протянул монету женщине — жене мельника. Она взяла, передавай привет матери!
булка легко поместилась за пазуху. Она была горячей, почти обжигала кожу через рубаху. Я развернулся и пошёл обратно.
Дорога обратно казалась длиннее. Я шёл и чувствовал, как булка греет грудь. Она была маленькой, но я знал, что для Лики она будет как праздник. Я почти улыбнулся, когда услышал голоса.
Они вышли из-за поворота — четверо. Я сразу понял, что они не случайно здесь. Они шли прямо на меня, ухмыляясь, как собаки, которые почуяли добычу. Один — высокий, лет шестнадцати, с жидкой щетиной и наглым взглядом. Трое других — помладше, но тоже крепкие, с кистями, сжатыми в кулаки.
— Эй, — сказал высокий, останавливаясь. — А это кто у нас?
Я остановился. Я не хотел проблем. Я просто хотел дойти до дома и отдать булку.
— Плясун! — крикнул один из мелких. — Слышь, ты чего хромаешь, как утка?
Другие засмеялись. Смех был грубым и злым.
— Эй, плясун, — сказал высокий, делая шаг вперёд, — а что у тебя за пазухой?
Он сунул руку к моей груди, и я отшатнулся.
— Не трогай, — сказал я.
— Ой, смотрите, калека заговорил! — заорал кто-то сзади.
Я смотрел на них и думал: мне тридцать шесть лет. Я взрослый мужчина. Я не должен бояться этих детей. Я должен найти слова, чтобы их остановить.
— Послушайте, — сказал я, стараясь говорить ровно. — Я просто иду домой. У меня нет ничего ценного. Я хромой, я не могу драться. Оставьте меня в покое.
Я сказал это спокойно, как говорят с детьми, которым нужно объяснить, что они делают глупость. Но они не слушали. Они смотрели на меня, как на добычу.
— Он ещё умничает! — сказал высокий и толкнул меня в плечо.
Я пошатнулся, но устоял. Боль в ноге прострелила до самого бедра, но я сжал зубы.
— Ты чё, не понял? — спросил он и толкнул снова, сильнее.
Я отступил на шаг и упёрся спиной в дерево. Второй парень — тот, что стоял справа, — подставил ногу, и я поскользнулся. Я упал на колено, прямо на больную ногу. В глазах потемнело от боли.
— Смотрите, какой плясун! — заорал высокий. — Танцует для нас!
— Давай, пляши ещё! — крикнул кто-то сзади.
Я лежал на колене, сжимая зубы. Всё тело тряслось от боли и ярости. Я хотел встать, но не мог. Я был слишком слаб. Они смеялись надо мной, толкали, выкрикивали оскорбления.
— А что у тебя там? — высокий снова потянулся к рубашке.
Я зажмурился. Я не знаю, что я почувствовал в тот момент. Ярость. Отчаяние. Что-то ещё, чего я никогда не чувствовал раньше. Горячий, сухой жар разлился внутри меня. Он поднимался от груди, к горлу, к глазам.
Высокий наклонился, чтобы выхватить булку. Но когда он посмотрел мне в лицо, его рука замерла. Я не видел этого, но он увидел. Он увидел, как мои глаза вспыхнули на мгновение — ярко, бело, как молния, отражённая в воде. Это длилось не больше секунды, но он отшатнулся.
— Ты... ты... — он заикнулся и отступил. Я почувствовал, как его рука убралась с моей груди.
--Иди отсюдова
--остальные переглянулись
— Я кому сказал! — заорал он на своих, не оборачиваясь. — Пусть хромает отсюда! Живо!
Один из мелких ухмыльнулся:
— Ты чего, Косой, испугался?
— Заткнись! — рявкнул он. — Я сказал, пусть идёт!
Я поднялся на ноги. Голова кружилась. Боль в ноге была адской. Я не знал, что только что произошло. Я не знал, почему он отступил. Но я знал, что надо уходить.
Я развернулся и пошёл, хромая, сжимая рукой булку под рубахой. Я чувствовал их спины, их страх, их злость. Я слышал, как они перешёптываются, но не оглядывался.
Я шёл, не останавливаясь, пока дом отца не показался за поворотом.
Когда я подошёл к дому, солнце уже клонилось к закату. Я задержался у калитки, прислушался. Во дворе было тихо, только где-то за домом стучал топор. Отец ещё работал.
Я не пошёл к нему. Я обогнул дом, прошмыгнул к задней стене, где стояла поленница. Оттуда я видел двор, огород, колодец. Лика сидела на лавке у сарая и чистила картошку. Она была одна.
Я подошёл к ней сзади, опустился на корточки рядом. Она вздрогнула, обернулась, но, увидев меня, успокоилась. Я оглянулся — никого. Я достал из-за пазухи булку. Она была ещё тёплой, пахла мукой и печью.
— Тэон… — прошептала она.
— Это тебе, — сказал я. — Я купил. У мельника. На свои деньги.
Она смотрела на булку, не веря. Потом взяла её в руки, держала, как сокровище, и прижала к груди. Она не плакала. Она просто смотрела на булку, потом на меня.
— Ты… — сказала она и запнулась. — Ты купил мне булку? Зачем? У нас нет денег.
— Теперь есть, — сказал я. — Я заработал. И я хотел, чтобы у тебя было что-то своё.
Она не ответила. Она развернула булку, поднесла к лицу, понюхала. Потом, осторожно, как будто боялась сломать, отломила маленький кусочек и положила в рот. Она жевала медленно, с закрытыми глазами, как будто пробовала что-то, чего никогда не пробовала раньше.
Когда она открыла глаза, они были мокрыми.
— Она сладкая, — сказала она шёпотом. — Я никогда не ела сладкого.
Я смотрел на неё и молчал. Я не знал, что сказать. Всё, что я делал в этой жизни, казалось мне бессмысленным, пока я не увидел её глаза.
Она отломила ещё кусок, протянула мне.
— Возьми, — сказала она. — Ты тоже должен попробовать.
Я покачал головой.
— Это твоё.
— Нет, — сказала она. — Мы вместе.
Я взял кусок. Он был мягким, тёплым, с хрустящей корочкой. Я жевал и смотрел на неё. И впервые за все эти дни я почувствовал, что сделал хоть что-то правильное.
Я встал, отряхнул колени.
— Я пойду к отцу, — сказал я. — Спрячь булку. Чтобы он не видел.
Она кивнула и прижала булку к себе. Я развернулся и пошёл к дому.
Я зашёл во двор. Отец стоял у горна. Услышал шаги, обернулся.
— Принёс? — спросил он.
Я подошёл, протянул ему монеты. Четыре штуки. Медные.
Я смотрел, как он считает их в ладони. Потом поднял глаза.
— А где пятая? — спросил он.
— Я купил булку, — сказал я. — Для Лики.
Он посмотрел на меня. Молча. Я видел, как в его взгляде просыпается что-то тёмное и тяжёлое. Он не сказал ни слова. Просто шагнул вперёд и ударил. Я видел этот удар — он шёл медленно, но я не стал уклоняться. Я знал, что если уклонюсь, он будет бить сильнее и дольше. Лучше пусть ударит один раз.
Кулак пришёлся в скулу. Я пошатнулся, но устоял. Кровь потекла из разбитой губы.
— Ты, не на что не годная свинья, — сказал он. — Ты на мои деньги покупаешь булки, а потом приносишь мне четыре монеты? Ты что, идиот?
Я молчал. Я смотрел ему в глаза и чувствовал, как отцовский кулак всё ещё пульсирует где-то в кости.
— Убирайся, — сказал он. — Иди в сарай. Чтобы я тебя до утра не видел.
Я развернулся и пошёл. Монеты он забрал. Булку он не получил.
Я сидел в сарае, прижимая к скуле грязную тряпку, когда в дверях показалась Лика.
Она вошла тихо, почти беззвучно, как умеют только дети, которые привыкли не привлекать внимания. В руках она держала не доеденную половину булки — еще не большую часть она спрятала где-то у себя, я видел, как она сунула её за пазуху, когда входила.
Она остановилась на пороге, глядя на меня. Глаза у неё были большие, серые, в них не было страха — только какая-то странная, взрослая серьёзность, которая не вязалась с её возрастом. Она подошла ближе, села рядом со мной, протянула кусок булки, который отломила заранее. Я хотел отказаться, но она сунула его мне в руку, не говоря ни слова.
— Ешь, — сказала она. — Тебе надо.
Я взял хлеб. Он был мягким, чуть тёплым. Я положил его в рот, жевал, глядя на неё. Она сидела рядом, обхватив колени руками, и смотрела на меня. Взгляд у неё был внимательный, как у человека, который привык подмечать всё, даже то, что другие стараются скрыть.
— Он тебя сильно ударил? — спросила она.
—Пустяки бывало и сильнее, — сказал я. — Я привык.
— Я тоже привыкла, — сказала она, отводя взгляд. — Только я всё равно боюсь. Не за себя — за тебя. Ты теперь какой-то другой. Ты стал…
Она запнулась, подыскивая слово. Я смотрел на неё, на её худые плечи, обтянутые рваной рубахой, на её спутанные волосы.
— Ты стал не таким, как раньше, — сказала она наконец. — Раньше ты боялся. А теперь ты просто злой.
— Я не злой, — сказал я.
— Ты не улыбаешься, — сказала она. — Ты не плачешь, не дурачешься. Ты как будто… не здесь.
Я не знал, что ответить. Я не мог сказать ей правду. Она ещё ребёнок, даже если её глаза говорят иное.
Она немного помолчала, потом начала говорить сама.
— Я помню, когда я была маленькая, — сказала она. — Мама рассказывала мне сказки. Перед сном. Она говорила, что я принцесса, просто спрятана в бедной избушке. Что однажды приедет король и заберёт меня. Она даже пела мне иногда. Голос у неё был… не очень, но я любила слушать.
Я смотрел на неё. Она говорила это без горечи, с каким-то лёгким, почти прозрачным светом в голосе.
Она подтянула колени к подбородку и продолжила:
— Она была добрая. Когда я была совсем маленькая, она не боялась папы. Как-то раз он пришёл пьяный, хотел ударить её, а она взяла меня на руки и сказала ему: «Убей меня, но её не тронь». Он тогда ушёл. А она плакала ночью, но я слышала, что она шептала мне — «Ты сильная, мы переживём, я тебя не отдам».
Лика замолчала на секунду, облизнула губы, посмотрела в пол.
— Теперь она боится, — сказала она тихо. — Иногда я хожу к ней, когда папа спит. Она сидит там, одна, смотрит в стену. Я беру её за руку, чтобы она знала, что я есть. Иногда она сжимает мою руку. А иногда не сжимает. И тогда я тихо выхожу и иду в сарай, чтобы она не видела, как я плачу.
Я слушал её и не мог дышать. Она была маленькой, но уже знала всё, что взрослые прячут глубоко внутри: предательство, страх, одиночество.
— Папа тоже не всегда был таким, — сказала она. — Я помню, как он брал меня на руки, когда я была маленькой. Он носил меня вокруг дома и говорил, что я его любимая дочка. Это было давно. Сейчас он просто устал. Ему тяжело. Он работает, а денег нет. Земля плохая, подати растут. Он просто злой, потому что не может ничего изменить. Ты не должен на него обижаться, Тэон.
Я смотрел на неё, и у меня сжалось горло.
— Ты оправдываешь его, — сказал я. — Даже после всего.
— А кто ещё будет его оправдывать? — спросила она просто. — Если мы не будем его любить, то кто будет?
Я молчал. Она протянула руку и коснулась моей скулы.
— Тебе больно, — сказала она. — Я знаю. Но ты не плачешь. Ты всегда не плачешь. Я хочу быть такой же, как ты, когда вырасту.
