Петтер Локхейм Я горю, когда не видят

— Да взять хотя бы «Категоричность» — это же настоящий шедевр философии. Он будто раскрывает нам всю глубину серьезности человеческого выбора в отношениях, показывая драму на своем примере. Это ведь автобиографическая книга, и Морвейн никогда этого не скрывал. Это же буквально Фромм и де Боттон, только с литературным даром и неподдельной искренностью. Я рыдала, когда это читала. — И тут Марианна вспомнила, почему имя Адриан Морвейн показалось ей знакомым. Она тоже читала эту его книгу еще на втором курсе Гарварда, потому как ее соседка прожужжала ей все уши, что это невероятное произведение и та просто обязана его прочитать. Читалось, если честно, с ужасным трудом, будто тебя выбросили в джунгли чужого сознания, но не выдали мачете, чтобы прорубаться через них. И она ничуть не понимала всей сложности выбора. Для нее все выглядело максимально просто: истинная любовь — это обман разума и не более того, ты впечатлена какими-то качествами, биохимия мозга изменяется, ты сходишь с ума и не можешь мыслить трезво. С ней такого никогда не происходило, несмотря на то, что у нее были отношения. Она ни разу не теряла рассудка, потому что мир — это не фантазия, в которой можно утопать с мультяшными сердечками в глазах. Мир — штука серьезная, и думать о нем надо так же, если ты не беспечный подросток. И потому она всегда выбрала бы комфорт, равенство и уважение в паре, а не вот эту, так называемую, «истинную любовь».

— А я, кстати, ее читала. И, если честно, ничуть не разделяю твоего восхищения. Тема не новая, я соглашусь. Но мне книжка показалась слишком поверхностной, выстраданной, словно меня как читателя хотели банально разжалобить потерей этого чувства. — Все дружно обернулись на Марианну, не ожидая, что она может вступить в диалог. Казалось, что она вообще все время была вне всякого контекста, но теперь Карла будто изменилась в лице, когда Марианна заговорила.

— Ты читала «Категоричность» и не считаешь ее гениальной? Нет, я понимаю, что любовь — штука не простая, но разве ты не испытывала сама подобного? Когда у тебя кружится голова, подгибаются ноги, когда ты ощущаешь, что это тот самый человек, который тебе попросту необходим, подобно воздуху. И да, любовь — это не просто. Это постоянный выбор. Это решения, которые могут разрушить все в твоей жизни. Многие считают это таковым. Но это ведь и твое собственное «Я», разве я не права? Ты предаешь себя в угоду комфорту и красивой жизни, обеспеченной, но что с того? Если бы мы могли быть счастливы от денег, а мы здесь никто не счастливы от денег, то, знаешь, было бы куда проще. Я бы оплатила счет на счастье и радовалась этому. Но я пока не нашла того, кто может мне такой счет выставить. — Если для Карлы счастьем была несбыточная любовь, ради которой надо рисковать собственным благополучием, то это ее выбор. Пусть наслаждается на этих качелях, летая то вниз, то вверх, а Марианна, пожалуй, обойдет ее стороной, чтобы ее не задело.

— Я не считаю, что любовь — это какая-то вспышка между людьми. И нет, я никогда не сходила с ума от этого чувства. Это медленный путь узнавания, и, когда это происходит, люди не прыгают от радости, как безумцы. Ты просто понимаешь, что тебе хорошо рядом с кем-то, и все. Это не буйство красок и чувств, это сладкая тишина. Понимаешь? А он, насколько я помню, все так драматизирует в своей книге, что аж глаза закатываются. Весь такой бедный и уязвимый, сгорающий изнутри. О нет, помогите мне, пожалейте меня. Я же люблю, и меня любят в ответ, но почему все не складывается? Ну серьезно, возьми и займись собой, стабилизируй свою жизнь. Это ведь только на словах «с любимым рай и в шалаше», мне вот шалаши не по душе. Я не хочу лишаться своей жизни и будущего ради какого-то абстрактного чувства. — После ее слов повисла легкая тишина, словно никто не знал, поддержать ее, возразить или так и остаться молчать. Первым тишину нарушил Фред, зааплодировав яростному и страстному выпаду Марианны. С его длинными пальцами даже эти хлопки выглядели как-то эстетично.

— Абсолютно согласен с Марианной. Книгу я не читал, но то, как она говорит… Смысл, мне кажется, понятен. Мы всегда любим не столько человека, сколько наше ощущение рядом с ним. Все мы капельку самовлюбленные мудаки. Надо просто это принять. Но ощущения — они не застывают в янтаре. Их нельзя сохранить на расстоянии. Они мимолетны. Сегодня есть — завтра нет. А вот жизнь, карьера, крыша над головой — это, знаете ли, не абстрактный конструкт. Это навсегда. И я согласен, что разумная женщина еще с доисторических времен, если верить антропологам, ищет мужчину, который может ее защитить, обеспечить и согреть. — Если честно, то совсем не это Марианна имела в виду. Она вот даже близко не искала себе такого мужчину. Это было даже неприлично и капельку сексистски, если подумать. Словно мужчина о ней должен заботиться? Она что, больное животное с подвернутой ногой или самостоятельная личность?

— Вы предлагаете просто вынести эмоции за скобки? Так я понимаю? — Гаррет вмешался в разговор, уже разворачиваясь к Марианне лицом, словно это она сейчас проговорила ту хрень, а не Фред, и почему-то должна защищать мнение своего сокурсника.

— Я не говорю, что эмоции не важны. Но я хочу сказать, что выбор должен строиться не исключительно на них. Это ведь откровенно глупо — бежать за своей любовью на край света, лишь бы быть с ней. Это не твой выбор, это страх потери, да что угодно. Но не выбор разумного человека. Ты должен взвешивать факты, сопоставлять варианты, да хоть составить эту дурацкую таблицу с «за» и «против». — Ей так хотелось огреть Фреда и за пару с ним Гаррета подзатыльниками, что аж руки зачесались, но теперь Марианна не могла удержаться. Ее поймали, и нужно было действовать, продолжать отстаивать свою позицию, даже если ее самую малость извратили и опошлили.

— И что, если мой выбор не будет рациональным? Я готов рискнуть ради любви. Ну посмотри на меня, Марианна. Я же тоже рискую всем, решив открыть свою мастерскую в Нью-Йорке. И это тоже погоня за любовью. И наши с Нью-Йорком отношения могут не оказаться взаимными. Но я готов рисковать.

«Ты готов рисковать, потому что у тебя есть папочка с миллионом долларов. Это не риск, дружочек, это просто твоя красивая попытка его разыграть и показать обществу, что ты ставишь все на кон. Но если не удастся, то папочка даст еще миллион, и ты попробуешь снова. Однако большинство людей лишены такого шанса».

Марианна не собиралась озвучивать эти мысли, они были бы невероятно болезненными, а Гаррет, может, и взбесил ее, но все же не был ей противен настолько, чтобы делать ему больно и намеренно оскорблять.

— Может, в тебе живет неисправимый романтик? Только я вот не готова так поступать. Я наметила себе карьерный путь. Доучусь здесь, потом стану юристом, получу лицензию и все как полагается: компания, помощник, младший партнер через три года, старший через семь. И мне не нужен мужчина, чтобы я могла достичь своих результатов. Я не хочу прятаться за его спиной. Мне нужен человек рядом. Равный и понимающий, насколько мне важно быть собой. Если он будет постоянно бегать вокруг меня и пытаться оберегать — это будет только раздражать. Я не ребёнок, и мне не нужна круглосуточная опека. А эти эмоциональные всплески… они только мешают. Сбивают с толку, заставляют сомневаться в том, что я и так уже решила. Можно обойтись и без них. Если не считать, что любовь — это наркотический приход, то жить становится как-то чуточку проще. А наркотики, знаете ли, даже такие безобидные, до добра не доводят. — Оставалось верить в то, что она все же смогла объяснить свою позицию, ведь дискуссия и так чересчур накалилась. Марианна отпила вина, а потом отпила еще, практически за раз осушая бокал. Обидно, что никто даже не попытался встать на ее сторону, но она и не ждала какой-то поддержки.

— Но ты же не можешь отрицать, что книга написана очень живо. Да, я соглашусь, автор часто копается в себе, но он дает нам возможность увидеть себя настоящего. Он же не говорит: «Смотрите, какой я красавчик, как я успешен, как я добиваюсь всего на свете». Он нам показывает свою уязвимость: как ему непросто, какие у него страхи, как он проживает их в отношениях. Это делает книгу живой, понимаешь? — И снова Марианна ничего не понимала. Для нее это казалось каким-то наигранным, неестественным. У человека в голове полнейший бардак, ему бы с ним разобраться, а потом лезть в отношения.

— Тот факт, что автор не ставит себя на пьедестал, не делает его гениальным. Это ведь частый прием в литературе — показать себя слабым и никчемным, но дать себе толику искренности, а соперника показать лживым ублюдком, который добивается успеха, потому что богат и имеет нормальную стабильную работу. Но ведь чтобы стать адвокатом, надо учиться, надо работать, а это совсем не просто. И я не знаю, как там дела в Неаполе с этим, но полагаю, что там тоже не раздают лицензии кому попало. Это труд. Но Морвейн вообще никак его не уважает. Для него это лишь аура системного подхода, отсутствие чувств, словно он живое существо, а там машина на колесиках вместо человека. — Пожалуй, тут у Карлы едва ли бы нашлось, что возразить. Марианна знала, что побеждает, но не сказать, что ей как-то нужна была эта победа. Ее провоцировали, и она продолжала отбиваться, добиваясь результата.

— Мне кажется, что мы читали с тобой разные книги, Марианна. Да, он относится к адвокату с пренебрежением, но не потому, что он адвокат, успешный и т.д. А потому, что адвокат ищет себе жену по красоте и потому что у нее ничего нет. Он заведомо в выигрышной позиции и хочет привязать ее к себе. Ты это понимаешь? Он осуждает его именно за это. Что ей грозит золотая клетка рядом с ним. — Отчаянные попытки Карлы биться за правду и женское счастье казались желанием хвататься за соломинку. Ну пусть пробует, если уж на то пошло.

— А, по-твоему, успешный человек не может искренне влюбиться в красивую девушку? Это ведь просто видение Морвейна. Красивые девушки всегда получают больше внимания. И конечно, он хочет себе молодую. О боже, это почти вселенский мужской заговор. Все они хотят девушку помоложе. Ну и что с того? Это нормально. Самое обычное желание человека. Он же не говорит ей стать домохозяйкой и рожать детей днями и ночами. Там вообще об этом нет ни слова. Это ты уже сама придумала. — И да, если бы вопрос реально стоял о золотой клетке, то, наверное, положение дел было бы куда более драматичным. Но там ничего подобного Марианна вспомнить не могла. Все это было домыслами самой Карлы, которой хотелось, чтобы Морвейн получил свою любовь, а не остался ни с чем. Но в жизни так часто и бывает. Если ты не можешь дать женщине того, чего она хочет, — ты остаешься без женщины, и никакая любовь не станет вам проводником.

* * *

— Я тебя чем-то обидел?

Они уже прошли главное здание академии, оставив его за спиной, и теперь пересекали площадь собраний, чтобы потом свернуть налево и обойти здание корпуса философии. Марианна не ожидала от Гаррета такого вопроса, так что посмотрела на него такими глазами, будто не поняла его слов. Однако парень молчал и смотрел на нее точно так же. Внутри скользнула мысль: может быть, просто не отвечать? Помучить его пару деньков для профилактики, а потом сказать, что все нормально? Но это было бы чересчур жестоко, так что она аккуратно взяла его ладонь своей, лишь слегка сжимая его пальцы. Дождь, который шел, когда они собирались в бар, закончился, и сейчас погода была на удивление приятной для типичной ночи в Вермонте в последние дни сентября. В ней имелась какая-то горная свежесть, что ли… Она не могла точно описать это ощущение, потому что воздух казался слишком чистым и даже влажность не давила.

— Нет, все нормально. — Она сама поморщилась от собственного ответа. Могла бы выдать и что-то более вразумительное. Иногда ей удается слишком отпустить себя, и получается нечто вроде этого. Ей было невдомек думать сейчас о каких-то надуманных проблемах в их отношениях — со своей стороны она не видела никаких поводов для беспокойства.

— Просто ты молчишь с тех пор, как мы вышли из бара. — А ей теперь уже и помолчать нельзя? Она там, между прочим, горло надрывала, пытаясь продать всем свою историю видения любви, но никто не воспринял ее всерьез. Сборище идеалистов с большими кошельками. Куда проще верить в идеалы, сидя на хорошей финансовой подушке. Ее родители не были бедными каторжниками и разнорабочими — это факт, но они не могли ей обеспечить будущее одним щелчком пальцев. Они дали ей и так предостаточно, а дальше нужно брать самой и вырывать собственное место под этим солнцем. Многим студентам «Гамильтон Холл» ее проблемы были непонятны и надуманны, карьеры волновали тут немногих. То ли дело в Гарварде, там ее взгляды находили куда больше почитателей. Там она была среди своих, не чужой для бедных, но способных, и своей среди богатеньких детишек. А тут у нее была компания, друзья, но как будто ей все время приходилось быть одной. Ну или это она просто так загоняется после почти пяти бокалов вина.

— Я устала, и только. Мне же не всегда нужно быть милой, улыбающейся и игривой? — Только попробуй ответить «улыбнись» и схлопочешь такую прорву проблем, Гаррет Сайкс.

— Да, конечно, нет. Я думал, что, может, это из-за меня… — Извини, красавчик, но этот мир еще не вертится вокруг тебя. Ей ужасно хотелось выдать такой едкий комментарий, но Марианна только прикусила губу, глянула себе под ноги, стараясь ступать аккуратно по брусчатке, чтобы не грохнуться в грязь.

— С чего ты так подумал? — И снова она желала сказать совсем не это, однако получалась какая-то банальщина. Язык, похоже, предал ее и ушел воевать в страну скучных наивных диалогов из ромкомов девяностых.

— Тот разговор о любви. Я не считаю, что любовь нужно обрабатывать рубанком и шлифовать наждачкой. — То есть из ее слов он понял, что она так считала? Ну здрасте, приехали.

— Все нужно обрабатывать, Гаррет. Любовь — это не монета, которую тебе дают подержать на сохранение. Это труд двух людей и желание чувствовать себя рядом в комфорте. Все эти водовороты чувств — штука веселая. Не спорю. Но, знаешь, жить в водовороте мне бы ужасно не хотелось. — Она говорила это с каким-то пренебрежением, чего не сразу заметила. Оставалось надеяться, что Гаррета эти слова не обидят. Ведь она не имела на то никакого желания или намерения, просто сказала так, как думает. Конечно, обычно она немного сдержала бы себя в таких случаях, но, похоже, что пятый бокал на пользу не пошел, развязывая ее язык куда сильнее привычного, словно внутренние барьеры слегка пали и некоторые овцы в виде ее мыслей покинули привычный вольер.

— Но если любовь — это спокойствие и комфорт, то в чем ее отличие от одиночества? — Ему и такие вещи надо объяснять? Как хорошо, что на улице было темно, а академия экономила на ночном освещении. Горел только каждый третий фонарь, скорее указывая направление пути, нежели обрекая этот путь светом. Впрочем, наверняка считалось, что студенты не должны шататься абы где до полуночи и уж точно не после нее, даже если завтра у них субботний день.

— В тепле, Гаррет, все дело в тепле. Тебе хорошо с человеком. И все тут. Не надо никаких фейерверков. — Ну как еще ей выразить это словами? Наверное, она могла бы найти их парой часов ранее, но сейчас язык устал и сопротивлялся длинным предложениям.

— Если в камин не подкидывать дрова, то угли тебя уже не согреют, Марианна. Фейерверки нужны нам всем. Ты думаешь, их просто так используют на выпускных или днях рождениях? Это не значит, что это нужно делать каждый день. Но иногда это необходимо. — Ей нечего было на это сказать. Потому что она сильно сомневалась в полезности этих самых фейерверков и всяческих мероприятий вроде «выпускного». Она уже была на двух таких, и никакого откровения не случилось.

— Я не знаю, что еще тебе сказать… — Это был самый честный ее ответ за сегодня, потому как сказать и правда было нечего.

— Зато я знаю. — Она на секунду подняла бровь, удивляясь его словам.

— Тебе надо сходить к Морвейну. То, как ты говоришь, — ему понравится. Я не знаю, я сам не ходил, да мне оно и не было нужно. — Сходить к Морвейну? Это он сейчас так пошутил? Она все это время говорила о нем с пренебрежением, а он увидел в ней тайную воздыхательницу или что? Или это что-то из «я отрицаю его, потому что он не выбрал меня»? Но она даже не пыталась, чтобы он выбрал ее. Она даже не знала его пару лет назад, когда читала эту унылую книжку, которую забыла и выбросила из головы как нечто незначительное. И если бы не Карла, то и не вспомнила бы ее названия.

— Я знаю, что ты скажешь. Тебе это не нужно. Но что ты теряешь? Вот если честно. — О, она бы могла сказать, что, но сперва надо выдохнуть, чтобы это не превратилось в длинную тираду.

— Свое самолюбие, например? — Она пойдет перед кем-то унижаться на интервью, чтобы ее взяли в класс для избранных. К тому же, Карла уже сказала, что группа студентов на этот семестр набрана, так что мест там уже нет. И это будет просто поход в пустоту, зря потраченное время, которое она могла бы провести за чем-то полезным.

— Да ладно тебе. Если ты придешь к нему, мир не разрушится. Ну получишь отказ. Поговоришь с ним. Что такого? — Ну да, потрать свое время на совершенно ненужное, ведь его у тебя так много, Марианна. А еще лебези перед профессором, расскажи ему, какой он гениальный умник, как талантлив, как ты сохнешь по нему, чтобы он точно принял тебя в тесные ряды своих почитателей. Ну уж нет, обойдется она без всех этих фан-клубов. Не состояла в них раньше, может пережить и сейчас.

— Ты не слышал Карлу? Группа уже набрана, может, в следующем семестре попробую, так и быть. — Конечно не попробует. Но лучше было сказать так, дать ему эту надежду, утешить мальчика, чтобы он больше не развивал эту тему. Думает, словно за пару недель, как они общаются, уже изучил всю ее вдоль и поперек и теперь может раздавать жизненные советы. А может еще чему ее обучит? Нет, Гаррет и правда сегодня ужасно раздражал. А ведь все так хорошо начиналось. Почему надо делать вид, что тебе так важно, что решает другой человек? Просто возьми и прими его решение. В чем твоя проблема?

— Увидимся завтра, наверное, или в воскресенье, а то чувствую, у меня будет похмелье. — Она кривовато улыбнулась, сделала легкий поклон, почти театральный. Нога чуть поскользнулась и ей едва-едва удалось удержаться в стоячем положении, чтобы не растянуться в шпагате прямо тут, у входа в общежитие. Он подошел ближе, легко поцеловал ее, но в этом поцелуе была некоторая опаска, что ощущалось во всех его движениях. Смелость улетучилась, и это было правильно. Лучше пусть думает, как загладить вину, нежели что у него все получается на раз-два. Марианна развернулась и, не оглядываясь, пошла к себе. Сейчас ей хотелось лечь на постель, но она боялась, что мир начнет кружиться и ее стошнит, так что сперва она сходит в душ, где простоит минут десять под прохладной водой, чтобы чуточку прийти в себя. А потом все же придется довериться этому кружащемуся миру, как барабану на каком-нибудь ток-шоу прошлого века, где никогда не знаешь, что тебе выпадет, но всегда надеешься на самый главный приз — спокойный и тихий сон.

* * *

— Эта книжка, у тебя. О чем она? — Они уже минут двадцать говорили с Анжеликой. На улице был октябрь, через неделю должен был наступить Хеллоуин, который всегда вызывал у Марианны какие-то странные детские воспоминания, но при этом казалось, что отмечать его в таком возрасте уже самую малость странно. Словно она переросла этот праздник. Анжелика же, наоборот, задумывалась над тем, какое платье надеть, сама решила его изготовить и тратила на это чуть ли не большую часть своего свободного времени. Она говорила, что хочет нечто в эстетике старого Голливуда, хотя Марианна не сильно понимала, как это, но Анжелике было лучше знать. И потому сейчас, когда разговор зашел в некоторый логический тупик, а задница Марианны слегка устала от стула, который был под ней, она решила перевести тему.

— Ты о которой? — Анжелика даже не подняла головы, она что-то рисовала в своем большом блокноте. У нее было с десяток таких, некоторые полностью были заполнены ее художествами, идеями и даже записями с такими фигурными завитушками на буквах, словно когда-нибудь кто-то найдет их и обязательно опубликует, чтобы все подумали, какой креативной она была даже в таких мелочах. Эта мысль забавляла девушку и только.

— О книжке «господина вампира из башни». Та, что у тебя на полке. — Марианна часто в последнее время использовала этот эпитет. Она гуляла по территории, но никогда не забредала так далеко на северо-восток. Там и находилась известная многим башня Агьемара, место, где некогда должны были построить второй университетский корпус, но с финансированием не срослось, и от него осталась только одна башня. Говорят, что там когда-то была библиотека, однако студенты так часто расшибали себе колени и подворачивали ноги на ее крутых ступенях, что решено было отказаться от этой идеи и поменять ее предназначение. Потом месту присваивались разные роли, начиная от общежитий первокурсников и заканчивая факультетом искусств, пока однажды ее не отдали профессору Морвейну в полное пользование, и теперь он проводил там свои семинары и лекции в полном уединении, подобно затворнику. Единственное, что реально интересовало Марианну во всей этой истории, так это только тот факт, как ему это удалось провернуть. Чисто с юридической точки зрения.

— «Пекло»! Да, одна из моих любимых. — Анжелика тут же отбросила блокнот в сторону, резко взметнулась с кровати и уселась, уставившись на Марианну такими раскрытыми глазами, что ей стало даже немного не по себе.

— И что там? — Она уже не была уверена, что хочет знать. Но вопрос был задан, а, зная свою собеседницу, ответ будет дан более чем исчерпывающий. Зато потом разговор официально можно будет завершить благодарностью и покинуть эту комнату.

— Не думаю, что тебе такое интересно. Но это история про людей. Две семейные пары, которые знакомы еще со школы. Они живут в небольшом провинциальном городке. Но их трагедия в том, что они женятся не на тех, на ком хотели. Там есть разница в социальных слоях, динамика персонажей, недосказанности на раннем этапе, выбор, который делается слишком поспешно. В общем, ошибки молодости влияют на то, каким ты становишься в будущем. — Похоже, что Морвейн любит писать о чувствах и любви. Вторая книга, которая попадает в руки Марианны за его авторством, и снова то же самое, но под другим соусом. Теперь понятно, почему девчонки от него без ума: что Карла, что Анжелика — он гребаный писатель женских романов о высоком среди низкого. Тут реально лакомый кусочек для фанаток.

— И вот спустя годы они понимают, что несчастливы, что их выбор был ошибочным. Их тянет друг к другу. Они изменяют, рушат свои жизни. Все идет наперекосяк, и они снова не могут банально поговорить. Пока в конце не происходит тот факт, что все остаются без того, что им нужно. Но я не буду спойлерить, если ты решишь прочитать. Концовка там… Э… Ну… Малость неожиданная. Многие критики, кстати, называли этот роман Морвейна его ренессансом. И я считаю, что они ни капельки не ошиблись. Это восхитительно. — Ну да, нашла у кого спросить, называется. Сейчас фанатка ей будет рассказывать о его гениальности, аж глаза светятся, как пара праздничных фонариков. Из ее головы получилась бы очень симпатичная тыковка на Хеллоуин.

— А он вообще пишет о чем-то, кроме разрушающей любви? Ну знаешь, я не сильно прониклась этой темой. Я читала его книгу… Как там ее? На «К»… Одно слово. — Черт, она ведь помнила ее, почему забыла? Просто вылетело из головы, словно слово сыграло с ней в прятки. И ведь бывает же такое. Марианна ощущала себя максимально неловко, словно выделывается, но она правда не могла вспомнить.

— Ты наверняка говоришь про «Категоричность». Там все более личное. Это автобиография, а тут вымысел. Но «Категоричность» мне тоже очень нравится. Она как будто вдохновляет. Знаешь, когда ты ощущаешь горький финал, но тебе приятно на душе от того, что он произошел не с тобой. И что все же, может быть, когда-то у тебя выйдет иначе. — Ох уж эти вечные мечтатели. Но Анжелике это даже шло. Горький финал — это нормальное состояние жизни. Да половина отношений так и заканчиваются. Иначе зачем люди вообще называют кого-то «бывший»? Лучше уж вовсе не упоминать. Но именно такие вещи закаляют характер, учат жизни — и это нормально. Так бывает. И что с того? Теперь каждому начать писать о своей горькой первой любви или второй?

— Так у него есть и другое? — Не дай бог им уйти в обсуждение «Категоричности», этого она точно не вытерпит, и придется сослаться на плохое самочувствие и попытку проглотить что-то ненадлежащего качества на ужин.

— Конечно, есть… Я могу тебе даже дать почитать. — Анжелика спрыгнула с постели каким-то ребяческим движением и приземлилась на две ноги, слегка подгибая коленки. Марианне даже захотелось податься вперед и поймать ее, чтобы та не упала, но соседка удержалась на ногах, а потом подбежала к своему шкафу. Она копошилась в одной из сумок, достав оттуда книгу.