Полная версия:
Peter Swiss Пока никто не спросил
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Вечером я возвращался с тяжёлыми плечами. Казалось, там всё ещё лежит коробка. Садился, выпрямлялся, снова садился. Хотелось делать что-нибудь другое, но даже сформулировать это «другое» я не мог.
Иногда мне говорят: значит, ты рано понял, что физический труд тебе не подходит. Это выглядит как стройная мысль. Я её так не думал. Я просто хотел, чтобы к вечеру у меня оставались силы. Не знал, на что их потрачу. На бумажную птицу, разговор, прогулку — хоть на что-то, кроме дороги от двери до кровати.
При этом мастер умел вещи, которые я и сейчас не умею. Он слышал по звуку, что устройство работает неправильно. Видел, где проходит труба. Мог объяснить хозяину сложную штуку так, что тот переставал сердиться. У него тоже была голова; в моих поздних рассказах она почему-то исчезала. Оставались только руки и инструменты.
Я исправляю это здесь. Мне не хотелось его работы. Это не значит, что работа была ниже меня.
На монтажах я работал с мастером Борисом. Он не был моим наставником в том смысле, который часто придумывают задним числом. Ему нужен был человек, который вовремя приезжает, носит, держит, убирает. Я выполнял эти задачи и ждал оплаты. Иногда мы разговаривали. Иногда целый день обходились короткими командами.
В машине у него лежал блокнот с адресами. Страницы от постоянного перелистывания стали серыми по краю. Борис отмечал сделанное, расход материалов, обещания клиентов. Я заметил, что отдельным знаком помечены люди, которым не стоит верить насчёт денег.
— А зачем к ним ездить? — спросил я.
Он посмотрел на дорогу.
— Потому что работа нужна.
В этом ответе не было красивой позиции. Я сначала решил, что буду действовать иначе. Потом вспомнил торговую точку с вечно отсутствующим братом и замолчал.
Одна семья встретила нас пирогом. Женщина сказала поесть, пока мужчина заканчивает телефонный разговор. Мы сели на кухне. Борис быстро доел, я тоже. Мужчина всё говорил. Потом вышел и сообщил, что у них изменился план. Устройство нужно повесить в другой комнате.
Материалы рассчитывали под прежнее место. Борис объяснил, что работа будет стоить иначе. Мужчина нахмурился.
— Мы же сумму обсуждали.
— На другой вариант.
Женщина внесла чай. Мне стало неудобно спорить в доме, где нас только что накормили. Борис спокойно повторил расчёт. Мужчина сказал, что подумает. Мы сидели на кухне ещё минут двадцать. Пирог на тарелке закончился. Я смотрел на пустую салфетку и хотел начать работать, лишь бы ожидание прекратилось.
В конце договорились. День всё равно сдвинулся. Следующий клиент звонил несколько раз. Борис отвечал, что задерживаемся. В одном разговоре повысил голос, потом положил телефон на сиденье и долго не говорил.
Я тогда впервые заметил, как можно таскать тяжесть, даже не выходя из машины. Борис сидел за рулём, руки у него были свободны, а лицо выглядело уставшим сильнее, чем после подъёма коробок.
На следующем адресе хозяин раздражённо объяснил, что ждал всё утро. Борис извинился. Я ожидал, что расскажет про другую семью, изменённый план и пирог. Он сказал только, что задержались на предыдущей работе.
Я стал дополнять. Борис посмотрел на меня и попросил заняться инструментами. Мне показалось, что не даёт защитить нас. В машине после заказа спросил почему.
— Ему всё равно, чем мы там занимались, — ответил он. — Он здесь ждал.
Я это хорошо запомнил. Позже сам много раз объяснял гостям, почему сотрудники не успели что-то сделать, хотя гостям требовалось знать, когда наконец получится. Знать подходящий ответ и пользоваться им — разные вещи. Я всё время узнавал это заново.
Борис иногда оставлял меня в комнате одного: сходить к машине, позвонить, купить недостающее. В такие минуты хозяева начинали спрашивать меня. Сколько ещё, почему так шумно, можно ли рядом поставить шкаф. Я отвечал увереннее, чем знал. Не хотел выглядеть подручным, хотя подручным и был.
Однажды посоветовал переставить мебель. Хозяин сделал, как я сказал. Борис вернулся и велел вернуть на место: я неправильно понял, что будет мешать. Мужчина посмотрел на меня без злости, просто устало. Ему пришлось дважды тащить один и тот же шкаф.
Я извинился. Борис позже спросил, зачем говорил, если не знал. Я сказал, что хотел помочь.
— Тогда скажи: сейчас уточню.
Фраза была короткая. Почему-то мне казалось, что произносить её может только человек, у которого уже есть право чего-то не знать. Новичок такого права, как я думал, не имеет: должен сразу доказать пригодность.
В свободный день Борис позвал разобрать коробки в гараже. Я не хотел идти: рассчитывал, что отдыхаю. Он сказал, что заплатит. Я согласился. Мы доставали остатки материалов, раскладывали, выбрасывали упаковки. В дальнем углу стоял маленький стол, на нём недоделанная деревянная рамка.
Я спросил, для чего. Борис сказал, что хочет сделать дочери. Я удивился. В его машине, в разговорах и рабочем блокноте дочь почти не появлялась. Мне казалось, он всё время существует среди адресов.
Рамка была аккуратная, один угол не сходился. Я потрогал дерево, предложил идею, как соединить. Борис выслушал. Мы попробовали. Не получилось.
Он засмеялся и сказал, что вернётся к этому позже. Не рассердился на себя, не объявил, что руки неправильные. Просто убрал деталь.
Мне понравилось, что он способен заниматься вещью, которая не приносит денег, и оставить её недоделанной без ощущения катастрофы. Я сам пытался закончить каждую бумажную фигурку, иначе она весь вечер стояла перед глазами как упрёк.
Мы выпили чай в гараже. Борис спросил, что собираюсь делать дальше. Я ответил, что хочу другую работу. Ждал, что обидится. Он спросил какую. Пришлось признаться: пока не знаю.
— Тогда ищи, — сказал он. — Только когда найдёшь, предупреди. Чтоб я тоже человека искал.
Это было разумно. Я всё равно услышал только первую часть: можно уйти. Вторая вернулась в память намного позже, в заводском кабинете, когда начальник объяснял, что о моих планах никто не знал.
Последнее время у Бориса я стал работать раздражённо. Любое поручение казалось доказательством, что задержался здесь слишком долго. Он просил подать инструмент, я отвечал резче, чем нужно. Ему не было известно, что я мысленно уже занят другой жизнью. Он видел подручного, которому вдруг трудно разговаривать.
В один день спросил прямо:
— Не хочешь — скажи. Я могу другого найти.
Я начал объяснять, что дело не в нём, что хочу развиваться, что мне тяжело. Он не возражал. Попросил только не срывать работу молчанием.
Вечером я долго шёл пешком. Нужно было выбрать: продолжать и делать нормально либо честно сказать, что ухожу. Я тогда не выбрал сразу. Ещё несколько недель приезжал, поднимал коробки, старался говорить ровнее. Мне понадобилось время, чтобы перестать считать уход единственным решением, которое оправдывает существование человека.
На последнем нашем заказе я порвал рубашку об острый край упаковки. Дырка оказалась под мышкой, и её было видно, когда я поднимал руку. Мастер предложил старую футболку из машины. Я отказался: хотелось добраться домой в своей.
Потом ещё долго носил эту рубашку под курткой. О перемене жизни думал уже тогда, но новую рубашку всё равно покупать не спешил. Деньги на перемены и деньги на обычные вещи были одними и теми же.
4 Низкое напряжение
На заводе выдали одежду, объяснили, где расписаться, и показали рабочее место. Это произвело на меня впечатление. До того у меня почти нигде не было места, которое считалось моим.
Мы собирали электрические шкафы. Внутри должно было оказаться то, что на схеме выглядело аккуратными линиями и условными обозначениями. Я учился видеть между рисунком и железом одну вещь. Сначала схема была похожа на чужой почерк. Потом по ней можно было пройти взглядом и заранее понять, что понадобится.
Рабочий рядом со мной, Юрий, проверял соединения рукой. Не дёргал, просто касался и чувствовал, где недотянуто. Я удивлялся, как он угадывает.
— Не угадываю, — говорил он. — Проверяю.
Он часто это повторял. Мне хотелось делать быстрее, чтобы казаться способным. Юрий замедлял меня в местах, где ошибка обошлась бы дорого. Я считал это придирками, пока сам не заметил, что после проверки спокоен.
Утром я шёл к проходной вместе с людьми, которых узнавал по походке. Все двигались примерно с одной скоростью. Опаздывающий выделялся издалека. В раздевалке пахло сырой тканью. Во время перерыва кто-то раскрывал газетный лист с бутербродами, кто-то покупал обед. Каждый знал, сколько остаётся до конца смены.
Первое время мне нравилась определённость. Деньги приходили по расписанию. Можно было рассчитывать на следующий месяц. Я купил вещь, которую давно откладывал, и даже почувствовал себя взрослым. Потом заметил, что могу представить следующий месяц слишком подробно. В нём были те же шкафы, тот же маршрут, та же усталость.
Сначала я записывал каждый день работы на обороте календаря. Ставил маленький крестик после смены. Не помню, зачем начал. Наверное, хотелось видеть, что время прибавляется к опыту, а не исчезает. К концу первого месяца клеток с крестиками стало много. Я смотрел на них с удовлетворением.
На второй месяц календарь порвался. Я перестал отмечать. Рабочие дни перестали нуждаться в доказательствах: утром всё равно требовалось приходить.
Юрий однажды предложил мне пройти часть сборки самому. Он находился рядом, но не подсказывал, пока я не спрашивал. Я чувствовал одновременно гордость и злость: очень хотелось, чтобы доверие сразу означало самостоятельность, без человека за плечом.
На проверке нашёл ошибку. Возвращаться к ней было неудобно, пришлось снять то, что уже закрепил. Я ругался вполголоса. Юрий спросил, на кого.
— На себя.
— Толк есть?
Я не ответил. Переделал.
Потом он показал место на другой схеме. Спросил, что вижу. Я назвал. Он попросил проверить снова. Мне казалось, испытывает после неудачи. Когда заметил дополнительное обозначение, почувствовал себя глупо.
— Вот поэтому и смотрим, — сказал Юрий.
На следующей сборке я проверял слишком долго. Он подошёл, спросил, что мешает. Я сказал, что не хочу ошибиться. Он ответил, что не ошибаться совсем не обещал никто. Нужно делать так, чтобы ошибку обнаружить, пока она ещё поправима.
У него это не было философией. Он обсуждал конкретную работу. Я потом много раз придавал его словам более широкий смысл. Но сам Юрий, наверное, удивился бы, если бы услышал, сколько выводов я принёс из нескольких обычных замечаний.
В цеху был Олег, который любил рассказывать о больших планах. Он собирался открыть своё дело, переехать, найти знакомого, у которого есть выгодная работа. Каждую неделю план менялся. Мы слушали, задавали вопросы. Он отвечал уверенно, и рядом с ним я чувствовал себя слишком осторожным.
Однажды Олег действительно не пришёл. Нам сказали, что ушёл. Я обрадовался, словно это подтверждало существование внешнего мира. Юрий только заметил, что теперь часть работы придётся распределить.
Через несколько месяцев я встретил Олега в автобусе. Спросил, как дела. Он рассказал о новой работе, не совсем той, о которой говорил в цеху. Из его слов выходило, что занят не меньше, зарабатывает нестабильно, но ему нравится. Я ждал, когда признается в ошибке или объявит победу. Он просто рассказывал.
На остановке мы вышли вместе. Олег спросил, ещё ли я на заводе. Я ответил: пока. Это слово мне нравилось. Оно делало моё место временным, даже если конкретного плана не было.
Олег сказал, что знакомый ищет человека. Я сразу попросил номер. Работа оказалась почти той же, только дальше от дома. Денег обещали чуть больше. Я долго думал, стоит ли хотя бы попытаться. Перемена адреса казалась удобной: можно назвать её шагом вперёд и не начинать ничего действительно нового.
Не пошёл. Потом жалел, когда особенно уставал. Представлял новую работу такой, какой её не видел. Мне было легко завидовать чужой возможности, пока от меня не требовалось сделать выбор.
В один день Юрий ушёл раньше. Передал дела, объяснил, что сделать до конца. Я впервые увидел его без рабочей одежды. Обычная куртка, сумка. Он вдруг стал похож на человека, которого мог встретить в городе и не узнать.
На следующее утро спросил, всё ли нормально. Он сказал, что ездил с женой по делам. На этом разговор закончился. Я понял, как мало знаю о человеке, с которым провожу столько часов. Придумал ему жизнь, состоящую из цеха, дома и снова цеха. Он в неё не помещался.
Позже мы разговорились о фотографии на его телефоне. Там была дочь на фоне воды. Я спросил, где это. Он назвал место, начал рассказывать о поездке. Говорил не так, как на работе: быстрее, с подробностями, смеялся. Показывал другие снимки. На одном держал огромное полотенце, которое ветер разворачивал как парус.
Я рассмеялся. Он тоже. Потом убрал телефон и вернулся к схеме.
Вечером я вспомнил поездку, которой у меня не было. Сначала разозлился на свою работу: опять забирает всё. Потом понял, что Юрий работает здесь же. Это не делало мои обстоятельства такими же. Но объяснение «из-за завода невозможна любая другая жизнь» стало менее удобным.
Я начал внимательнее считать расходы. Хотел накопить небольшой запас. Запас позволил бы уйти, если что-нибудь найдётся, и не принять первое предложение только из страха. На бумаге расчёт выглядел разумно. На деле всё время появлялось нужное: проезд, ремонт, продукты, вещь, которую откладывал слишком долго.
Несколько недель ходил пешком часть пути. Денег экономилось немного, усталости прибавлялось. Однажды приехал домой поздно и увидел, что пропустил звонок знакомого. Он звал встретиться. Я уже не хотел. Мне стало особенно неприятно: экономил ради другой жизни и постепенно исключал из нынешней всё, что не было работой.
В субботу поехал просто погулять. Взял с собой немного денег, оставил калькулятор дома. Первые полчаса думал, что тратится время. Потом сел у воды, посмотрел на людей и поймал себя на том, что не знаю, сколько минут прошло. Это было непривычно и хорошо.
На завод вернулся в понедельник. Ничего не изменилось. Шкафы, схемы, очередь у проходной. Но я начал замечать, что решение уйти может существовать без презрения ко всему, что оставляешь. До этого мне почему-то требовалось сначала сделать место плохим. Тогда собственное желание перемен выглядело оправданным.
Юрий однажды спросил про мои английские листки. Я сказал, что хочу новую работу. Он кивнул. Не стал рассказывать, как жизнь устроена на самом деле, не требовал благодарности за своё обучение. Только попросил, если будет собеседование, заранее предупредить насчёт смены.
Я обещал. Потом, когда всё случилось слишком быстро, пришлось вспоминать это обещание с неприятным чувством. И всё равно первым делом я рассказывал о том, как меня не хотят отпускать.
* * *
До наклеек, до резюме и до гостиницы у меня была другая попытка выбраться. Не уверен, рассказывал ли тебе. Возможно, рассказывал как случай, когда меня хотели обмануть. В такой версии можно было не объяснять, почему я так охотно согласился.
Однажды после смены мужчина, который привозил нам материалы, спросил, умею ли собирать небольшие щиты для помещений. Мы стояли у проходной. Он курил, я пытался убрать в пакет рабочую одежду. Ответил, что умею. Сборкой занимался каждый день. Он назвал несколько вещей, которые требовались для заказа. Всё было знакомо.
— Можно вечером делать. Ничего сложного.
В его голосе вечер существовал отдельно от моего дня. Словно на заводе я расходовал одни руки, а дома лежали другие, свободные.
Спросил, сколько платят. Он назвал сумму за изделие. Я сразу умножил на десять. Потом ещё на четыре: четыре недели. Получалось заметно больше того, что привык считать своими возможностями. Мужчина уже отвёл взгляд, а я ещё держал в голове цифру.
— Материал ваш?
— Наш. Инструмент есть?
Инструмента полностью не было. Сказал, что найду. О месте для сборки тоже не подумал. Спросил только, как скоро можно начать.
На следующий день он принёс лист с перечнем. Предложил для начала сделать одно, чтобы посмотреть качество. Срок обозначил приблизительно: к концу недели. Я согласился. В тот момент испытание казалось знаком справедливости. Он ведь не знает меня, должен убедиться. Почему-то не спросил, оплачивается ли первое изделие и что будет, если он решит, что не подходит.
Юрий увидел бумагу, когда я положил её возле своей сумки. Не полез читать. Спросил, ищу подработку. Я ответил слишком бодро. Он попросил показать, посмотрел несколько строк, вернул.
— Где собирать будешь?
— Пока дома.
— Дома кто-нибудь ещё живёт?
Вопрос показался мелким. Конечно, живёт. Это же не помешает на несколько вечеров. Юрий уточнил про стол, место для материала, проверку готовой сборки. Я ответил, что разберусь. Он больше не спрашивал.
Я решил, что он не верит в меня. Как легко мне давался этот вывод. Человек задавал вопросы о столе, а я слышал приговор своей способности чего-то добиться.
Материалы привезли в пакете. Несколько вещей отсутствовали. Мужчина сказал, что остальное потом, а пока можно подготовить. Я взял пакет. Он был тяжелее, чем выглядел. На остановке поставил между ног, прижал к скамейке, чтобы не опрокинулся. Вечером разложил содержимое и впервые понял, сколько места оно занимает.
Пришлось убрать со стола всё обычное. Чашку, бумаги, хлебницу. Найти коробку для мелочей. Предупредить домашних, что какое-то время здесь будет работа. Я говорил так, будто решение уже принято всеми. Мне задали простой вопрос: когда можно будет нормально поесть за столом.
Ответил, что недолго. Это было не время, а пожелание.
Работа не двигалась так быстро, как представлял у проходной. На заводе детали лежали там, где их положили до меня. Здесь надо было сначала убедиться, что действительно принесли нужное. Я несколько раз перекладывал одно и то же. Часть инструмента пришлось взять у знакомого. За ним съездил после смены и вернулся уже поздно.
Позвонил заказчику. Он не ответил. Написал, чего не хватает. Получил: завтра посмотрим. Завтра тоже не стало определённым днём. К концу недели часть нужного появилась, но срок в его голове, как выяснилось, не сдвинулся.
— Ты ведь уже начал?
— Начал. Только не всё было.
— Там немного осталось.
Я согласился, хотя именно я сидел перед недостающим и должен был лучше понимать размер остатка. Не хотел выглядеть человеком, который ищет оправдания ещё до первого заработка.
В пятницу ты позвал меня пройтись. Я сказал, что занят серьёзным делом. Ты спросил каким. Объяснил про заказ, деньги, перспективу. Тебя заинтересовала не перспектива, а сколько часов уже потратил. Я назвал приблизительно. Потом прибавил дорогу за инструментом, разговоры, сортировку. Сам удивился результату.
— А за пробный сколько?
Тут впервые пришлось сказать, что не знаю. Ты не стал смеяться. Предложил узнать до того, как уйдёт ещё один вечер. Я раздражённо спросил, всегда ли надо считать помощь друг другу. Ты ответил, что не понял, кому и с чем я помогаю. Мы немного помолчали. Мне хотелось закончить разговор, пока в нём не стало ещё больше неприятных вопросов.
В субботу сидел за столом почти весь день. Не буду описывать сборку как инженерное открытие. Это была обычная работа, которую надо выполнять внимательно. Но дома постоянно возникало что-нибудь ещё. Надо освободить место. Надо сходить в магазин. Надо убрать мелкое, потому что кто-то пользуется комнатой. Я сердился на эти просьбы, хотя люди не соглашались превращать выходной в продолжение моей смены.
Когда закончил, не почувствовал обещанного облегчения. Начал проверять заново. Мне хотелось, чтобы вещь сама отвечала на все вопросы обо мне. Если окажется идеально, мужчина сразу предложит десять следующих. Если найдёт недочёт, всё, что я вообразил на остановке, исчезнет.
Он приехал на следующий вечер. Посмотрел. Сказал, что нормально, но заказчик, возможно, захочет иначе расположить часть элементов. На листе, который я получил, этого не было. Я показал лист. Мужчина кивнул: да, просто теперь есть такое пожелание.
— Переделаешь?
— Это другой вариант.
— Да там чуть-чуть.
Я спросил об оплате. Именно в этот момент он, кажется, впервые понял, что мы не договорились одинаково. Он считал пробную вещь моим вложением в будущую работу. Я считал, что её оплатят, если пригодится. Ни один из нас не произнёс этого заранее.
Он не был злодеем, который с первого дня задумал украсть мои выходные. По крайней мере, я этого не знаю. Он просто пользовался удобным для себя предположением и не спешил проверять его. Я тоже пользовался предположением, только считал его надеждой.
Сказал, что бесплатно переделывать не буду. Голос дрожал. Хотелось повысить его, чтобы дрожь не была заметна. Мужчина удивился: ведь хотел работать. Ответил, что и хочу, но хочу понимать условия. Это звучало гораздо увереннее, чем чувствовал себя.
Мы договорились о небольшой оплате за сделанное. Сумма оказалась меньше той, что он называл у проходной: пробное, надо ещё проверить, часть материала его. Я мог продолжать спор. Не продолжил. Мне хотелось, чтобы пакет наконец ушёл из комнаты.
Он забрал изделие. Инструмент я вернул через день. Стол освободил не сразу: ещё вечером находил под бумагами мелочи. Отмыл поверхность. Оказалось, несколько следов остались. Домашние не устроили разбирательства. Просто сказали, что дальше для такой работы нужно другое место. Мне было стыдно именно от спокойного тона. На крик можно было бы ответить, что никто не поддерживает.
В понедельник рассказал Юрию. Начал с того, что мужчина неправильно себя повёл. Юрий выслушал. Спросил, что было написано про пробную работу. Я сказал: ничего. Он подождал. Я добавил, что сам не спросил.
— Значит, теперь знаешь, что спросить.
Меня этот ответ не удовлетворил. Хотел сочувствия, возможно, подтверждения, что чужой человек виноват во всём. Юрий продолжил свою сборку. Для него разговор уже дал то, что мог дать. Я стоял рядом и ждал другой развязки.
С тобой мы встретились через несколько дней. Ты не сказал «я предупреждал». Наверное, это помогло рассказать без нового спора. Я показал, сколько получил. Ты предложил посчитать по часам. Я отказался. Потом всё-таки посчитал дома. Получалось, что ради ощутимой суммы я сделал незаметно много мелких уступок.
Это не означало, что подработки всегда плохи. У людей рядом они получались. Кто-то держал отдельный стол, знал заказчиков, брал ясные задачи. Я видел только сумму в конце и поэтому каждый неоплаченный час считал частью пути к ней.
Мужчина ещё раз позвонил. Сказал, появились новые заказы, теперь всё будет проще. Я уже подготовил отказ, но во время звонка снова почти согласился. Так приятно слышать, что ты понадобился. Пришлось открыть тот самый лист и спросить про оплату, сроки, недостающий материал, переделки. Разговор быстро потерял бодрость. Он сказал, что подумает. Больше не позвонил.
Ты, наверное, ждёшь, что после этого я наконец научился договариваться. Нет. Долго учился заново в каждом месте, где мне казалось, что предлагают шанс. Возможность занять другую должность заставляла забывать даже то, что понял на собственном кухонном столе.
Но один результат остался. Когда стал думать о следующей работе, уже не мог полностью убедить себя, что достаточно добавить к смене ещё несколько часов. На бумаге доход рос. В жизни пропадал вечер, потом выходной, потом силы заметить, зачем вообще увеличивал доход.
Я хотел больше денег. И хотел перестать возвращаться домой так, будто до утра остаётся только восстановить руки. Эти желания были разными, хотя долго говорил о них одним словом: развитие.
В тот месяц я впервые записал расходы без намерения немедленно разбогатеть. Проезд, еда, то, что должен отложить, то, без чего обойдусь недолго. Оказалось, уходить прямо завтра нельзя. Оказалось также, что можно понемногу готовить переход, если не покупать каждую неделю доказательство того, что уже перехожу.
Лист повесил не на виду. Сложил и убрал. Не хотелось объяснять его всем. Иногда доставал после смены, смотрел на суммы, переписывал. Рядом постепенно появились первые английские слова. Пока ещё не знал, к какой двери они меня приведут.
5 Наклейки
Однажды я не пошёл сразу домой. Сидел на остановке и пропустил автобус. Хотелось задержать время между работой и завтрашней работой. Пришёл следующий. Я сел и всю дорогу рассматривал ладонь: на ней отпечатался край металлической детали.
Дома открыл компьютер. Он запускался долго. Я успел поставить чайник, забыть, зачем включил машину, и вернуться к столу. На экране нашёл вакансии. В половине названий не понимал, что человеку вообще предстоит делать. Но почти везде, где работа казалась мне интересной, встречалось слово «английский».
