Петтер Локхейм Я горю, когда не видят

Путь до башни оказался не таким уж долгим: дорожка была современной и комфортной, уходя на восток от самого корпуса искусств, что стоял рядом с центральной площадью.

Асфальт Марианне всегда нравился больше старомодной брусчатки, где ступать на каблуках было равно что пройтись по минному полю: никогда не знаешь, сломаешься ты, нога или каблук.

* * *

Пока они шли до башни Агьемара, небо успело накрыться плотным персиковым покрывалом, которое у горизонта переходило в тёплый градиент, пронизанный алыми проблесками уходящего солнца. Оно лежало почти на самой верхушке леса, словно кто-то бросил светящийся диск и теперь он катился сверху, оставляя красноватые всполохи. Наверное, так древние люди в своих различных культурах представляли себе божественную колесницу, скользящую по небу и повествующую всем о завершении дня. Но для нее день только начинался, потому что Марианна уже начинала слышать музыку, доносящуюся из раскрытых дверей башни. Та будто ждала гостей в свои объятия, расставив дубовые руки широко в стороны. Гости входили внутрь, одетые в красивые вечерние наряды, стилизованные под праздник этого темного Дня Всех Святых. Сборище вампиров, оборотней, мифических созданий и просто мрачных личностей, чей список варьировался от кровавых киношных убийц до книжных персонажей в чьей-нибудь извращенной интерпретации. Вроде нее самой. Вроде Марианны. Ведь ее Беллатриса была ровно из таких.

Анжелика тут же сорвалась куда-то вперед, начиная бежать по дорожке. Причем по самой настоящей красной дорожке. Марианна даже ахнула от того, как дико это смотрелось. Кто-то и правда раскатал длинную ковровую дорожку на три сотни футов от входа, поставив ограждения с бархатными канатными столбиками. И все бы ничего, если бы это не было прямо посреди леса. Деревья столпились вокруг башни и сжимали свои ряды, буквально стискивая ее на этом клочке рукотворной земли. Почему-то Марианне это казалось забавным. Она прежде не бывала у башни Агьемара, потому что ей тут нечего было делать. Однако теперь замечала всю вычурность этой постройки, словно ей изначально было суждено стать не от мира сего, чем-то мистическим, чем-то, чего не должно было быть, но было.

Заиграла знакомая мелодия «House of the Rising Sun»3 в исполнении «The Animals», став громче, когда Марианна делала свои первые шаги по этой дорожке «из желтого кирпича», что вела ее в искаженное представление об Изумрудном городе, где сидел очередной Гудвин, предстающий всем жителям этого места великим волшебником. И кстати, что касается этого самого «Гудвина». Она заметила его стоящим наверху. Обтягивающие кожаные штаны, ковбойские сапоги и легкая рубашка такого темного оттенка бордо, что ее можно было легко перепутать с черной, если бы ее не подсвечивали последние лучи солнца. А может, она и была черной, и оттенок ей давали те самые лучи. С такого расстояния Марианна не могла сказать наверняка. Морвейн находился на балкончике, это точно был он. Стоял и смотрел куда-то, словно правитель, взирающий с вершины на свое племя. В руках его была сигарета. Но курил он не спеша, словно само действие не играло какой-то роли. Она не могла различить, куда он смотрит. То ли в сторону, то ли на закат, то ли на дорожку внизу, а может, прямо на нее. Ей стало немного не по себе, так что девушка решила двигаться вперед и больше не отвлекаться на этого надменного типа. Пусть и дальше стоит там, встречая всех, как пара гаргулий на парапетах старинных европейских зданий. Ему бы точно пошел этот образ, мрачный, страшный и вселяющий немного ужаса и трепета.

— Пойдем, Марианна, все интересное начнется на закате. — Это что-то вроде «город засыпает — просыпается мафия»? Она играла в эту игру, не сказать, что была сильно впечатлена, потому что даже если ей удавалось вычислить мафию, то никогда не удавалось убедить в этом всех остальных, и чаще всего убивали именно ее из-за чрезмерной активности.

— Это Марианна, она мой «+1». — Анжелика представилась какому-то парню, который был наряжен в костюм Франкенштейна, а из головы у него торчал натурально большой болт. Ей даже стало интересно, как он сделал себе этот грим, но пришлось сдержаться и мило улыбнуться. Получилось не слишком мило, скорее даже хищная улыбка с блеском в глазах. Парень-зомби посмотрел на нее таким лицом, словно собирался заговорить, а потом поставил отметку в своем планшете и повел рукой в сторону в приветственном жесте. Все оказалось куда проще, чем можно было подумать.

Марианна вошла внутрь башни, раздумывая, каким может быть логово Морвейна. Должно быть, очень претенциозно, пафосно и дерзко. И она ничуть не ошиблась ни в одном из своих эпитетов. Все и правда было таким. Фотозона с кем-то из студентов факультета искусств, который, не переставая, щелкал гостей, отчего то и дело по залу блистали отсветы вспышки. Анжелика сразу потянула ее туда за руку, Марианна готова была сопротивляться, но сдалась в первые секунды. Они встали в нужное положение, она слегка скорчила рожицу, камера сразу полюбила их, обнимая яркими всполохами вспышки. Бум. Бац. Пуф. И все готово. Анжелика тут же потянула ее дальше к столу с напитками и закусками.

Насколько могла судить Марианна, алкоголя тут не было, все же это было официальное мероприятие в стенах академии, так что предполагались различные варианты содовой, пуншей, чаев и прочих напитков, стилизованных и украшенных под праздник. В ее стакане плавал какой-то мармеладный паук, оказавшийся на вкус лакрицей.

— Анжелика, не нужно быть моей нянькой, я сама управлюсь. Так что иди и развлекайся. — Соседка посмотрела на нее такими глазами, словно была только рада это услышать, потому как ей самой не терпелось сорваться к своим друзьям. Марианна это чувствовала и не пыталась держать ее подле себя или сама прилепиться к ней, словно маленькая дворняжка, выпрашивающая объедки со стола. Нет, ей вполне было комфортно одной. Она взяла бокал пунша, а потом отошла к стене, прислонилась к ней и стала наблюдать.

Мир вокруг казался совсем не похожим на то, что она привыкла видеть в стенах академии. Все было каким-то другим, более живым что ли… Люди общались, веселились, смеялись, занимались какими-то делами. Тут были и художники, кто-то прямо сейчас рисовал портрет девушки, что позировала в своем ужасно сексуальном образе Зеленого плюща. Ее будто облепили листиками от бедер и до груди, прикрыв все самое деликатное. Но у Марианны на каком-то подсознательном уровне было ощущение, что дунь на нее — и все это упадет к ее ногам, оставив даму полностью обнаженной.

— Тебе подлить? — Она не заметила, как рядом материализовался парень. Высокий, стройный, с типичным стриженым афро на голове. Обладатель смуглой кожи, которая прекрасно контрастировала с его зеленым костюмом, сидящем на нем особенно хорошо. И это был не броский зеленый, а очень приятный, темного оттенка с меланжем, на который хотелось смотреть.

— Чего? — Марианна не сразу поняла, о чем идет речь, пока не увидела маленькую серебряную флягу в его руке. Потом, задумавшись на секунду, кивнула. Он сделал легкое движение, будто склонился к ней поцеловать, капнул ей совсем немного, как ей показалось, а потом вернулся обратно. Фляга уже скрылась, будто ее никогда и не было. Поболтав новый напиток в бокале, Марианна тут же сделала глоток и чуть не закашлялась. Вкус пунша был разбавлен какой-то непонятной микстурой, отдающей хвоей или чем-то подобным. Она была настолько суровая, что ей даже обожгло горло.

— Что это, черт дери, такое? — Ее голос дрогнул, отчего фраза вырвалась скорее раздраженной, будто ее кто-то хлопнул по спине в момент произношения.

— Абсент, разумеется. Его много не нужно, а вставляет… — Она не сомневалась, что это нечто может вставлять, учитывая, что совсем маленькая доля оказалась в ее бокале и теперь от него почти за милю разило спиртовым ароматом. Если бы ее заставили после выпитого дыхнуть, то никто бы не усомнился, что она пила что-то неуместное.

— Ну и дрянь. — Уже спокойно проговорила Марианна.

— Знаю. — Хмыкнул парень, а потом подлил его себе в бокал.

— Иногда результат куда важнее, чем вкус. Его ты быстро забудешь, а вот удовольствие от всего, что произойдет позже, сохранишь в своей памяти. Так уж мы устроены, помнишь лишь последствия, а не то, что к ним привело. — Марианна развернулась к парню. Ее взгляд был настолько непонимающий и удивленный, что она таращилась на него с открытыми глазами, ничуть не скрывая собственного удивления.

— Чего? — Теперь уже и он растерянно смотрел на неё, не зная, извиниться перед ней или просто уйти.

— Не ожидала такой философской тирады от местного контрабандиста. — Хмыкнула она в ответ, с легкой улыбкой на лице, а после повернулась обратно, уставившись в сторону Анжелики, которую выцепила случайно взглядом. Ее белое платье слишком выделялось в темной гамме красок этого вечера.

— Люди, стоящие на лезвии ножа, всегда смотрят на этот мир чуточку иначе, ведь для них риск — это часть их выбора, часть, которой они живут. — Почему она ощущала в его словах нотки Морвейна, словно он был его подражателем или кем-то вроде. Впрочем, чего она удивлялась? Тут ведь почти половина его студентов, а другая половина гостей вроде нее, которым повезло попасть на тайное мероприятие для избранных и прикоснуться к чему-то особенному.

— Не перегибай палку, ты просто пронес абсент на вечеринку, а не совершил парочку серийных убийств. — Парень рассмеялся на ее слова, а потом протянул ей руку, которую девушка заметила краем глаза.

— Скотт Грейвс, третий курс философии. — Так вот кто ты такой, незнакомец. Местный философ с бакалавриата. Тогда понятно, почему они никогда не пересекались, потому как магистерская программа предполагала совсем другие занятия и семинары, так что шансов у них попросту не было.

— Беллатриса Лестрейндж с магистратуры. — Он засмеялся еще раз, но не стал требовать ее настоящего имени. Лишь сказал: «Будем знакомы, Белла», — и пошел прочь. Она уже даже не пыталась уловить его слова, потому как интереса в новых знакомствах не испытывала. Да и вряд ли они когда-то встретятся еще. Судя по всему, этот парень был частью близкого круга Морвейна, все-таки он философ, так что шанс на то имелся. Слишком уж он вальяжно расхаживал по этому месту, будто все вокруг принадлежало ему, будто он гулял по башне, которую знал, а не в которую пришел гостем. Это считывалось моментально.

Вдруг свет в зале погас. Пара девушек даже театрально вскрикнули. Марианна лишь посмеялась про себя их возгласам. Как будто они никогда не были в темноте… Яркий луч прожектора упал на винтовую широкую лестницу, что поднималась вверх, возможно, даже до самой крыши башни. Теперь каждая пара глаз была направлена туда. Она сразу узнала Морвейна, который спускался обнаженный по пояс, слегка пошатываясь, будто уже был пьян. Однако это точно была обманка, его ноги ступали слишком точно. Будь он перебравшим, то навернулся бы с этих ступенек с такой легкостью, что никто даже этому не удивился бы. Нет, он играл роль. Это Марианна могла распознать сразу. Пальцы мужчины аккуратно легли на перила, скользя по ним вниз. Все смотрели в полной тишине, как ей казалось, хотя, может, это просто она стояла поодаль от других и не слышала перешептываний.

Морвейн смотрел куда-то в толпу, но как будто не на кого-то конкретного. Сценический взгляд. Вроде бы так это называлось. Она была не сильна, но как-то пыталась пойти по наставлению одной гарвардской подружки в театральный кружок, где просуществовала три недели, но быстро поняла, что играть чужие роли у нее получается паршиво и неестественно, словно она надела дешевую маску на лицо и пытается прикинуться другим человеком. Профессор прошел среди расступившихся студентов, луч света следовал за ним, или он следовал за лучом — понять было невозможно. Наконец, он оказался за роялем, стоящим чуть боком по отношению к ней. Так что она могла видеть его в классическом положении три четверти.

Каждый в помещении слышал звук поднимающейся клавишной крышки. Музыка заструилась после аккуратных прикосновений к инструменту. Он не торопился, давая некоторый проигрыш, по которому ей совсем не удавалось понять, что это за песня будет играть. Может, так оно и было задумано. И лишь первая фраза сразу выстроила картинку в сознании, что заставило Марианну удивиться.

Первые слова он произнес почти шепотом, голос слегка резонировал, распространяясь под высокий потолок башни. Он пел об ангеле; о глазах, которые невозможно поднять; о красоте, от которой становится больно. Марианна непроизвольно вздрогнула от этого звучания, сама не понимая, откуда пришлось это чувство. Словно кто-то провел по ее спине острым ноготком прямо возле позвоночника. Слова звучали не пафосно, а скорее с какой-то толикой горечи и меланхолии, они были сказаны очень интимно, почти тихо. Губы Морвейна едва не обнимали микрофон в поцелуе, таком легком и изящном, какой бывает между двумя любовниками на прощанье. Это не было позой, не было ослепляющей вспышкой, как его прошлое исполнение в большой столовой главного корпуса. Там была дерзость, а тут… Душа? Нет, такого точно не могло быть.

— But I'm a creep, I'm a weirdo4 — Голос начинал набирать обороты, но делал это так легко и деликатно, что было почти незаметно. Марианна ощущала собственное дыхание, настолько чувственным казалось это исполнение и тихим одновременно. Может, ей только казалось, но почему-то создавалось ощущение, что иногда Морвейн смотрит прямо на нее. И она в голове понимала, что он банально не может ее видеть в темноте. Весь зал погружен во мрак, и единственный луч света на нем. Оттуда невозможно увидеть никого и ничего. Но он смотрел то и дело в ее сторону, будто сканировал пространство, и каждый раз она непроизвольно задерживала дыхание, боясь попасть под этот сканер.

— She run, run, run, run5 — Она слышала эту песню «Radiohead» десятки раз, но такое исполнение — впервые. В нем было заключено что-то другое, что-то необычное. В его голосе звучала самая настоящая боль. Пронизывающая до костей, заставляющая ее прижаться сильнее к стене, будто кто-то вдавливает ее скребущим и слегка дребезжащим надрывным пением. Это был чистый звук, чистая эмоция, поданная как самое вкусное блюдо на столе. Эмоция, которую нельзя было уложить в конкретные рамки. Каждый раз она будто ускользала и не давала обречь себя простым словом, одним словом.

«Как только я упал сюда, то давил кнопку без устали. Но руки мои слабели. Пальцы начинали дрожать, а противная кнопка сопротивлялась каждому нажатию. И я стал смотреть вверх». Почему она вспоминает эти строки из его книги? Почему они провернулись в ее голове, сделав какой-то кульбит? Вышли на арену и встали посреди, ожидая от нее какой-то реакции. Она и сама не понимала, а смотрела таким зачарованным взглядом, каким кобра смотрит на своего заклинателя. Марианна даже не могла понять, куда смотрит. То ли на микрофон, то ли на движения рук и плеч, то ли на волосы, которые челкой то и дело пытаются перекрыть его взгляд.

Песня закончилась. А она продолжала стоять. Неподвижно. Тихо. Свет включился. Тишина нависла сильнее. Будто не только она, а все вокруг боялись пошевелиться. Всего на одно мгновение. И затем вокруг начали раздаваться аплодисменты, вспышки хлопков, свиста и криков, будто прорванная плотина наполняла помещение вышедшими из-под контроля овациями. Все бурлило и пело, а она оставалась такой же неподвижной, вжатая в стену, пытаясь найти в ней объятия. Почему-то внутри нее было так одиноко в этот самый момент, что Марианна не могла себе даже представить отчего это чувство. Она впервые ощущала себя выброшенной за борт, наблюдая, как вокруг Морвейна начинают толпиться люди, как они разговаривают с ним, пожимают руки, смеются, шутят. Но она даже и не думала двинуться в ту сторону, сказать пару слов или вообще хотя бы одно слово. Она молчала. Это настолько захватывало ее, сжало изнутри, что бокал чуть не выпал из руки, потому что она забыла о том, что он вообще там был. Пунш выплеснулся и кровавыми каплями упал у ее ног. Спохватившись, Марианна опрокинула остатки, заливая в собственное горло, и тут же закашлялась. Чертов абсент. О нем она тоже забыла и, кажется, хлебнула приличную дозу залпом. Теперь жар распространялся по всему пищеводу, давая ей возможность прочувствовать на себе это алкогольное безумие. Она пыталась прикрыть глаза, но внутри повторялись одни и те же слова: «She run, run, run, run». Но она никуда не бежала. Она все так же стояла и не могла шевельнуться.