Рёна Окацуки Шёпот Прибоя

Глава 5. Подарок не ко дню

Скай

Расчёска прошла сквозь волосы в последний раз — от корней до самых кончиков, собирая русые пряди в хвост, который лёг на плечо тяжёлой волной, пахнущей сандалом, что навсегда связался у меня с вечерами детства, с голосом Джексона, с легендами, которые он рассказывал, пока деревянные зубья ходили вниз по моей голове, — и я, стоя перед зеркалом, оглядела своё отражение, задержавшись на родинке-звезде под левым глазом, которая сегодня казалась чуть темнее обычного, словно сама ночь поставила на мне свою подпись.

Пара взмахов щёточкой — ресницы стали длиннее, выразительнее, — затем румянец, лёгший на скулы едва заметным персиковым теплом, и лицо в зеркале из сонного сделалось живым, готовым к новому дню, к лекциям, к пробежкам между корпусами, к неизбежным стычкам в столовой, где Гаррет, возможно, снова попытается уколоть меня при всём народе, хотя после вчерашнего заката его уколы вряд ли будут такими же острыми, какими были до того, как он поцеловал меня на пустом пляже под звёздами, — но думать об этом сейчас не хотелось, хотелось просто жить, двигаться, дышать утренним воздухом, который уже просачивался в открытое окно, принося с собой запах соли и эвкалипта.

Топ — простой, белый, без рукавов, — лёг на плечи прохладной тканью, шорты обхватили бёдра, а конверсы, потрёпанные, с выцветшим логотипом на язычке, привычно приняли стопы, и я уже потянулась к рюкзаку, мысленно прокручивая расписание: антропология, потом окно, потом ещё одна пара, которую я, скорее всего, просплю в библиотеке, — когда из коридора раздался голос, низкий, чуть хрипловатый, тот самый, что я узнала бы из тысячи:

— Скай.

— Я готова, выхожу! — крикнула я, закидывая рюкзак на плечо и делая шаг к двери.

Джексон стоял в проёме, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди, и его глаза цвета выцветшей бирюзы оглядели меня с головы до ног — не оценивающе, а скорее с той тёплой гордостью, какая бывает у родителей, когда их дети вдруг вырастают и становятся красивыми, хотя он никогда не был мне родителем в строгом смысле слова, он был кем-то большим, кем-то, чему нет названия в антропологических учебниках.

— Вижу, красотка, — сказал он, и его усы дрогнули в улыбке.

— Спасибо, — я улыбнулась в ответ, широко, открыто, так что зубы блеснули в утреннем свете, и уже собиралась проскользнуть мимо него, на волю, к пикапу, к дороге, к новому дню, но его рука легла на дверной косяк, преграждая мне путь. — В чём дело? — я замерла, заглядывая ему в лицо, пытаясь прочитать там что-то, но он умел прятать свои мысли лучше, чем кто-либо, кого я знала.

— Я хотел сделать тебе подарок, — начал он, и его голос прозвучал не так, как обычно, — в нём появилась та неуверенность, которая бывает у людей, когда они делают что-то, что давно планировали, но до последнего сомневались, стоит ли, — у тебя скоро день рождения, совершеннолетие и всё такое.

— Зачем? — перебила я, и мой голос, наверное, прозвучал резче, чем я хотела, потому что я терпеть не могла, когда на меня тратили деньги, а Джексон тратил, хотя у самого их было ровно столько, чтобы заплатить за электричество, купить табак, который он не курил, и иногда — доску для сёрфинга, которую он вырезал сам, а потом продавал туристам за бесценок. — Я же говорила, не надо ничего дарить.

— Да, но.. — он замялся, и его рука, преграждавшая мне путь, опустилась, нырнула в карман, вынырнула оттуда с крошечной коробочкой, завёрнутой в обёрточную бумагу, мятую, явно лежавшую где-то в ящике с прошлых праздников, но заботливо разглаженную, — это небольшой подарок, в общем вот. Открой её, когда будет день рождения.

Я взяла коробочку — она была лёгкой, почти невесомой, и мои пальцы, сжимавшие её, почувствовали, как внутри что-то перекатывается, маленькое, твёрдое, — и я, не удержавшись, встряхнула её, поднеся к уху, и звук вышел таким, каким бывает, когда горошина катается по деревянному дну.

— А зачем тогда сейчас подарил? — хмыкнула я, вертя коробочку в руке, разглядывая обёртку, заклеенную скотчем, слишком толстым, явно не предназначенным для подарков.

— Осторожнее, — Джексон поморщился, провожая коробочку взглядом, полным тревоги, словно там был не подарок, а по меньшей мере хрупкое сердце, которое он доверил мне, — решил сейчас, потому что меня могут отправить работать в порт и боюсь не успеть подарить. Сама знаешь, как это бывает: сегодня здесь, завтра — там, и дни рождения проходят без нас.

Он сказал это буднично, но в его голосе проскользнула тень, которая всегда появлялась, когда он говорил о работе, о деньгах, о будущем, — и я вдруг остро, всей кожей, почувствовала, как сильно люблю этого человека, этого стареющего мужчину с вечной щепкой в волосах, который взял меня к себе, когда больше никто не хотел брать.

— Ну ладно, — я шагнула к нему, привстала на цыпочки и чмокнула его в щёку, — спасибо! Мне очень приятно. Честно.

Коробочка легла на тумбочку у входа — туда, где уже лежали ракушки, старые билеты на автобус и ключи от пикапа, — и я выбежала из домика, хлопнув дверью, чувствуя, как утреннее солнце обрушивается на плечи, как ветер с океана треплет волосы, как трава под ногами пахнет росой и землёй, и всё это вместе складывалось в ту удивительную музыку, которая называется «дом».

Пикап, дребезжа всем, что могло дребезжать, а могло в этом кузове практически всё, вырулил на Главную улицу, и Ковилл поплыл за окнами — дома, похожие на ракушки, налипшие на корягу, вывеска «Солёного тюленя», ещё тёмная в этот ранний час, причал, где старый Финн уже возился со своими сетями, и всё это было таким знакомым, таким родным, что у меня защемило в груди — не от грусти, а от особенной нежности, какая бывает, когда понимаешь, что место, где ты вырос, навсегда останется частью тебя, куда бы ты ни уехала.

— Хорошего дня, детка, — сказал Джексон, когда пикап затормозил у ворот кампуса, и его рука, сухая, шершавая, на секунду накрыла мою ладонь, сжатую на колене.

— И тебе! — я выпрыгнула из кабины, хлопнула дверцей, помахала ему вслед, и пикап, чихнув на прощанье сизым дымком, скрылся за поворотом, оставив меня одну на парковке, среди чужих машин, под огромным небом, которое здесь, в Санта-Крузе, казалось выше, чем в Ковилле, — или это просто здания вокруг были выше, и от этого горизонт отодвигался, давая место новым мыслям.

— Эй, Рамирес, а чё не на автобусе приехала? — раздался голос за спиной, и я, даже не оборачиваясь, узнала эту интонацию — ленивую, протяжную, как будто слова ленились срываться с языка. — Он хотя бы лучше выглядит, чем эта разруха-железяка.

Компания — три парня, две девушки, все из тех, кто носит брендовые шмотки и считает, что это даёт им право судить о чужих машинах, — стояла у входа в кампус, и говоривший, растянул губы в усмешке, ожидая реакции, ожидая, что я оправдаюсь, или смущусь, или хотя бы опущу глаза.

— Простите, забыла спросить у ваших мамок, которые насосали на ваши тачки, — бросила я, проходя сквозь них, как нож сквозь масло, задевая плечом чьё-то плечо, и услышала за спиной возмущённый вздох, но не обернулась, потому что оборачиваться значило бы признать, что их слова имели значение, а они не имели.

Корпус встретил меня прохладой кондиционеров, гулом голосов, эхом шагов по линолеуму, и я направилась к своему шкафчику — номер 347, третий ряд, что вечно заедал, если не дёрнуть ручку под правильным углом. Пальцы привычно прокрутили код: 5-6-9-2, дверца открылась с тихим скрипом, и я запихала рюкзак внутрь, оставив только учебник, тетрадь и ручку, и уже собиралась захлопнуть дверцу, когда звук — громкий, металлический, отвратительно знакомый — разорвал утреннюю тишину коридора.

Звук тела, впечатанного в шкафчик.

Я повернулась, и мои глаза нашли источник шума: трое старшаков что вечно крутились у спортзала, нависали над парнем, прижатым спиной к дверцам шкафчиков, и один из них — Майло, — держал парня за ворот футболки, сжимая ткань в кулаке так, что костяшки побелели.

— Чё ты такой мерзкий, а? — голос Майло был гнусавым, как будто он говорил в нос, и слова выходили наружу жеваными, невнятными.

— Тебе бы в психушку, Брукси, — поддакнул второй, тот, что стоял справа, и его рука уже замахивалась для нового толчка.

Брукси? Я замерла. Райан Брукс? Тот самый, что выиграл третье место и не явился на пьедестал? Тот самый, что живёт у Старой лагуны и серфит при лунном свете?

— Отвалите от меня, — голос Райана прозвучал глухо, сдавленно, но в нём не было страха, скорее — усталость, что накапливается за годы, когда ты не такой, как все, и тебе постоянно напоминают об этом.

— А то что? Пойдёшь к водичке и нажалуешься на нас? — Майло загоготал, и его смех подхватили остальные. — Мы слышали сегодня утром, как ты разговаривал с водой, совсем поехал от учёбы. «Привет, водичка», — передразнил он, пискляво, как будто изображал ребёнка. — «Как у тебя дела, водичка?»

Что-то внутри меня щёлкнуло — не ярость, нет, а что-то более холодное, более острое, то, что всегда просыпалось, когда сильные обижали слабых, хотя Райан Брукс не выглядел слабым, он выглядел просто другим.

— Эй, отвалите от него, — мой голос прозвучал громче, чем я планировала, и эхо разнесло его по коридору, отражая от стен, от шкафчиков, от потолка, и старшаки обернулись, как по команде, уставившись на меня с тем выражением, какое бывает у людей, когда их прерывают на середине веселья.

— О-о-о, Рамирес, — Майло выпустил ворот Райана и развернулся ко мне, его руки упёрлись в бока, и его улыбка стала шире, гаже, — ты его подружка, что ли? Его рыцарь, да? Спешишь на помощь убогому? А я думал, ты только с волнами разговариваешь.

— Завались, Майло, — сказала я, делая шаг вперёд, потом ещё один, сокращая расстояние, чувствуя, как воздух между нами наэлектризовывается, как перед грозой.

— Ты бы следила за своим языком, малышка, — Майло шагнул ко мне навстречу, и его лицо оказалось слишком близко, и от него пахло жвачкой и ещё чем-то, приторным, как дешёвый одеколон, которым пытаются заглушить запах пота после тренировки, — а то и тебе найдётся местечко у шкафчика. Рядом с Брукси. Будете вместе с водичкой болтать.

Майло сплюнул жвачку на пол — розовый комок прилип к линолеуму в сантиметре от моего конверса, — и его лицо, приблизившееся вплотную, расплылось в той особенной ухмылке, какая бывает у людей, уверенных в собственной безнаказанности, уверенных, что мир прогнётся под них, стоит только надавить посильнее.

— Слушай сюда, Рамирес, — его голос упал до шёпота, но шёпот этот был громче крика, он проникал под кожу, как заноза, — ты думаешь, раз поймала пару волн и облизала Гаррета Уайлда при всём пляже, тебе теперь всё можно? Ходишь тут, строишь из себя королеву, а на деле ты просто деревенская шлюха, которую папаша-алкаш вышвырнул на помойку.

Воздух в коридоре сгустился. Мои пальцы, сжимавшие тетрадь, побелели — костяшки проступили сквозь загар, как мелкие камешки сквозь воду, — но я молчала, потому что слова, сказанные в ответ, были бы именно тем, чего он добивался, а дарить ему реакцию я не собиралась.

— Молчишь? — он наклонился ниже, и его дыхание, горячее, пахнущее луковой жвачкой и дешёвым протеиновым коктейлем, обдало мою щёку. — Правильно молчишь. Твоё место — открывать рот только для того, чтобы сосать, не для того, чтобы разговаривать. Или ты думаешь, Гаррет будет с тобой нянчиться? Да он тебя трахнет и выбросит, как всех остальных. Ты для него — просто дырка с родинкой, поняла?

Его дружки загоготали — тот, что справа, хлопнул Майло по плечу, поощряя, и звук этого хлопка был как спусковой крючок, но я всё ещё держалась, хотя внутри уже закипало, поднималось от живота к груди, к горлу, к вискам, и перед глазами плыли красные круги, и мышцы руки, что сжимала тетрадь, напряглись до предела, и я почувствовала, как ногти впиваются в ладонь, оставляя полумесяцы, которые завтра превратятся в синяки.

— А может, мне тоже попробовать? — Майло обернулся к приятелям, ища поддержки, и те заржали громче. — Раз уж Гаррет не против поделиться, может, устроим Рамирес экскурсию по шкафчикам? Пусть покажет, на что способна, раз на доске у неё получается, а на коленях — тем более.

Моя рука взлетела сама — без команды мозга, без приказа, — сжалась в кулак, и я уже видела, как мои костяшки врезаются в его переносицу, как хрящ хрустит под ударом, как кровь брызжет на его дурацкую футболку, и время замедлилось, как на волне, когда входишь в трубу и всё вокруг замирает, давая тебе возможность выбрать идеальный момент, — но в этот самый момент, за долю секунды до удара, что-то произошло.

Вода обрушилась с потолка — не каплями, не струйками, а сплошной стеной, как будто кто-то опрокинул над коридором гигантское ведро, и противопожарные спринклеры, дремавшие под потолком годами, ожили все разом, завыли, зашипели, и вода была ледяной, колючей, она хлестала по лицу, по плечам, по спине, затекала за шиворот, и Майло, не успевший ничего понять, вскинул руки к лицу, закрываясь, поскользнулся на мокром линолеуме — его кроссовки, дорогие, брендовые, совершенно не предназначенные для скользкого пола, — поехали в сторону, и он рухнул на задницу с глухим стуком, какой издаёт тело, впечатанное в шкафчик, только теперь это тело было его собственное, и его приятели бросились врассыпную, как тараканы при свете, — а я стояла, мокрая насквозь, с занесённым для удара кулаком, и вода текла по моим волосам, по ресницам, по кончикам пальцев, и внутри меня что-то переключилось.

Злость ушла — не постепенно, а разом, как вода уходит в песок во время отлива, — и на её месте родился смех. Не истеричный, не нервный, а чистый, звонкий, почти детский смех, который рождается в животе и поднимается вверх тёплой волной, потому что это было слишком нелепо, слишком вовремя, слишком похоже на то, как будто сама вселенная решила вмешаться и дать Майло по заслугам, не дожидаясь моего кулака.

— Майло, — сказала я, опуская руку и глядя на него сверху вниз, как он сидит на мокром полу, жалкий, растерянный, с каплями, стекающими по его напомаженным волосам, и его футболка прилипла к телу, и от него пахло мокрой собакой, хотя собакой он не был, он был просто мокрым, — знаешь, а тебе идёт. Лужа — твоя естественная среда обитания. Теперь ты хотя бы внешне соответствуешь тому, что у тебя внутри.

Он попытался встать — подскользнулся снова, и его ладонь хлюпнула по луже, подняв фонтан брызг.

— Ах ты — начал он, но осёкся, потому что вода снова хлынула сильнее, словно кто-то повернул невидимый кран, и спринклеры над его головой зашипели с утроенной силой, и ему пришлось закрыть лицо руками.

— Осторожнее, — я покачала головой, делая шаг назад, чтобы не замочить конверсы ещё сильнее, хотя они уже хлюпали при каждом движении, — твоя злость разрушает только тебя. И твою причёску. Но причёску не жалко, она всё равно была дурацкая.

Я повернулась к Райану. Он стоял всё там же, у шкафчиков, мокрый не меньше моего, и его тёмные волосы шторкой облепили лицо, с них капало, струйки бежали по скулам, по шее, по вороту футболки, но он не пытался вытереться, не пытался убежать — он просто стоял, глядя на меня, и в его карих глазах было что-то, чего я не могла понять, какая-то смесь потрясения и узнавания, как будто он увидел то, что видел раньше, но не верил, что увидит снова.

— Ты в порядке? — спросила я, и он кивнул — коротко, почти незаметно, — но не сказал ни слова.

Спринклеры вдруг замолкли — так же внезапно, как и начали, — и в коридоре повисла тишина, нарушаемая только капаньем воды с потолка и чьим-то истерическим смехом за поворотом. Я схватила Райана за руку — его ладонь была холодной, мокрой, и пальцы чуть дрожали, хотя, может быть, это мои дрожали, кто теперь разберёт, — и потащила его за собой, прочь от шкафчиков, прочь от Майло, который всё ещё сидел на полу и матерился сквозь зубы, прочь из этого коридора, который пропах хлоркой и унижением.

— Пошли, Брукс, — бросила я через плечо, и мои мокрые волосы хлестнули по щеке, оставив дорожку, — нечего тебе тут торчать. У этих придурков короткая память, через пять минут они забудут, что случилось, и решат, что во всём виноват ты. Или я. Или мы оба. Лучше исчезнуть, пока они не очухались.

Я тащила его за собой по лестнице, не оборачиваясь, чувствуя, как его пальцы — холодные, мокрые, напряжённые — сжимаются в моей ладони, но не отвечают на хватку, словно он позволял себя вести, но не принимал этого, и наши шаги отдавались эхом в бетонном пролёте, и где-то снизу ещё доносились вопли Майло, но с каждым пролётом они становились тише, глуше, пока не растворились в общем гуле университета, который уже начал просыпаться и наполняться студентами, спешащими на первую пару. На втором этаже, у автомата с газировкой, который вечно жужжал и мигал красной лампочкой «сдачи нет», Райан вырвал руку — резко, как будто моё прикосновение обожгло его, — и отступил на шаг, вжавшись спиной в стену, и его мокрые волосы, облепившие лицо, делали его похожим на человека, которого только что вытащили из воды и который ещё не понял, спасён он или пленён.Он уставился в пол — туда, где с наших кроссовок натекала лужица, маленькая, жалкая, — и его плечи, широкие, накачанные, совсем не соответствующие тому тихому, почти невидимому образу, который рисовали его однокурсники, были напряжены, как натянутая струна.— Я мог и сам справиться, — сказал он, не поднимая глаз, и его голос прозвучал глухо, сдавленно, словно он говорил сквозь толщу воды.— Всегда пожалуйста, Брукси, — я оперлась плечом о стену рядом с ним, скрестив руки на груди, чувствуя, как мокрая футболка липнет к лопаткам, как вода капает с кончиков волос на плечи, на пол, на носки моих конверсов, которые теперь хлюпали при каждом движении.Он наконец поднял глаза — карие, глубокие, с тем самым выражением, которое я видела мельком там, внизу, у шкафчиков: потрясение пополам с узнаванием, — и посмотрел на меня так, будто я была загадкой, которую он не мог разгадать.— Зачем ты влезла?Я пожала плечами, и капли сорвались с моих плеч, разлетелись в стороны.— Потому что Майло Шедди должен был получить по заслугам хоть раз в жизни, и — о боги! — он получил. Вышло эпично, да? Ты видел, как он поскользнулся? Как его задница встретилась с линолеумом? Это было лучше, чем любой серф-трюк, который я когда-либо видела.Райан смотрел на меня, и его брови — тёмные, чуть изогнутые — сдвинулись к переносице, образовав вертикальную складку, ту самую, что появляется у людей, когда они пытаются понять, шутят ли с ними или говорят всерьёз, — и он не улыбнулся, не рассмеялся, а продолжал сверлить меня взглядом, и в его глазах появилось что-то новое, что-то, чему я пока не могла подобрать названия.— Ты Ты это сделала? — спросил он тихо, и его голос дрогнул на последнем слове.Я моргнула, и в наступившей паузе услышала, как автомат с газировкой загудел, включая охлаждение, и как где-то на первом этаже хлопнула дверь, и как чей-то смех разнёсся по лестничному пролёту, но здесь, на втором этаже, время замедлилось, как на волне перед тем, как она обрушится.— Нет, — я покачала головой и развела руками, мокрыми, загорелыми, с обгрызенным ногтем на мизинце, который я всё собиралась подпилить, но вечно забывала, — просто вселенная решила дать мне шанс. Или тебе. Или нам обоим. Спринклеры сработали, Райан. Так бывает. Старая проводка, скачок напряжения, кто-то курил в туалете и активировал датчики, — я перечислила причины, загибая пальцы, и с каждого пальца капала вода, — всякое случается. Спроси у пожарных.— Это шутка? — его голос стал жёстче, требовательнее, и он отлепился от стены, выпрямился во весь рост, и теперь он нависал надо мной, высокий, широкоплечий, и его тень упала на меня, перекрывая свет люминесцентных ламп.— Нет, — я задрала голову, встречая его взгляд, и мои глаза, голубые, загоревшиеся тем самым огоньком, который всегда появлялся, когда меня пытались припереть к стенке, встретились с его карими, — ты хоть видел одного человека, который может управлять водой? Мы живём в реальном мире, а не в комиксах, Райан. Никто не умеет призывать спринклеры силой мысли. Это просто совпадение. Счастливое совпадение. Или несчастливое, если ты теперь простудишься.Я замолчала, но внутри меня что-то ёкнуло — то самое чувство, которое я испытывала на волне, когда вода отзывалась на мои движения, когда ритм прибоя совпадал с моим пульсом, когда океан говорил со мной, а я не знала, слышит ли он меня в ответ. И сейчас, глядя на Райана Брукса, парня, который разговаривал с водой и которого дразнили за это, я вдруг вспомнила всё: его пустую платформу на пьедестале, слова Джексона про танец на волне, легенду о Слушающем, и то, как вода сегодня обрушилась с потолка ровно в тот момент, когда я захотела ударить Майло, — и остановилась ровно в тот момент, когда я успокоилась.— Кстати, — сказала я, и мой голос изменился, стал тише, серьёзнее, — а что они имели в виду, когда говорили, что ты разговариваешь с водой?Тишина. Глубокая, плотная, как та, что бывает под водой, когда ныряешь с головой и всё вокруг замирает.Райан смотрел на меня — хмурясь, сдвинув брови, — и его челюсть дёрнулась, и на скулах проступили желваки, и я видела, как внутри него происходит борьба, та самая, которую я слишком хорошо знала, потому что сама боролась с ней каждый раз, когда кто-то спрашивал меня, почему я сижу на скале и смотрю на воду, почему я слышу ритм, который не слышат другие, почему я чувствую то, чего не чувствуют все остальные. А потом он прикусил губу — нижнюю, чуть обветренную, — опустил голову, так что мокрая чёлка упала на глаза, развернулся и пошёл прочь. Не быстро, не бегом, а тем шагом, каким уходят люди, когда им нечего сказать, когда слова застревают в горле, как рыбьи кости, когда проще уйти, чем объяснять.— А где моё «спасибо»? — крикнула я ему вслед, но он не обернулся, только плечи его дрогнули, и он свернул за угол, исчез, растворился в утреннем полумраке коридора, как невидимка, которым его все считали.Я осталась одна — мокрая, замёрзшая, посреди пустого коридора, с каплями, стекающими по вискам и по шее, — и тишина, оставшаяся после его ухода, была какой-то звонкой, оглушительной, как будто весь мир затаил дыхание.— Странный, — пробормотала я, оглядывая себя, свой топ, прилипший к телу, свои шорты, потемневшие от воды, свои конверсы, которые превратились в два маленьких бассейна. — Чёрт, у меня даже нет сменной одежды.Я хлопнула себя руками по швам, подняв фонтан брызг, и вода разлетелась в стороны, осев на полу крошечными каплями. Где-то в конце коридора открылась дверь аудитории, и оттуда высунулась чья-то голова — девушка с блондинистой чёлкой, — окинула меня взглядом, полным смеси ужаса и любопытства, и скрылась обратно.— Поехавшая, — донеслось до меня, и я услышала, как внутри аудитории зашептались, зашушукались, и слово «Рамирес» прокатилось по рядам, как эхо.Я закатила глаза — жест, который я отточила до совершенства, — и направилась в свою аудиторию, оставляя за собой мокрые следы на линолеуме, и каждый шаг отдавался хлюпаньем, и студенты, мимо которых я проходила, шарахались в стороны, прижимая к груди учебники, и их взгляды были как липкая паутина — невидимая, но осязаемая.Дверь аудитории скрипнула, когда я толкнула её плечом, и двадцать пар глаз уставились на меня, как на привидение. Я прошла к своему месту — последний ряд, место у окна, — и села с тем самым хлюпом, который издаёт мокрая одежда при соприкосновении с пластиковым стулом, и положила на стол учебник. Страницы слиплись, буквы расплылись, тетрадь превратилась в кашу, а ручка — ну, ручка, кажется, выжила.— Чёрт! — прошипела я, пытаясь разделить мокрые листы, но они рвались под пальцами, и это было последней каплей, той самой, которая переполнила чашу моего терпения, и без того натянутого до предела.Парень, сидевший слева — рыжеватый, в очках, с тетрадью, заполненной аккуратным почерком, — покосился на меня с тем выражением, какое бывает у людей, когда они видят что-то одновременно пугающее и забавное, и его взгляд задержался на моей мокрой футболке, на каплях, стекающих с волос, на растёкшейся туши, которая, наверное, уже превратила меня в подобие панды.— Чего пялишь? — бросила я, не поворачивая головы, но чувствуя, как мои слова царапают воздух.