Пинни Тим Лучшее, что мы могли...

Не теряя ни секунды, девушка, привязанная к ржавой трубе, начала отчаянно раскачиваться, надеясь ослабить верёвки. Это была наивная тактика, и она это понимала. Приходилось думать быстрее, цепляться взглядом за каждую деталь, только не смотреть в стеклянные глаза жертв — они будто приклеивались к ней, высасывая остатки сил.

К счастью, рядом с её местом привязи стоял столик, уставленный склянками. Девушка начала барабанить по нему ногами, надеясь сбить хоть одну. Удар за ударом. Ещё один. И наконец одна из склянок сорвалась и упала, разлетевшись на осколки. Один из них оказался рядом с её рукой. Этого хватило.

Дверь подвала не была заперта. Преступник оказался настолько уверен в своей безнаказанности, что даже не подумал о такой мелочи. Минуя лестничный пролёт, скрытый за одним из стеллажей, а затем и второй, девушка вырвалась на улицу и бросилась к полицейскому участку.

Чудовище нашли. Им оказался тот, на кого никто из соседей и подумать не мог, — человек, которого все считали главным помощником в любых поисках. Тот, кто годами разрушал чужие жизни, прячась за маской добропорядочности. Аптекарь, у которого был собственный ребёнок, но который отнял детство у десятков чужих детей.

Полиция арестовала мужчину прямо на глазах у его сына и жены, на глазах у всех соседей. Гнев толпы обрушился на семью преступника с такой силой, что слова не могли передать эту ярость. Самосуд, рождённый из любви и отчаяния, оказался страшнее любой официальной казни.

Спустя время супругу аптекаря нашли на чердаке собственного дома — в петле, из которой женщину вытаскивал сам Брайн. Он никогда не сможет забыть тот день.

Всё и так шло наперекосяк после ареста отца. Соседи, что ранее души не чаяли в своих соседях, кидались проклятиями в спину ни в чём не повинных членов семьи убийцы, ведь «как вы могли не знать о его деяниях, находясь с ним под одной крышей?», но они правда не знали. Отец всё так скрупулёзно продумал, каждое его действие не было лишним, лишь последняя жертва столкнулась с халатностью с его стороны из-за того, что сумасшедший наконец почувствовал безнаказанность. И если бы юноша только всё знал, он бы незамедлительно об этом рассказал, он бы всё исправил и вернул жертв к их семьям! Однако реальность была иной: ещё не успевший даже окончить своё обучение в университете, не успев начать свою взрослую жизнь, Брайн успел потерять двух родителей: одного — из-за его собственных действий, а вторую, самую любимую, — из-за деяний первого. Стоило тому вернуться домой после тяжёлого дня и по привычке позвать мать, как всё его тело начало кричать о том, что что-то не так. Юноша начал медленно проходить по комнатам в надежде обнаружить маму за просмотром новостей или, быть может, вязанием, но в ванной, спальне, зале нигде юноша не мог найти свою мать.

— Мама, где ты? Если ты на чердаке, ответь что-нибудь! — двинувшись в сторону чердака и вцепившись взглядом в полуоткрытую дверь и опущенную лестницу, Брайн сорвался с места, спотыкался на ступенях, рвался вперёд, мысли путались, он пытался не думать о худшем! Ладонь плотно сжимает ручку двери и дёргает её со всей силы вперёд, давая возможность себе пройти внутрь. Только он хотел что-то сказать, как взгляд замечает её, его маму, хрупкую, маленькую, самую замечательную, в объятиях петли, от которой юноша не мог отвести взгляда. Его голос застрял в горле, воздух вокруг стал таким тяжёлым, отчего казалось, что прямо сейчас весь кислород покинет его грудную клетку, и он задохнётся в собственной агонии и слезах, которые непроизвольно потекли по щекам. Уши перекрыл звон, протяжный, противный, отвратительный звон! За которым Брайн не услышал треск верёвки.

Тело матери с неприятным хлюпаньем валится на землю: верёвка не выдержала, больно дряхлой была. Но теперь Брайн в полной мере мог рассмотреть свою мать под светом тусклых ламп. Вот она, мама, и её всегда яркие зелёные глаза, которые пленили всех своей глубиной и искренностью, теперь не выражали ничего. Юноша не мог пошевелиться, его тело сковало от ужаса, оно дрожало прямо как под шквалистым ветром; медленно, совсем медленно он опустился на колени, протягивая руки в сторону матери.

— Мама... очнись, пожалуйста! Не оставляй меня, не оставляй меня одного! — голос юноши дрожал, но непрерывно молил мать о пробуждении; в этой отвратительной реальности он остался совсем один. Все отвернулись от них, никто не откликался на мольбу о помощи. Как бы отчаянно он ни бегал по улицам с просьбой вызвать скорую, все лишь закрывали ставни окон наглухо, чтобы не слышать мальчишку. Борясь с собственной агонией и ужасом, он сам звонил во все необходимые службы, которые обнаружили мальчишку на пороге собственного дома в скрюченном состоянии.

В тот день дышать перестала лишь одна, но умерли при этом двое.

Однако даже смерть не принесла сочувствия хладному телу женщины: на похоронах не было никого, кроме самого Брайна. Он вынужденно смотрел на то, как мать хоронят на отшибе, ведь на территории кладбища и вблизи храма самоубийцу не станут хоронить. Юноша не помнит, как тело матери погрузили в землю и как рабочие разошлись, он лишь помнит, как лежал, уткнувшись лицом в сырую землю. Теперь эта сырая земля стала для него самым значимым местом на этой земле, местом, где нет ненависти и осуждений; его дом — с ней.

Со временем от мальчишки отвернулись даже те, кто, казалось бы, пытался помочь: видимо, всеобщая ненависть поглощает за собой даже самых близких. Никто более не интересовался его самочувствием, не предлагал работу, чтобы получить хоть какие-то деньги на пропитание, и даже университет, который, казалось бы, был тем самым местом, ради которого ещё стоило жить, отвернулся от него.

Брайн в очередной раз пришёл на занятия, сел на первую парту, чтобы не обращать внимания на остальных, ведь спереди ты не видишь осуждения, лишь чувствуешь его на собственной спине, что под гнётом этого кошмара горбится и пытается хоть как-то защититься. Занятия должны были начаться через десять минут, нужно было лишь перетерпеть, правда?

— Брайн, тебя вызывают в деканат, — гордо, с нескрываемым восторгом заявил староста, который не стал говорить, по какому поводу вообще юношу вызывают. Пришлось идти, опасаясь собственных мыслей, но он уже и так всё знал: чувствовал, что его ждёт, и это определённо порадует толпу.

Остановившись напротив кабинета и набрав в лёгкие побольше воздуха, юноша таки стучит в дверь — три быстрых стука, за которыми следует тихое «Войдите». Переступая порог деканата, парень пересекается взглядом с вечно улыбчивым мистером Майером, который сразу же просит парнишку сесть за стол прямо напротив него, ведь им нужно обсудить кое-что очень-очень важное. Но сперва, конечно же, мистер решил поговорить о чём-то будничном: как Брайн питается, как себя чувствует, как прошли похороны матушки? За каждым вопросом следовал сухой ответ — у парня банально не было сил говорить об этом, и это было заметно, потому дальше этот цирк не пришлось продолжать.

— Мистер Брукс, верно? Мы со всей комиссией очень сочувствуем вашей утрате и сожалеем об аресте вашего отца, слышал, его приговорили к смертной казни, ужасно. Но все ужасные поступки родителей не должны отражаться на детях, согласны? — Но мужчина не даёт Брайну вымолвить и слова, ему это банально не нужно.

— Но я, как декан вашего факультета и человек, которого очень заботит репутация нашего заведения, как и наш ректорат, вынужден вас мягко и настоятельно попросить подписать документы о добровольном отчислении из нашего учебного заведения. Не бойтесь! Как только вся ситуация с вашим отцом уляжется, мы обязательно зачислим вас обратно, подпишите документы, они перед вами! — Глаза профессора с нескрываемой ехидностью впивались в Брайна, которого настолько вымотали последние события, что он сам, без каких-то споров, подписал документы. Его руки дрожали в момент, когда меж пальцев сжалась ручка, дрожали и в момент, когда он сам расписался во всех документах, и дрожали позднее, когда он покинул деканат, а затем и университет. Он никогда не забудет, как перед уходом мистер Майер с еле сдерживаемым смехом прощался с парнем, в очередной раз «сочувствуя его потере».

Домой юноша добрался в бреду, минуя улицы почти вслепую и возвращая себе зрение лишь в тот момент, когда тело оказалось на диване. Чем он заслужил такую жизнь, почему из-за деяний сумасшедшего отца он потерял абсолютно всё, что так долго выстраивал? Почему теперь он единственный в глазах окружающих, кто должен понести вину за гибель и страдания жертв? Парень, безусловно, им сочувствовал, он смотрел каждый новостной репортаж, в котором рассказывалось о том, как жертвы, которых удалось спасти, проходят реабилитацию. В особенности надеясь услышать хоть что-то о жертве, чьи глаза никогда не уйдут из его памяти — той жертве, которую Брайн увидел самой первой, когда вместе с понятыми спустился в секретный подвал отца. Стоило двери только отвориться, как взгляд сразу же опустился на пол, не в силах подняться: снова эти небесные глаза, снова эти глаза, которые смотрят на него снизу вверх с нескрываемым презрением, они...

Брайн подрывается со своего места с протяжным воплем, взгляд мечется из угла в угол, пока лёгкие жадно набирают в себя воздух. Это был лишь сон, длинный и мерзкий сон о прошлом, которое он предпочёл бы забыть. Руки накрывают голову, а затем и лицо в надежде, что эта комната тоже часть этого кошмара, но нет: реальность ничуть не лучше, он всё ещё в этом чёртовом доме-ловушке, он всё ещё здесь и не может выбраться! Он ведь задумывался о том, чтобы переехать из этого проклятого места, но нет, никто не хочет, чтобы парень смог жить как нормальный человек, у которого есть мечты и цели; все видят в нём продолжение отца, которое определённо рано или поздно покажет себя. Но он не такой, никогда не был, он не хотел, чтобы те дети пострадали, не хотел!

Мало кто может понять боль ребёнка, потерявшего родителя, как и боль родителей, потерявших ребёнка. Многие в нашем мире берутся судить невинных, которые волей случая или кровными узами становятся виновными в чужих глазах. И Брайн не стал исключением из этого забавного стечения обстоятельств, которое привело его в этот отвратительный дом, вынуждая и без того уставшего и сломанного юношу бороться за базовое право человека — жизнь. Что его ждёт за дверью завтра, какое испытание маньяк-подражатель, коим он виделся в глазах парня, припас на следующий раз?

Эти раздумья действительно были стоящими, нужно было подготовиться к испытаниям, которые приготовит судьба, но кто же знал, что оно начнётся прямо сейчас?

Всё вмиг устремляется вверх: кровать, на которой сидел Брайн, провалилась под пол и начала куда-то двигаться в неизвестном направлении, хотя было очевидно, что явно не в какой-то райский уголок на этой треклятой земле. Сам юноша даже не издавал звуков — сознание ещё не до конца вернулось к нему после кошмара, да и он словно начал привыкать к тому, что жизнь пытается испытать его на прочность, потому ему только и оставалось, что смотреть куда-то вдаль, чтобы заметить, куда ведут эти внезапные горки.

Сколько длился этот путь, сложно сказать, но в тот миг, когда из-за поворота показался свет, глаза невольно сморщились: видимо, слишком привыкли быть в темноте, но всё же свет лучше тьмы, по крайней мере, юноша в этом убедился на своей шкуре. Кровать наконец останавливается с протяжным скрипучим звуком, который давит на уши; до чего ужасный контраст яркого света и мерзкого звука — что дальше? На него снова опустят потолок? О, это уже так банально! В любом случае, Брайну понадобилось не так много времени, чтобы прийти в себя и осмелиться открыть глаза. Он ожидал увидеть пыточную или, быть может, морг, однако вместо этого увидел самую обычную гостиную, совмещённую с кухней.

С нескрываемым подозрением ко всему окружающему парнишка начал осматриваться по сторонам, думая, что всё вокруг ему просто мерещится. Но это правда была гостиная: и диваны на месте, и кофейный столик, даже какие-то журналы, где-то в углу шкаф и даже заполненный сервант. А кухня — вся такая ухоженная и при этом манящая своим ароматом; кто-то явно недавно на ней готовил, словно ждал гостей. А гость — это сам Брайн? Нет, глупости, но что за до боли знакомый запах?

Ступая в сторону кухни с опаской, Брайн всё ещё пытался понять, что происходит: это затишье перед бурей, его пытаются обмануть или это всё ещё сон? Почему такой нелепый?

Обходя столешницу со всех сторон, юноша таки замечает аккуратно накрытую полотенцем кастрюлю — видимо, именно она и является источником запаха, от которого на глазах невольно проступили слезы. Да что же с ним? Сделав шаг навстречу посуде, парень с опаской приподнимает полотенце, выпуская аромат в помещение с новой силой. Как он мог его не узнать? Это же мамино, точнее, его самое любимое мамино блюдо — картофельный суп-пюре, кто-то даже гренки подготовил! Но откуда и зачем, почему?

— Я рад, что ты добрался в целости и сохранности, — хриплый, до боли умиротворенный и тихий голос зазвучал прямо из-за спины Брайна, который с нескрываемым ужасом повернулся в сторону его обладателя, не забыв прихватить нож, чтобы защититься.

— Оу, прости, если напугал. Я отходил за некоторыми вещами. Ты наверняка голоден, можешь убрать это оружие, нам предстоит долгий разговор, — мальчишка, ниже Брайна на голову и тщательно скрывающий своё лицо за плотной маской, через которую даже глаз не видно. Но всё же даже так было понятно, кто перед ним, — тот, кто всё это начал!

— Ты... похититель! Что тебе от меня нужно!

— Поэтому ты и здесь. Как я и сказал, нам нужно поговорить. Ты мой важный гость, прошу к столу, ты наверняка устал.