Пинни Тим Лучшее, что мы могли...

Убедившись, что большинство из присутствующих таки приступило к трапезе, хоть и без особого желания, Вильям, уперевшись руками в стол, выждал ещё пару секунд, чтобы дать им насладиться своим варевом. Просто немного подождать, чтобы ослабить бдительность и с новой силой ударить по затылку, вызвать новую волну паники, от которой душа так и закипает в удовольствии. Поэтому, стоило Брайну вынужденно усесться за стол на пару со своим новым товарищем, как из положения ожидания псих перешёл в состояние действия.

Сейчас!

— Ой, вот незадача! Как же я так... — выдерживая очередную паузу, давящую, созданную для драматизма, тот опять начинает говорить.

— Кажется, я потерял свой бутылёк с крысиным ядом: на полках нет, в карманах нет, как же так. Неужели, когда я готовил, он упал в суп? Да быть не может! — очередное шипение обрывает голос парня, словно он куда-то поспешил, быть может, на поиски потерянного бутылька? Только вот от этого положение жертв становится ещё более опасным. Быть может, этот псих блефует и на деле ничего в супе нет? Да только если это не так, нужно как можно скорее очистить желудок, чтобы не помереть раньше времени!

И, похоже, эта мысль быстрее всего дошла до могильщика, что самым первым накинулся на еду, а теперь переменился в лице до такой степени, что сначала стал синим, а затем белым, прямо как скатерть, испачканная им после трапезы. Мужчина подрывается с места, хватается то за желудок, то за собственное горло, кричит о том, что он отравлен, что все его органы плавятся в этот самый момент, из-за чего, стоило тому только приблизиться к огромной вазе с растением, как та начала пополняться его первоклассным удобрением из глотки. Пихая свои пальцы так глубоко, как только может, в свою глотку, мужчина не обращал внимания на отвращение со стороны, ведь каждый, кто съел суп, прямо сейчас испытывал примерно такие же ощущения.

Рудольф и сидящий рядом с ним парнишка не успели и двух ложек съесть, поэтому урон не должен быть серьёзным, но всё же они сделали этот опасный глоток, потому голова начала прокручивать разные варианты событий: вдруг концентрация яда высока и даже одна ложка может привести к необратимым последствиям? В то же время в противовес этой теории выступал могильщик, поглотивший не одну пару ложек за раз, и, наблюдая за ним со стороны, можно заметить, какой он бодрый: да, трясется весь, но оно и неудивительно. Нельзя опираться на случай, нужно действовать исходя из ситуации в собственных интересах, время в очередной раз играет не им на руку.

Махнув рукой в сторону другой вазы с явно считывающимся намёком, полицейский вначале позволил Брайну опустошить собственный желудок, в свою очередь наблюдая за происходящим со стороны. Остальным пришлось последовать их примеру, запихивать пальцы ближе к нёбу, чтобы спастись, что заставило глотку содрогнуться в мерзком спазме и наконец почувствовать облегчение, спасение собственной жизни, которая за этот час уже дважды подверглась риску. Из всех них только Карэн наконец-то успокоилась: находясь в цепких лапах Хагана, та так и не приступила к трапезе, а значит, была спасена от этой ужасающей картины.

Стоило просто порадоваться своему положению или посочувствовать тем, кто, к сожалению, не смог избежать подобного, но у женщины на этот счёт были совершенно другие планы. До чего же быстро менялось её настроение: ещё недавно она рыдала навзрыд, моля о пощаде и обвиняя всех вокруг в своих проблемах, а сейчас крик сменился злорадствующим гоготом. Как ей прямо сейчас было радостно видеть этих сильных и грозных мужчин в самой неудобной позе, в самом унизительном положении, которое только можно придумать; она ведь говорила, что всё будет ужасно. Требовала, чтобы их скорее отпустили, и в итоге никто не послушал её здравые мысли, а ведь всего-то надо было держаться её.

— До чего же нелепо, — пробубнил себе под нос свои мысли юноша, глядя на всё с самого лучшего ракурса. В его слова поверили, началась новая волна паники, из-за которой сердечко так и трепетало от восторга; приятно было увидеть этих людей такими: беспомощными, слабыми, напуганными. Наконец-то они это чувствуют, чувствуют спустя столько лет то же самое, что когда-то на своей шкуре ощутил сам Вильям и те, кто, к сожалению, не смог дожить до момента освобождения.

Дело давно минувших дней, которое так старательно пытались скрыть, — а когда вся правда вышла наружу, огромная волна направилась в совершенно неверную сторону, из-за чего выжившие жертвы прошлого почувствовали лишь одно — «разочарование». Глаза вздрогнули, фокусируясь на самодовольном лице женщины; он прекрасно её помнит: даже несмотря на слабый рассудок в те годы, он всё равно вспоминает тот же надменный взгляд, возвышающийся над его неподвижным телом.

— Если бы ты только знал, кто рядом с тобой... На сколько бы изменилось твоё выражение лица, когда узнаешь правду, Брайн, — прижав ладонь к одному из мониторов и сосредотачивая взгляд на собственном ровеснике, Вильям дрожащими губами шумно выдыхает; боль снова наполнила голову, снова лишает рассудка и здравого смысла.

Нужно срочно выпить, больше, иначе сойдёт с ума!

Придя в себя после нахлынувшей паники, Брайн медленно отрывается от пола, которого будто и не было под ногами; глаза мечутся из стороны в сторону и смыкаются под гнётом собственных мыслей. Как же всё это злило, к чему весь этот фарс, зачем их запирать вот так, словно зверей на манеже цирка всем на радость? Не было и единой мысли о том, что вообще ведет преступника вперед, по какой причине он так старательно всё это спланировал, собрал и вот так просто оставил их друг перед другом. Всё это больше походило на спектакль, мораль которого пока не считывалась, да и кому вообще она была нужна?

Слишком много вопросов, нужно успокоиться...

Прикрыв глаза и осев на пол, юноша уложил руки себе на грудь: необходимо сделать десять медленных вдохов и десять медленных выдохов, как учила матушка. Звуки постепенно сливаются воедино и рассеиваются в глубокой тишине собственного черепа, симфонией которого были ласковые слова родителя, который прямо сейчас не хватает больше всего. Надо бы всё обдумать, но эта ситуация банально не подходила для этого; просто нужно собраться и получить возможность перейти из одного акта этого спектакля в другой. Раз похититель так заботится о сохранении их жизни, значит, должен быть момент, когда их отправят спать? Играть ведь с сонными мышками не так интересно, он не может позволить им валиться от усталости на пол. Главное условие этой игры — съесть хотя бы одну ложку, чтобы покинуть столовую, запах в которой из приятного и домашнего сменился на смесь помоев, которые и правда наполнили всё вокруг.

Полицейский, что уже опустошил желудок, снова касается плеча Брайна, а затем подхватив его под руку, помогает встать на ноги. В помещении невозможно было дышать: всё пропахло кислятиной, из-за чего рвотный позыв вполне мог повториться. Но покинуть его они не могли: из всех семерых присутствующих здесь только пятеро сделали глоток, а значит, условия игры не выполнены, и нужно заставить двух стоящих рядом людей сделать это.

— Мистер Хаган, — обратившись к бывшему коллеге отца, Брайн

на мгновенье заминается, смотрит на стол и вновь поднимает взгляд на мужчину. Он хочет выжить, увидеть солнце, собрать все оставшиеся вещи в его доме и сбежать как можно дальше отсюда; плевать, поймают ли психа или расскажут об этом остальные, — он просто хочет оказаться там, где его никто не знает. Где нет надменных взглядов соседей, что после вскрывшейся правды начали видеть в Брайане его отца, а его внешняя схожесть с ним только усугубляла положение.

Видимо, мужчина заметил смятение в глазах юнца, сжал губы в тонкую линию и нахмурился до такой степени, что и без того видные морщины теперь были у всех на виду. Спорить и сопротивляться в этой ситуации было глупым решением: ему ведь просто нужно сделать один глоток, а потом сразу же опустошить желудок, чтобы не получить увечий. Наконец ослабив хватку и позволив женщине отступить назад, Хаган, развернувшись на пятках и набрав воздух в лёгкие, сделал шаг навстречу неизбежному. Каждый шаг к столу ощущался таким тяжелым и значимым. Иначе как объяснить то, что руки не могут оторваться от туловища и взять эту чертову пиалу с супом! Кто знает, сколько он стоял вот так, но, видимо, достаточно для того, чтобы другие включились в разговор.

— Хаг, надо, просто надо, — голос полицейского был таким же отстраненным, но в нём считывалось нечто мягкое; это было сочувствие? Впрочем, неважно, что это, главное, что подействовало, и пиала таки оказалась в руках мужчины, который, перед тем как употребить ядовитый суп, шумно выдохнул, словно готовясь выпить стопку крепчайшего алкоголя. Прижав край посуды к губам и набрав самый минимум, что только мог, за щеки, он быстро сглатывает и, ныне немедля, швыряет супницу в сторону, спеша в объятия облёванной вазы.

Не осмелившись повернуться в сторону побежавшего Хагана, Брайн опускает голову: он не сможет просить её об этом, он не может даже смотреть на неё — перед глазами сразу всплывает потерянный образ матери, которая пыталась успокоить эту ненормальную. Воспоминания о том вечере всё ещё слишком яркие, чтобы забыть, ведь это произошло через неделю после ареста отца: сомнений в его вине ни у кого не было, а вопрос о смертной казни решился слишком быстро. Оставшись без защиты из-за преступления того, кто должен был оберегать семью от неприятностей, Брайн с матерью подверглись всеобщему порицанию; всем было плевать, знали они или нет, главным их вопросом было: «Как вы могли не знать?». Юноша и сам не мог ответить на этот вопрос, лишь продолжал слушать унижения со стороны бывших добродушных соседей, с которыми совсем недавно они сидели на барбекю; он просто старался держаться ради матери, ведь, кроме неё, в доме больше не было сильной фигуры.

Его мать, добрая и нежная женщина, объятия которой помогали всем тревогам мира уйти, пережила события того времени особенно тяжело. В основном она сидела, часами пялясь на их семейный портрет, а если не сидела, то натирала до блеска и без того чистый бокал, лишь бы не выдать своего отчаяния и разочарования, которое создал самый любимый человек. Брайн в тот день возвращался из университета с документами об отчислении, которые того заставили подписать под предлогом сохранения репутации учебного заведения; глаза были опущены в пол, но даже так он видел ненависть со стороны горожан. Ему кричали вслед, кидали камни в спину, обзывая монстром, а сам он просто хотел вернуться домой к матери, им явно нужно было готовиться к переезду.

Ещё не успев приблизиться к входной двери, Брайн уже услышал крики, которые заставили парнишку сорваться с места и спешно пролететь крыльцо, коридор и наконец-то оказаться на кухне, где Карэн, схватив мать за волосы, тягала ту, словно тряпку, во все стороны со странными фразами: «Это я должна быть хозяйкой дома!», «Хочешь узнать всё?», «Да твой сыночек вообще..!». Отчаяние и разочарование, которое юноша успел испытать в тот день, сменились гневом: перехватив инициативу на себя и так же, как и эта ненормальная, схватив мать, он намотал её соломенные волосы на кулак. С силой оттягивая фигуру на себя, парень начал вести её в сторону выхода, игнорируя все колкие фразы, которые просто не могли сейчас его задеть; главное — вернуть покой в их дом, что буквально стал последней крепостью их маленькой семьи. Ненормальную вышвырнули за дверь прямо как мешок мусора, который с грохотом проскользил по ступенькам крыльца; снова крики, в Брайна тычут пальцем, соседи вышли поглазеть, слухи стали ещё сильнее, а их маленькая крепость треснула.

Спустя три дня юноша нашёл свою мать висящей на чердаке.

Нахлынувшие воспоминания открывают и без того кровоточащие раны: Брайн ненавидит эту женщину, ненавидит тот факт, что ему приходится находиться с ней в одном помещении; именно она лишила его семьи, сделав парнишку двадцати двух лет сиротой. Когда он только проснулся, из-за стресса он даже не мог осознать своего положения, ему просто было некогда задуматься о том, с кем он в одном помещении. Но сейчас, остановившись на это мгновение, гнев таки берет верх. И, видимо, состояние юноши было достаточно заметным, поэтому инициативу разговора с женщиной взял на себя полицейский, готовясь к любому раскладу.

— Карэн, ты же понимаешь, что, если каждый из нас не съест хотя бы одну ложку, мы все здесь подохнем? — мужчина констатирует факт, начиная аккуратно, не спеша, чтобы не вызвать очередной истерический взрыв у этой психованной, в сравнении с которой даже похититель ему казался более приятным компаньоном. Тот хотя бы говорит по делу и носа своего не показывает, пока эта дура, словно не осознавая их положения, идёт ко дну и тянет за собой каждого из них.

— С чего бы мне есть это? Ты полицейский, разве это не твоя работа — вызволить нас отсюда, не рискуя нашим здоровьем, или ты такой немощный? — видимо, положение «спасённой» настолько придало женщине уверенности, что та сменила свой истеричный паттерн на заигрывающий. Пальцы её, выкрашенные в алый цвет, медленно проскользнули сквозь пряди, начиная накручивать одну из них на палец; та словно забыла, где находится, чувствуя себя королевой этой свалки.

— Не испытывай меня! По твоей вине мы чуть не превратились в фарш, и, чтобы выжить, нам поставили условие: съесть хотя бы ложку этого блядского супа! — голос Рудольфа явно повысился, всё его тело напряглось от злости, которую просто невозможно было сдерживать из-за поведения старой знакомой. Мужчина пытался вразумить её, доказать, что если они не будут следовать инструкциям, то умрут раньше времени; они прямо сейчас не на своей территории, чтобы диктовать условия — в этой ситуации они просто крысы, загнанные в угол.

Все, буквально все, кто только вкусил этой пищи, собрались единой стеной, пытаясь вложить хотя бы одну адекватную мысль в эти соломенные кудри. Правда, со стороны Вильяма это выглядело так, словно стадо несчастных овечек пытается доказать упёртому барану, что не следует биться головой о стену раз за разом. Картина происходящего более чем удовлетворяет его сценарий: всё происходит именно так, как он и ожидал.

Уговоры, мольба, угрозы — всё это Карэн пропускает сквозь себя как нечто бессмысленное, отчего даже зевать захотелось, но этот проклятый зевок стоил ей всего. Стоило руке женщины оказаться на губах и сдержать скучающий звук, как всё в моменте оборвалось: мужчины, стоящие единой шеренгой, посмотрели друг на друга и, не обговаривая ничего вслух, двинулись на женщину. Та, почувствовав неладное, начала пятиться и говорить о том, что они пожалеют, если сделают с ней хоть что-то, но было уже поздно. Тело её с грохотом повалилось на пол, руки и ноги прижали как можно плотнее к кафельному полу; она извивается, словно намотанный уж, но не может освободиться. Хаган, что совсем недавно держал её рот закрытым, теперь насильно оттягивает её подбородок для того, чтобы позволить Рудольфу залить содержимое пиалы в глотку этой психованной и наконец получить возможность уйти из этого места, а пожилой могильщик на пару с ещё тремя мужчинами сжимает конечности Карэн с особым усилием.

— НЕЕЕТ! Не смей... нет! Я НЕ БУДУ, ЧТОБЫ ВЫ ВСЕ СДОХЛИ! — снова крики, снова этот раздражающий и прокуренный голос. Брайн невольно закрывает уши ладонями, чтобы не слышать, чтобы не знать. Отворачивается и игнорирует происходящее, просто надеется на спасение и возможность пройти дальше; кто знает, сколько ещё ждёт впереди? Быть может, выход не так далеко и этот похититель просто хотел над ними поиздеваться, но не убить? Мыслей слишком много, каждый раз их становится всё больше и больше, голова раскалывается.

Стая овец или же волков, окруживших барашка, таки добиваются своего. Какой бы ни была сильной женщина, как бы сильно ни сопротивлялась, вряд ли бы она смогла противостоять пятерым мужчинам без должного оружия, вот так, в рукопашную. Жидкость таки проникает в её глотку, та пытается сплюнуть, но из-за зажатого носа и рта таки делает глоток. Хватка ослабевает, женщина подрывается с места и с кулака ударяет Хагана прямо в челюсть, кричит, материт их всех на чём свет стоит: как они вообще посмели, как только додумались такое совершить с невинной и несчастной дамой? Разве она сделала что-то плохое, просто не хотела поддаваться на уступки маньяку, разве это плохо? По крайней мере, так думала лишь сама Карэн.

Самое главное условие, поставленное маньяком, было выполнено, и оставалось только дождаться, когда наконец-то следующая дверь в этом помещении откроет свои створки перед их лицами. Мужчины вновь переглянулись, пытаясь увидеть хоть какой-то ответ на вопросы в глазах друг друга; их мысли, пожалуй, в этот момент были схожи, но никто не осмелился произнести их вслух, иначе быть беде.

Грузный по телосложению мужчина швырнул пиалу в сторону, поднялся с колен с явным усердием и подошел к сгорбленной фигуре юнца. Снова та же рука оказалась на плече: Рудольф ничего не говорит, лишь смотрит, позволяя Брайну прийти в себя и поднять глаза в его сторону. У мужчины никогда не было детей, он не знает, каково это: держать младенца на собственных руках, учить управляться с велосипедом или просто жить. Но прямо сейчас можно было сравнить его отношение к пацанёнку именно с «отеческим»: за годы своей карьеры он многих ребяток спас, и со стороны он выглядел как настоящий альтруист и несчастный мужчина, лишённый возможности иметь детей.

Брайн успокаивается, шмыгает носом и окончательно выпрямляется. Подобное событие в жизни вряд ли не оставит отпечаток на его душе, но он благодарен за то, что рядом с ним есть человек, который, похоже, пытается защитить его по-настоящему. В зеленых очах читается надежда и благодарность, которая ужасно бесит. Вильям, наблюдая за этим, желает прорваться сквозь толщу мониторов и просто открыть парню глаза, но не может.

Злость волнами усиливается и затихает, недавно принятая доза алкоголя таки начинает действовать, благодаря чему с вновь натянутой на череп улыбкой он может продолжать спектакль: снова нужно вернуться в эфир с характерным шелестом, подарив жертвам надежду и новую причину для тревоги.

— Как же мне отрадно видеть это! Похоже, мой суп, несмотря на неудачное стечение обстоятельств, всё-таки пришёлся вам, мои милые, по вкусу? — радуется, насмехается над положением жертв, вновь ударяет пальцами по клавишам, на момент затихая и позволяя услышать заветный щелчок дверного замка. Путь открыт, но безопасен ли он? Вдруг за дверью скрывается что-то более опасное, нежели просто отравленное варево? Плевать, эта вонь невыносима, хочется на свежий воздух, и потому люди, один за одним, повалились в дверной проём, прямо как сельди, выскакивающие из запаянной банки.

Небесные глаза щурятся в удовольствии: этот акт его более чем удовлетворил, значит, можно сделать небольшую паузу.

— Милые мои, я так вам благодарен, что хочу дать вам возможность отдохнуть! Вы наверняка очень устали, смотрите, просто посмотрите вокруг! Ровно семь комнат, каждая из которых с любовью подготовлена для вас, на дверях даже ваши имена высечены, — снова эта слащавая манера, от которой не только жертв тошнит, но и сам похититель с трудом сдерживается. Но его слова работают: каждый из семи становится напротив собственной двери, не переглядываясь, лишь пялясь на заботливо подготовленную надпись, словно с надгробия, наконец-то давая зданию отдохнуть от разрывающих стены криков. Они все устали, им правда нужно отдохнуть и выдохнуть, подготовиться к предстоящим испытаниям и просто почувствовать себя живыми в этот самый момент.

Вильям ставит условие: не покидать спальни до определённого часа, не переходить из комнаты в комнату, просто отдохнуть наедине с собой; в противном случае их ждёт нечто непоправимое, и они верили, просто осознали, что он способен сделать с ними всё, что пожелает.

Дверные ручки постепенно, одна за одной, прокручивались в сторону, двери распахивались и крепко-накрепко запирались изнутри, постепенно каждый из них оказывался на кровати, молясь всем богам о том, чтобы увидеть завтрашний день и вернуться к нормальной жизни, а самое главное — отомстить этому похитителю, усадить его за решётку и просто разорвать на кусочки. Но сейчас все они слишком устали.

Брайн падает на кровать, руки раскинуты в стороны, а голова запрокинута на подушке назад. Новый шквал эмоций и воспоминаний выводит из себя: хочется всё забыть, но не получается.

С какого момента покой покинул их маленький и уютный городок?