Рея Бёрн Сорвать маску

Глава 4. Алексей

Я узнаю её моментально.

Это даже не вопрос узнавания, не та секунда, когда мозг сопоставляет лицо с памятью и выдаёт результат. Это моментальное, телесное, на уровне позвоночника — я поворачиваюсь, вижу белый «Поло» на площадке, вижу девушку на пассажирском сидении, и всё внутри меня говорит: это она.

Девчонка с книгой. Девчонка из-под фонаря. Та, которая читает Плат в полночь и говорит «допустим» так, будто кладёт карту на стол рубашкой вверх.

Она сидит за лобовым стеклом и смотрит на меня, и у неё приоткрыты губы, и я вижу это даже через отсвет солнца на стекле, и мне требуется вся выдержка, которая у меня есть, чтобы не остановиться и не заржать. Потому что жизнь — смешная штука. Сегодня ночью я думал, что больше её не увижу, и что это к лучшему, и что ни во что я не впишусь, — а теперь она здесь, на моей мойке, и смотрит на меня так, как ночью не смотрела, потому что ночью на мне был шлем и всё, что у неё было — голос.

А сейчас она видит всё.

И я вижу всё. Я вижу, как она сидит — чуть подавшись вперёд, руки на коленях, волосы распущены, — и она не тёмная фигура под фонарём, она в утреннем свете, и это совсем другой человек. То есть тот же, но больше. Подробнее. Я вижу её глаза — тёмные, большие, — и скулы, и как прядь волос лежит на ключице, и мне хочется подойти ближе, и я уже иду к ней, и у меня в голове одновременно три мысли.

Первая: она меня не узнает. Конечно не узнает — она видела шлем, перчатки, куртку и темноту. А сейчас передо мной стоит... ну, я. Комбинезон, кудри, татуировки, утреннее солнце. Два разных человека. Она не свяжет одно с другим, и от этого мне одновременно легко и паршиво.

Вторая: я не могу ей сказать. Не могу подойти и выдать «привет, это я, тот парень в шлеме, который вчера цитировал тебе Плат». Потому что тогда — что? Она посмотрит на меня, на комбинезон, на вывеску «Автомойка», посчитает в уме и получит ответ на вопрос «а чем ты занимаешься», и ответ ей не понравится. Я это знал ночью и знаю сейчас, и ничего не изменилось за несколько часов, кроме того, что теперь я знаю, как она выглядит при свете дня, и выглядит она так, что у меня сбоит дыхание.

Третья: какого чёрта она делает на моей мойке.

Я подхожу к машине со стороны водителя. За рулём — девушка, которую я не знаю: яркая, рыжая, с накрашенными губами и выражением лица, которое говорит «я точно знаю, как ты выглядишь без комбинезона, и мне нравится». Она опускает стекло, и на меня выливается волна сладких духов и какой-то попсовой песни из динамиков.

— Привет, — говорит рыжая. — Нам полный комплекс.

— Полный комплекс, — повторяю я и улыбаюсь ей, но мой взгляд уже соскальзывает на пассажирское сидение. На неё. Это сильнее меня. Это какой-то чёртов магнит, и я ничего не могу с этим сделать.

Она смотрит на меня. И я вижу, как она пытается сделать лицо — то самое, ночное, «мне совершенно всё равно», — и у неё не получается. Потому что ночью между нами были книга, шлем и полный набор мотоциклетной экипировки, а сейчас я стою в полуметре, в расстёгнутом комбинезоне, мокрый, и от меня пахнет автошампунем и потом, и её взгляд скользит по моей груди и ниже, к животу, и она одергивает себя и резко отводит глаза, и на скулах проступает румянец.

Румянец. Утренний свет. Господи.

— Я Аксель, — говорю я рыжей. — Можете пока посидеть под навесом.

— Аксель? — это уже не рыжая. Это она, говорит не поворачивая головы, будто в пространство. — Это имя или прозвище?

Я наклоняюсь чуть ниже, чтобы видеть её через салон. Рыжая между нами откидывается на спинку, не скрывая удовольствия от происходящего.

— Зависит от того, что тебе больше нравится, — отвечаю я, и это дерзость, и я вижу, как она чуть щурится, как будто решает, раздражает её это или нет.

— Мне нравятся имена, — говорит она. — Прозвища — для людей, которые боятся своего настоящего.

Мне хочется сказать ей, что она абсолютно права. Что я боюсь. Не имени, а всего остального — того, что за ним стоит. Но вместо этого я улыбаюсь, и это получается легко, потому что она только что сделала то, что делала ночью: укусила ровно туда, где больнее всего, и даже не поняла этого.

— Алексей, — говорю я. — Но все зовут Аксель.

— Все — это кто?

— Все, кто знает меня дольше пяти секунд.

— Мы знакомы десять. И мне пока нормально с «Алексеем».

Рыжая за рулём переводит взгляд с неё на меня и обратно — быстро, жадно, как зритель на теннисном матче.

— Это Лиза, — говорит рыжая. — Она всегда такая. Не обращай внимания.

Лиза.

Её зовут Лиза.

Я повторяю это имя про себя, беззвучно, и оно отпечатывается в мозге и в грудной клетке. Лиза. Девчонка с книгой. Девчонка из-под фонаря. У неё есть имя, и мне его только что подарили бесплатно, и я не знаю, радоваться этому или нет, потому что знать её имя означает, что она становится реальнее, а чем реальнее она становится, тем сложнее мне будет делать вид, что я просто парень на мойке, который видит её впервые.

— Лиза, — говорю я вслух, пробуя это на языке, и улыбаюсь. — Двадцать минут. Можете подождать вон там.

Рыжая выходит первая — уверенно, цокая по бетону, сразу к пластиковым стульям. Лиза выходит медленнее. Она выбирается с пассажирского, и я стою достаточно близко, чтобы почувствовать запах её шампуня — что-то лёгкое, ненавязчивое, ничего общего со сладкими духами подруги. Она проходит мимо, не глядя на меня. Нарочито не глядя. С прямой спиной и чуть вздёрнутым подбородком, как человек, который точно знает, что на него смотрят, и прикладывает все усилия, чтобы это не имело значения.

Это имеет значение. Я вижу, как она сглатывает, проходя мимо. Вижу, как её пальцы сжимаются на ремешке сумки.

Они садятся под навесом. Лиза скрещивает руки на груди. Стандартная поза — закрытая, защитная. Я знаю, что она на меня смотрит, даже когда делаю вид, что не замечаю.

Я начинаю мыть машину.

По радио включается один из тех треков, которые не слушаешь, а чувствуешь позвоночником.

И я начинаю двигаться. Не потому что хочу произвести впечатление. Не потому что знаю, что она смотрит. Я всегда так делаю — музыка играет, тело отвечает, и у меня нет кнопки, которая это выключает. Серёга за три года работы со мной перестал это комментировать. Сейчас он сидит на своём ведре, поднимает глаза, видит, что я опять завожусь, и качает головой с ленивой усмешкой.

Я вожу губкой по капоту и мои бёдра делают этот медленный перекат, тяжёлый, в ритм гитары, и я краем глаза вижу, как Лиза на пластиковом стуле под навесом меняет позу. Разжимает руки. Кладёт ладони на колени. Её подруга наклоняется к ней и что-то шепчет, и Лиза мотает головой, но не отводит от меня взгляда.

Я не должен этим наслаждаться.

Но я наслаждаюсь.

Не её реакцией — хотя, ладно, её реакцией тоже, — а самим фактом, что она здесь. Что она смотрит на меня и видит того, кого я не показал ей ночью. Ночью я был голосом и силуэтом, набором правильных слов в темноте. А сейчас я — вот. Мокрый комбинезон, губка, автошампунь, кудри в глазах. Всё настоящее. И она смотрит, и ей нравится, я вижу, что нравится, даже через показное безразличие, потому что безразличные люди не сидят с прямой спиной и расширенными зрачками и не сглатывают каждый раз, когда я наклоняюсь за шлангом.

Я перехожу к крыше, тянусь вверх, и комбинезон сползает с плеча. Не специально. Но я не поправляю. И когда поворачиваю голову, чтобы проверить, как стекает вода, — я ловлю её взгляд. На секунду. Может, на две. И в эти две секунды воздух между площадкой и навесом перестаёт быть просто воздухом, он делается гуще и теплее, и проводит уже не кислород, а что-то другое.

Потом она отводит глаза. Быстро. Слишком быстро.

И я возвращаюсь к машине. И продолжаю двигаться. И думаю о том, что через пятнадцать минут машина будет чистой, они уедут, и всё вернётся на свои места. Она будет девчонкой с книгой, которая ходит к фонарю. Я буду парнем с автомойки, которого она не узнала. Два мира, которые пересеклись на двадцать минут и разошлись.

Если только я не подойду и не заговорю с ней. Не как парень в шлеме, а как Аксель с мойки. Другие слова, другая дистанция. Посмотрю, как она отреагирует. Посмотрю, кто ей понравится больше.

Это нечестно, думаю я, отжимая губку в ведро. Это нечестная игра, потому что у неё нет всех карт.

Но машина ещё мокрая. А значит, у меня есть время, чтобы решить, собираюсь ли я подойти.

Я оборачиваюсь, чтобы взять полироль, и снова встречаюсь с ней взглядом. Она не успевает отвернуться. И я вижу в её глазах то, что видел ночью под фонарём, — этот голод, замаскированный под любопытство, эту тягу, которую она давит в себе обеими руками.

Я беру полироль и иду обратно к машине, и мне даже не нужно решать, потому что ноги уже знают, что после полироля я пойду не к ведру, а к навесу. К пластиковым стульям. К ней.

Потому что некоторые решения ноги принимают раньше головы. Я это уже проходил, сегодня ночью. Я подошёл к ней тогда. Подойду и сейчас.

Глава 5. Лиза

Он моет машину Ани, а я смотрю на его руки и ненавижу себя за это.

Нет, не за то, что смотрю. Смотреть — нормально. Люди смотрят на красивые вещи, это физиология, эстетическое восприятие, нейроны в зрительной коре и всё такое. Я ненавижу себя за то, как я смотрю — жадно, воровато, из-под опущенных ресниц, как будто краду что-то, что мне не принадлежит. За то, что каждый раз, когда он наклоняется или поворачивается, мой взгляд соскальзывает к расстёгнутому вороту комбинезона, к этому треугольнику обнажённой кожи, и я не могу удержаться.

— Ты пялишься, — говорит Аня.

— Я не пялюсь.

— Лиз. У тебя глаза размером с блюдца, и ты не моргала последние тридцать секунд. Ты пялишься.

Я моргаю. Демонстративно. Несколько раз подряд.

— Я просто жду, пока он закончит.

— Угу. И наслаждаешься процессом.

Я хочу ответить что-нибудь язвительное, но в этот момент он тянется вверх, протирая крышу, и комбинезон снова сползает с плеча, обнажая ключицу и начало татуировки — что-то вроде ветки, или нерва, или молнии, чёрные линии расходятся от ключицы вниз и исчезают под тканью. И его живот напрягается от движения, и я вижу, как прорисовываются мышцы под кожей.

Я отворачиваюсь так резко, что шея хрустит.

— Ты в порядке? — спрашивает Аня с ухмылкой, от которой хочется удалить её из друзей.

— Прекрасно. Просто шею свело.

— От усердного непялинья.

— Аня.

— Что? Он горячий. Это объективный факт. Ты не обязана быть роботом.

Я не робот. Именно в этом проблема. Если бы я была роботом, у меня бы не стоял перед глазами этот кадр — как он двигается, как его бёдра перекатываются в такт музыке, как он перебрасывает губку из руки в руку и ловит за спиной. Роботы не запоминают такие вещи. Роботы не чувствуют тепло внизу живота от того, как незнакомый парень моет машину.

Но я чувствую. И это сводит меня с ума, потому что недавно я уже чувствовала нечто похожее — сидя на лавке рядом с мужчиной, лица которого я даже не видела. Два раза за один неполный день. Два совершенно разных незнакомца. Что со мной происходит?

Он заканчивает с крышей и обходит машину, проверяя что-то. Потом берёт шланг и начинает смывать, и вода разлетается веером, и на секунду через струю проходит солнечный луч, и всё это — мокрый оранжевый комбинезон, брызги, его кудри, прилипшие ко лбу, — выглядит как кадр из фильма, который я бы никогда не призналась, что смотрю.

Его коллега, тот коренастый парень с ведра, проходит мимо нас к боксу и бросает на ходу:

— Минут пять ещё.

Аня кивает. Я тоже киваю, хотя он уже не смотрит. Мне нужно чем-то занять руки, и я вытаскиваю телефон и открываю заметки к диссертации, и буквы расплываются перед глазами, потому что за экраном телефона, в двадцати метрах от меня, Алексей-который-Аксель выключает шланг и вытирает лоб внутренней стороной запястья, и я вижу это периферийным зрением.

— Так, — говорит Аня, придвигаясь ближе. — Расскажи мне.

— Что рассказать?

— Ты странная с утра. Мешки под глазами, рассеянная. Ты не спала. Почему?

Я колеблюсь. Я не собиралась рассказывать Ане про мотоциклиста — это звучит нелепо даже в моей голове. «Я сидела ночью под фонарём, и ко мне подошёл мужчина в шлеме, и мы поговорили про Сильвию Плат, и он уехал, и я не могу перестать о нём думать.» Это не история. Это завязка плохого фанфика.

— Не спалось, — говорю я. — Жарко было.

— Угу, — Аня прищуривается. Она знает, что я вру. — Ладно. Не хочешь говорить — не говори. Но с тебя подробности, когда созреешь.

Я киваю, и в этот момент — шаги. По бетону, ближе. И запах — автошампунь, что-то цитрусовое, и под ним пот, и что-то ещё, тёплое, живое, незнакомое. Я поднимаю глаза.

— Готово, — говорит он. И смотрит на Аню, но потом его взгляд перемещается на меня, и он задерживается на долю секунды дольше, чем нужно. — Можете принимать работу.

— Отлично, — Аня встаёт и цокает к машине. Я начинаю вставать вслед за ней, и он делает шаг в сторону, давая мне пройти, но расстояние, которое он оставляет, — маленькое. Не неприличное. Не вызывающее. Но достаточно маленькое, чтобы я почувствовала тепло его тела, проходя мимо, и чтобы мне пришлось чуть повернуть корпус. И вот мы оказываемся на мгновение лицом к лицу.

Его глаза — серо-зелёные, с тёмным ободком вокруг радужки, и в них — веселье. Тихое, внутреннее, как будто он знает что-то смешное и ждёт момента, чтобы мне рассказать.

— Как тебе? — спрашивает он. — В смысле, работа.

— Пока не видела. Я смотрела в телефон.

Ложь. Наглая, неприкрытая ложь, и мы оба это знаем. Он улыбается — не ухмылка, а та же улыбка с ямочками, которую я видела, когда он шёл к нашей машине, — и наклоняет голову.

— В телефон, — повторяет он. — Все двадцать минут.

— Да. У меня диссертация.

— Ты пишешь диссертацию на автомойке.

— Я пишу диссертацию везде.

— Уважаю, — говорит он. И делает полшага назад, возвращая расстояние, которое на мгновение исчезло. Но воздух между нами не возвращается в нормальное состояние — он всё ещё тёплый, всё ещё заряженный, и я чувствую это кожей. — Диссертация по чему?

— Когнитивная лингвистика.

Зачем я это говорю? Зачем я стою и разговариваю с парнем с автомойки о своей диссертации? Аня уже у машины, проверяет что-то, и мне нужно идти к ней, и сесть, и уехать, и забыть, как пахнет автошампунь на чужой коже.

— Это про то, как язык связан с мышлением? — спрашивает он.

Я моргаю.

— Ты знаешь, что такое когнитивная лингвистика?

— Я знаю, что такое слово «когнитивный», — говорит он. — И слово «лингвистика». Сложить два и два я пока ещё в состоянии.

Он говорит это без обиды. С мягким юмором, почти нежным, и с такой лёгкой провокацией в глазах, которая говорит: давай, скажи ещё раз что-нибудь снобское, мне нравится.

И мне стыдно, потому что я только что — автоматически, не задумываясь — удивилась, что парень с мойки знает, что такое когнитивная лингвистика. Как будто работа определяет словарный запас. Как будто оранжевый комбинезон и татуировки означают, что он не способен связать два слова.

Мамин голос, думаю я. Мамина интонация. Мамин способ сортировать людей на тех, кто «наш уровень», и тех, кто нет.

— Прости, — говорю я. — Это прозвучало по-дурацки.

— Немного, — соглашается он. И улыбается. И от этой улыбки мне становится легче, потому что в ней нет обиды, и нет яда, и нет того затаённого «я запомню это», которым мужчины обычно реагируют на уязвлённое самолюбие.

— Так и о чём конкретно? — спрашивает он, как будто моя неловкость была мелкой кочкой на дороге, которую он перешагнул и забыл. — Диссертация.

— Метафоры, — отвечаю я. — Концептуальные метафоры и их влияние на восприятие времени.

— То есть мы думаем о времени через метафоры? «Время — деньги», «тратить время», «инвестировать время»?

Я открываю рот. Закрываю. Открываю снова.

— Да, — говорю я. — Именно.

— И? Ты за Лакоффа или против?

Мне нужно минуту, чтобы обработать то, что произошло. Парень в оранжевом комбинезоне на автомойке в промзоне за Третьим кольцом только что спросил меня, поддерживаю ли я теорию Джорджа Лакоффа. Мои однокурсники в магистратуре не все знают, кто такой Лакофф. Мой научный руководитель произносит его фамилию с ошибкой.

— Ты читал Лакоффа, — говорю я, и это не вопрос.

— «Метафоры, которыми мы живём», — он пожимает плечами. — Давно. Мне понравилось. Но я не уверен, что он прав насчёт всего. Мне кажется, иногда метафора — это просто метафора, а не структура мышления.

Я хочу ответить — у меня есть аргумент, и он готов, на кончике языка, — но вместо этого я стою и смотрю на него, и пытаюсь совместить в одной картинке татуировки, пирсинг, кудри, оранжевый комбинезон и Джорджа Лакоффа, и у меня не получается, и от этого кружится голова.

— Лиза! — кричит Аня от машины. — Ты едешь?

Я вздрагиваю. Как будто меня поймали на чём-то.

— Да, — говорю я. — Секунду.

Он отступает. Засовывает тряпку в задний карман комбинезона и смотрит на меня с таким выражением, которое я не могу прочитать и от которого у меня подкашиваются колени. Не в метафорическом смысле. В прямом — мышцы под коленями делают эту предательскую мягкую вещь, от которой хочется на что-нибудь опереться.

— Было приятно, Лиза, — говорит он. И произносит моё имя так, будто гладит его. Как будто каждая буква — отдельная вещь, которую он берёт в руки и рассматривает на свет. — Приезжай ещё. Поговорим о Лакоффе.

— У меня нет машины, — зачем-то отвечаю я. Зачем. Зачем я это говорю.

— Значит, нужен повод замарать машину подруги, — он кивает на Анин «Поло». И подмигивает. Одним глазом, быстро, и колечко в брови ловит солнце, и это последний кадр, который я забираю с собой в машину — серо-зелёные глаза, ямочки, серебро в брови.

Я сажусь, захлопываю дверь, и Аня выруливает с площадки. В зеркале заднего вида я вижу, как он стоит посреди мойки и смотрит нам вслед. Потом поворачивается к коренастому парню и говорит ему что-то, и тот ржёт.

— Так, — говорит Аня. — Что это было?

— Ничего. Он просто... разговорчивый.

— Лиза. Ты стояла с ним десять минут и обсуждала что-то. Что?

— Лакоффа.

— Кого?

— Не важно.

— Ты стояла с горячим парнем с автомойки и обсуждала кого-то по фамилии Лакофф? Кто вообще такой Лакофф? Это что, группа?

— Это лингвист.

— Вы обсуждали лингвиста.

— Да.

Аня молчит секунду. Потом:

— Ты — безнадёжна.

Может быть. Наверное. Но пока Аня выезжает на шоссе и ругается с навигатором, я смотрю в окно и думаю не о Лакоффе. Я думаю о том, что за последние двенадцать часов два абсолютно разных мужчины заговорили со мной так, как со мной не разговаривал никто, — легко, точно, попадая в каждую щель моей обороны. Один — голос в темноте, без лица, с Сильвией Плат. Второй — кудри и ямочки, с Джорджем Лакоффом. Один пахнет кожей и бензином. Второй — автошампунем и потом.

И от обоих у меня подгибаются колени и пересыхает во рту.

Это ненормально, думаю я. Это какая-то ошибка в моей нервной системе. Перегрев. Недосып. Гормональный сбой.

Я достаю телефон и открываю заметки к диссертации. Третья глава, параграф о пространственных метафорах времени. Буквы ровные, послушные, каждая на своём месте. Мне нужно прочитать тридцать страниц до семинара и написать комментарий к статье, и это правильно, и это мой план, и план — это то, что стоит между мной и хаосом.

Я начинаю читать.

На второй странице ловлю себя на том, что думаю о его руках.

На четвёртой — о том, как он сказал «приезжай ещё» и как от этих двух слов по позвоночнику прошла волна, которой не должно было быть.

На шестой — я сдаюсь и откладываю телефон.

За окном — город. Обычный, летний, полуденный. Пробки, тополя, размякший асфальт. Аня рассказывает что-то про своё свидание, и я киваю в нужных местах, и думаю о том, что вчера в это время моя жизнь была понятной. Вчера у меня были диссертация и фонарь, под которым никто кроме меня не сидел.

А сегодня у меня два незнакомца, от которых у меня перехватывает дыхание, и ни малейшего понимания, как с этим быть.

Глава 6. Алексей

Серёга ждёт ровно до тех пор, пока белый «Поло» не скрывается за поворотом, и потом говорит:

— Ну и что это было?

— Что — что?

— Ты двадцать минут мыл машину и при этом ни разу не посмотрел на машину.

Я подбираю шланг и начинаю скручивать. Серёга сидит на ведре и не помогает, потому что Серёга не помогает никогда, пока не наступит его очередь, а его очередь — следующий клиент.

— Я мыл машину отлично, — говорю я.

Самое главное — уверенность.

— Ты пропустил задний бампер.

Чёрт. Я пропустил задний бампер. Серёга ухмыляется — лениво, со знанием дела.

— Тебя накрыло, — говорит он.

— Меня не накрыло.

— Ты танцевал в её сторону.

Я открываю рот, чтобы возразить, и закрываю, потому что он прав. Я танцевал в её сторону. Не специально — или, может быть, специально, но той частью мозга, которая не спрашивает разрешения у остальных частей и в целом в известность не ставит. Она сидела под навесом на пластиковом стуле, и моё тело развернулось к ней, как подсолнух к солнцу, и я ничего не мог с этим сделать. Даже не пытался.

— Просто девчонка, — говорю я и вешаю шланг на крюк.

— Угу. «Просто девчонка». Ты с «просто девчонками» про Лакоффа не разговариваешь.

— Ты подслушивал?

— У тебя голос разносится по всей мойке, когда ты заводишься. Лакофф, метафоры, «приезжай ещё». Ты ей только серенаду не спел.

— День только начался.

Серёга хмыкает, качает головой и утыкается в телефон. Разговор закончен, и я этому искренне рад, потому что если он продолжит задавать вопросы, мне придётся задавать их себе, а у меня на них нет ответов.

Точнее, ответы есть. Они мне не нравятся.

Я иду в подсобку, открываю кран, набираю воды в стакан. Пью, упираясь бедром в край раковины. На стене — осколок зеркала, приклеенный скотчем, и в нём моё лицо: мокрые кудри, пирсинг, комбинезон. Вот что она видела. Вот что увидела вместо шлема и куртки и голоса в темноте. И ей понравилось — я видел, как ей понравилось, — но это другое «понравилось». Ночью между нами были слова. Плат, разговор, его ритм и вес. Сейчас между нами было тело.