Peter Swiss Пока никто не спросил

Пока никто не спросил

Роман исповедь

Расширенная редакция

О книге

Художественный роман от первого лица о работе, стремлении изменить жизнь и людях, чья помощь остаётся за коротким рассказом об успехе. Биографическая основа — ранние подработки, работа на заводе, самостоятельное изучение английского и начало гостиничной карьеры.

Имена персонажей заменены. Реальные названия компаний и географические привязки исключены. «Меридиан» — вымышленная гостиница. Диалоги, бытовые подробности и дополнительные эпизоды художественно реконструированы или придуманы.

Исходный устный рассказ завершается окончанием испытательного срока в гостинице. Дальнейшая гостиничная работа, обстоятельства перехода в IT, история дружбы и встреча с учениками — художественное продолжение. Работа рассказчика в IT к тридцати годам обозначена в исходном рассказе; подробности этого этапа вымышлены.

Содержание

Пролог Запись без названия 4

1 Чужой сад 5

2 Что вырастет 9

3 Лестница 13

4 Низкое напряжение 17

5 Наклейки 24

6 Пустая папка 29

7 Главный вход 36

8 Вас не назначали 40

9 Не тот этаж 47

10 Семь пятнадцать 51

11 Почему вас взяли 54

12 Номер для двоих 57

13 Пять комнат 61

14 Выходной 68

15 Человек за моей спиной 72

16 Таблица 79

17 Чужой порядок 82

18 Слишком знакомый ответ 88

19 Последние смены 91

20 Новый экран 95

21 Срок ответа 99

22 Пока никто не спросил 106

Эпилог Второй вопрос 112

Пролог Запись без названия

Первую запись я отправил сразу. В ней всё было хорошо: мне тридцать, я работаю в компании, которая делает программы для гостиниц, мне нравится то, чем я занимаюсь. Я даже сумел обойтись без слов «новый этап». Потом Антон ответил.

«А до этого?»

Я написал: «В смысле?»

Он прислал фотографию. На ней мы сидели перед моим старым компьютером. У меня была такая напряжённая спина, будто от осанки зависела скорость интернета. Антон смотрел в монитор и держал кружку за ободок: ручка у неё давно отвалилась. Картинка была смазанная. Зато на экране можно было разобрать слово «Резюме».

Через неделю Антон собирался встретиться с учениками своего бывшего училища. Попросил меня тоже прийти, рассказать про работу. Я согласился и записал короткое представление. Вышло так, будто десять лет назад я открыл дверь и просто оказался там, где сейчас нахожусь.

«Они уже знают, кем ты работаешь, — написал Антон. — Я им сказал. Им интереснее, как ты туда попал».

Вечером я положил телефон на стол. Текст будущего выступления занимал половину страницы: завод, английский, гостиница, программы. Между пунктами стояли стрелки. Ни одна не объясняла, сколько приходилось ждать.

Я попробовал говорить по этой бумаге. На слове «целеустремлённость» остановился. Такое слово я мог бы вписать в резюме. Ты тогда его вычеркнул, Антон. Сказал: «Лучше напиши, что действительно умеешь».

Теперь пришлось вычёркивать снова.

Я включил запись и придвинул фотографию. Хотел начать с того, как вошёл в гостиницу, но вспомнил совсем другой вход. Калитка, скрученная проволокой. Если не знать, в какую сторону тянуть, она не открывалась.

Мне было лет двенадцать. У тебя ещё не было ни фотографии, ни компьютера, ни повода спрашивать, как я куда-то попал.

— Слушай, — сказал я в телефон. — Кажется, начать придётся раньше.

1 Чужой сад

Земля под ногтями держалась дольше денег.

После работы я мыл руки в уличном тазу, потом дома с мылом, тёр ногти старой щёткой. Утром сидел за партой и всё равно прятал пальцы. Особенно когда учительница просила открыть тетради. Чернила на бумаге выглядели чистыми; мои руки — как продолжение чужого огорода.

Первая женщина, которая дала мне работу, жила через два дома от нас. Я буду звать её Ниной Павловной. Ей нужно было расчистить дорожки после ветра. Она спросила, умею ли я пользоваться граблями. Я сказал, что умею, хотя до этого видел их только у неё за сараем.

Оказалось, листья надо собирать не просто в красивую кучу. Их требовалось вынести, а между грядками не задеть то, что росло. В первый день я выдрал вместе с сорняком три маленьких растения. Нина Павловна долго смотрела на пустое место.

— Это были цветы, — сказала она.

— Я думал, трава.

— Ясно, что думал. Спросил бы.

Я предложил удержать деньги. Она велела принести воды.

Мы сели на корточки и посадили два растения обратно. Третье сломалось. Она выбросила его, а я весь день следил, не заговорит ли снова об этом. Не заговорила. Вечером заплатила, как обещала.

Я тогда решил, что мне просто повезло. Сейчас я помню другое: она не оставила меня одного с ошибкой. Показала, где листья у цветов отличаются от сорняков, дала маленькую лопатку, объяснила, почему воду нельзя лить прямо на стебель. Это занимало время. Я не знал, что время другого человека тоже чего-то стоит.

Работа разрасталась. Через забор окликнул сосед. У него нужно было поливать деревья. Потом ещё кто-то попросил собрать опавшие плоды. Взрослые передавали друг другу моё имя, и я ходил по улице с ощущением, что у меня уже существует дело.

Дело зависело от погоды. После дождя никто не нуждался в поливе. Зимой листья исчезали. Я с досадой смотрел на пустые ветки. У деревьев был свой распорядок, и мои планы в него не входили.

Деньги я складывал в коробку от печенья. Иногда пересчитывал дважды: вдруг в первый раз ошибся. Ошибки случались только в меньшую сторону. Из коробки уходили деньги на проезд, еду, какие-то нужные вещи. Я не жалел, но удивлялся: труд занимал весь день, а результат помещался между двумя пальцами.

Однажды я задержался у Нины Павловны. Она попросила дополоть одну грядку, потом ещё полгрядки. Мне хотелось уйти. Во дворе за два дома от нас ребята гоняли мяч; по звуку было понятно, кто забил. Я продолжал выдёргивать траву. Стоило поднять голову, как женщина говорила: «Вот здесь ещё посмотри».

В конце я заметил, что грабли стоят у самого выхода, но никак не могу до них дойти. Это неприятное чувство потом возвращалось на разных работах: выход виден, а перед ним всё время появляется ещё одно поручение.

Вечером Нина Павловна вынесла мне тарелку абрикосов. Я ел их по дороге, выплёвывая косточки в ладонь. Не хотел сорить на только что подметённой улице.

В одну из суббот я пришёл к ней раньше обычного. На калитке висел маленький замок. Я постучал по железу. За забором была тишина, и я решил, что меня забыли. Пошёл вдоль улицы, вернулся, снова постучал. Нина Павловна вышла в халате.

— Мы на девять договорились.

— Я уже могу.

Она посмотрела на часы, потом на меня. Было без двадцати восемь. Мне хотелось показать усердие. Я почему-то считал, что в этом не может быть ничего неудобного для другого человека.

— А я пока не могу, — сказала она. — Приходи в девять.

Я побрёл обратно. Дома спрашивали, почему так быстро вернулся. Ответил, что работы пока нет. Правда показалась бы унизительной: пришёл слишком рано и был отправлен назад. Чтобы успокоиться, пересчитал деньги в коробке. Потом сложил их другим способом, крупные отдельно от мелких. Получилось столько же.

В девять она открыла калитку. На дорожке лежал шланг. Нужно было протянуть его в дальнюю часть сада, полить и не забыть закрыть кран. Плата оставалась той же, что в прошлый раз.

— До скольких? — спросил я.

Нина Павловна остановилась. Раньше я никогда не задавал такого вопроса.

— До обеда управишься.

— Во сколько обед?

— Ну, в час.

Я кивнул. В начале второго напомнил, что уже час. Она сказала: «Сейчас вот эти закончим». Я показал на часы. Мне было страшно, но я уже договорился с ребятами о встрече и не хотел снова подводить их.

— Тогда доделаешь завтра, — ответила она.

Оказалось, так можно. Никто не прогнал меня, денег не отняли. Я ушёл с недоделанным садом, который прекрасно пережил моё отсутствие.

Однако в следующий раз она попросила задержаться, и я согласился. Легко было однажды произнести правильный вопрос, когда за забором ждали друзья. Сложнее, когда тебя никто не ждал. Тогда я предпочитал оставаться полезным.

Нина Павловна иногда приносила на улицу стул. Садилась в тени, давала поручения и рассказывала новости. Я слушал вполуха. В её рассказах люди всё время неправильно что-нибудь делали: приезжали редко, покупали дорого, сажали не туда. Мне казалось, я могу избежать их ошибок, если буду стараться.

Однажды она заговорила про сына. Он должен был приехать починить навес, но снова отложил. Нина Павловна сердито постукивала палкой по краю стула. Я предложил починить сам.

Она спросила, умею ли я. К тому времени история с цветами ещё хорошо помнилась. Я признался, что нет.

— Тогда и не лезь, — сказала она.

Мне стало обидно. Я ведь предложил помощь. Только намного позже понял: помощь, для которой нет ни инструмента, ни опыта, может прибавить человеку работы.

Сын всё-таки приехал. Я находился в саду и встретил его у калитки. Он вытащил из машины доски, попросил придержать одну. Мы работали молча. Нина Павловна стояла рядом и несколько раз повторила, что наконец дождалась. Мужчина не отвечал. Мне казалось, ему нечего возразить.

Потом я услышал, как он говорит по телефону. На другом конце был ребёнок, спрашивал, когда папа вернётся. Мужчина обещал скоро. Нина Павловна в это время позвала его к другому концу навеса: там тоже надо было посмотреть.

Он закончил разговор, поправил крышу и сказал, что остальное в следующий раз. Женщина стала перечислять, что ещё осталось. Он повторил, что должен ехать. Я впервые увидел, как взрослый человек отказывается от поручения, хотя его явно считают не до конца выполненным.

На прощание он спросил, сколько мне платят. Я назвал сумму. Он посмотрел на мать, потом на мои руки.

— Перчатки ему хотя бы купи.

— Он в перчатках не чувствует ничего, — сказала она.

Я кивнул в подтверждение. Перчаток у меня не было, но очень хотелось поддержать женщину, которая давала работу. Мужчина ничего больше не сказал.

На следующей неделе Нина Павловна вынесла новые перчатки. Они оказались велики. Я завернул края. В них действительно было трудно брать мелкую траву, зато мозоли больше не цеплялись за ручку ведра. Когда женщина ушла в дом, я несколько раз сжал и разжал пальцы, прислушиваясь к шуршанию ткани.

Про деньги её сын потом уже не спрашивал. Мне казалось, он знает обо мне лишнее. Когда приезжал, я старался работать быстрее, чтобы доказать, что плату получаю заслуженно. Хотя ничего такого он не утверждал.

В конце сезона я захотел попросить больше. Заранее придумал речь: работа тяжёлая, другие платят иначе, у меня опыт. Пока шёл к калитке, повторял её, но внутри сказал только:

— Может быть, чуть побольше?

— За что?

Вопрос обрушил всё, что я подготовил. Я начал перечислять грядки. Нина Павловна перебила: за них уже договорились. Тогда я сказал, что другие дают больше. Она спросила, кто. Я назвал соседку, хотя у неё было другое поручение и другой объём.

Разговор не получился. Нина Павловна предложила, если не устраивает, не приходить. Я сразу ответил, что устраивает.

Дома злился на неё, потом на себя. Хотел рассказать кому-нибудь и услышать, что женщина несправедлива. В результате никому не сказал. В коробке прибавилось несколько купюр, а я смотрел на них как на напоминание о разговоре.

Зимой делал небольшие дела у других людей. Весной снова пошёл к Нине Павловне. Она вынесла грабли и предложила чуть больше, без всякого торга. Я поблагодарил слишком горячо. Позже подумал, что она, возможно, просто вспомнила наш разговор. Для меня он продолжался несколько месяцев, для неё мог быть одним из десятков.

С тех пор я всё время пытался понять, какой должна быть цена, чтобы не чувствовать себя использованным. Иногда называл слишком мало, надеясь понравиться. Иногда резко требовал больше, когда уже устал. Прямой разговор до начала работы казался сложнее самой работы.

Из сада я вынес не только привычку трудиться. Ещё привычку угадывать, чего от меня ждут, и торопиться сделать это раньше вопроса. Она хорошо помогала на первых порах. Потом я много лет учился замечать, когда меня вообще никто ни о чём не просил.

Из того времени можно сделать печальную главу про детство, которого у меня не было. Но я помню и другое. В саду был кран, из которого вода выходила сначала тёплой, потом ледяной. В жару я подставлял затылок и смеялся. Нина Павловна сердито махала рукой, потому что вода уходила мимо ведра. Ребята прибегали за мной прямо к калитке. Иногда я успевал доиграть.

Я работал рано. Мне это не всегда нравилось. Однако я не хочу теперь забрать у того мальчишки всё, кроме усталости. Он бы удивился такому рассказу. У него были и абрикосы.

2 Что вырастет

На рынке я быстро понял, что продавец обязан отвечать даже на вопросы, смысла которых не понимает.

— Сладкие?

— Да.

— Точно?

— Конечно.

Я стоял за ящиком фруктов и старался выглядеть человеком, который знает каждое дерево лично. Фрукты действительно были собраны с деревьев. Только с разных. Одни поспели, другие сорвали раньше, третьи помялись в пакете. Покупатель хотел гарантию, я хотел продать.

Пожилой мужчина взял один плод и разломил руками. Попробовал, поморщился.

— Сам-то ел?

Я кивнул. Ел я вчерашние, из другого ящика. Разница показалась несущественной, пока он не положил половинки передо мной.

Он ушёл, ничего не купив. Я съел обе половинки. Они были кислыми.

Потом стал разрешать пробовать. Продажи от этого не удвоились. Иногда люди пробовали и уходили. Я сердился, считал, сколько денег съели бесплатно. Зато перестал каждый раз бояться, что меня поймают на слове «сладкие».

Работы у меня менялись чаще времени года. Я собирал фрукты, расклеивал объявления, носил товар. У меня не было торжественного решения начать трудовую жизнь. Мне предлагали возможность подзаработать, я соглашался. Вечером появлялись деньги, утром приходилось снова выяснять, где их взять.

Объявления клеили пачками. Пальцы липли, бумага размокала. На столбах уже висели чужие листки, и мы закрывали ими друг друга. К вечеру собственный текст я знал наизусть, но не мог вспомнить, сколько объявлений осталось в сумке.

Однажды прохожий остановился и спросил, правда ли комната сдаётся без посредников. Я сам снимал только пальто в прихожей. Ничего про эту комнату не знал.

— Там номер, — сказал я.

— Я вижу номер. Я тебя спрашиваю.

После этого мне стало неприятно носить чужое обещание на спине. Я ещё долго этим занимался. Неприятное чувство не оплачивало дорогу домой.

Позже я ходил по маленьким торговым точкам с коробками и списками. Среди товара были сигареты. Покупатель называл марку, я вытаскивал нужный блок. Сначала путался, потом научился узнавать упаковки краем глаза. Договорённости записывал на бумаге: кому отвёз, кто заплатил, кто сказал зайти в пятницу.

В пятницу человек мог сказать, что имел в виду следующую. Я возвращался домой злой, но на следующей неделе снова приходил. Мне казалось, настойчивость состоит в том, чтобы измотать себя до такой степени, когда тебя уже пожалеют.

Ты меня тогда ещё не знал. Наверное, если бы знал, мы бы спорили. Ты позже говорил, что я любую просьбу сначала превращаю в соревнование. В те годы я даже не замечал, когда это делал.

Зато бумагу я любил складывать без всякого соревнования.

Вечерами делал журавлей, коробочки, маленьких зверей. На столе лежал лист, я проводил пальцем по сгибу — и плоская вещь постепенно становилась объёмной. Если ошибался, разворачивал и начинал снова. Мне нравилось, что ошибка остаётся видна тонкой линией, но не обязательно портит всё.

Я пытался научить одного знакомого делать птицу. Он сложил лист два раза, посмотрел на схему и сказал, что ерундой заниматься не станет. Я спрятал готовых птиц в ящик. Несколько недель доставал их только тогда, когда оставался один.

Почему-то я стеснялся вещи, которую сделал с удовольствием. Рассказать, что весь день таскал коробки, было проще. Это звучало серьёзно. Взрослые кивали. А на бумажного журавля могли посмотреть так, будто я прогулял рабочий день.

В этих годах работа всё время менялась. О нескольких случаях я ещё не рассказал.

С объявлениями я однажды заработал больше, чем рассчитывал. Человек, который выдал пачку, сказал, что заплатит за каждую расклеенную часть. Мы с другим мальчишкой разделили улицы. Его звали Рома. Он предложил закончить быстрее: не обходить все дома, а приклеить несколько листков рядом. Я согласился, хотя чувствовал, что придумано это для нас, а не для того, кому нужны объявления.

На одном щите мы разместили восемь одинаковых листков. Они смотрелись убедительно. Я даже решил, что так заметнее. Потом мы вернулись, отчитались и получили деньги.

Через два дня хозяин увидел щит. Позвонил Роме, потом мне. Спросил, сколько улиц действительно прошли. Я назвал почти все. Он перечислил несколько мест, где должен был увидеть объявления. Я сказал, что их, наверное, сорвали.

Это была вполне возможная причина. От этого произносить её оказалось легко. Человек не мог проверить каждый столб. Я рассчитывал на это и одновременно хотел считать себя честным.

Следующую пачку он нам не дал. Рома сказал, что хозяин жадный. Я поддержал. В нашей версии мы сделали работу, а он нашёл повод не продолжать. Другой версии обсуждать не хотелось.

Позже, когда я снова пытался устроиться куда-нибудь, приходилось говорить о своей ответственности. На память первым приходил тот щит. Я мысленно отодвигал его: это ведь давно, я был ребёнком. Но ребёнком я был и в остальных историях, которыми гордился.

С фруктами Рома тоже предложил помочь. У него был знакомый, готовый купить всё сразу. Цена ниже, зато не надо стоять весь день. Я подсчитал, сколько получилось бы в розницу, и отказался. Решил, что сумею больше.

Мы привезли ящики рано. Рома сел рядом, сначала зазывал людей, потом устал и начал смотреть по сторонам. К полудню продали меньше половины. Фрукты нагревались, мягкие мялись. Я перекладывал хорошие вперёд. Делал это уже не для обмана: хотел, чтобы сначала заметили те, которые ещё можно съесть. Но покупатель видел весь ящик и сомневался.

Рома предложил уменьшить цену. Я упирался. Каждая уступка выглядела так, будто несколько часов до этого работал зря.

— Они же испортятся, — сказал он.

Я ответил, что не испортятся. В тот момент очень хотелось, чтобы плоды подчинились моему расчёту.

К вечеру часть отдали дёшево, часть пришлось унести. Денег получилось меньше, чем предлагал знакомый Ромы. Я пересчитывал их в автобусе, прикрывая ладонью. Рома сидел рядом, держал пакет с оставшимися фруктами. Молчал.

Я хотел, чтобы он сказал: всё равно ты правильно сделал. Вместо этого он спросил, как разделим. Я предложил оплату за помощь. Он удивился: думал, мы работаем вместе.

Мы этого не обсудили заранее. Я уже решил внутри, что товар мой, значит, ему положено немного. Рома решил, что провёл день рядом и делал всё то же, значит, результат общий. Обоим казалось, что другой прекрасно понимает очевидное.

Мы спорили у остановки. В конце я отдал больше, чем собирался, но сказал так, будто делаю подарок. Рома деньги взял и больше со мной на рынок не ездил.

Позже встречал его в разных местах. Здоровались. Один раз он сам заговорил о том дне.

— Ты тогда думал, я хотел у тебя отнять?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Мы не договорились.

Он сказал, что теперь всё договаривает вначале. Я хотел ответить: я тоже. Но это было бы преувеличением. Я по-прежнему рассчитывал, что серьёзность моих намерений очевидна и люди должны читать её без слов.

В торговых точках этот способ не работал. Хозяин магазина мог дружелюбно встретить, похвалить скорость, взять товар, а на вопрос об оплате начать заниматься другими делами. Я стоял, ждал, улыбался, надеясь, что терпение заметят.

Один продавец объяснил, что деньги отдаёт его брат. Брата никогда не было. Утром он приезжал вечером, вечером обещал утром. Я научился задавать вопросы точнее: когда именно, по какому номеру, кому передать. Мне это казалось почти наглостью.

Однажды я отказался везти новую коробку, пока не оплатят предыдущую. Хозяин перестал улыбаться. Назвал меня слишком деловым. Я вышел и весь день ждал, не позвонит ли он человеку, у которого я брал товар. Не позвонил. На следующий день заплатил.

Я сразу захотел превратить этот случай в правило: нужно быть жёстким. На другой точке попытался говорить так же. Там человек действительно ждал деньги от покупателей и не обещал того, чего не мог выполнить. Мы поругались без всякой пользы. Оказалось, чужие обстоятельства не совпадают настолько, чтобы работать одной заученной интонацией.

Дома у меня лежали схемы оригами. В них порядок был надёжный: сделаешь один сгиб, потом другой, получишь то, что на рисунке. Люди меняли порядок на ходу. Я нередко сердился на них именно за это.

Оригами я однажды попытался продать. Сделал несколько коробочек, положил внутрь конфеты. Представлял, что кто-нибудь купит подарок. Рома, с которым мы к тому времени снова понемногу разговаривали, посмотрел и сказал, что легче продать сами конфеты.

Я всё равно взял коробочки с собой. Две женщины посмотрели, одна похвалила, никто не купил. К концу дня бумага помялась. Я вернулся домой, достал конфеты и съел одну за другой. На меня напала злость: даже занятие, которое нравилось, пришлось проверять деньгами.

Одну коробочку оставил. Она получилась особенно аккуратной. Долго стояла на полке пустая. Я иногда складывал туда мелочь, потом убирал. Мне нравилось, что вещь может существовать без обязанности немедленно что-то приносить.

Сейчас я смотрю на ту полку в памяти и думаю, сколько разных вещей пытался делать. Мне часто говорили, что я непоследователен. Наверное, были правы. Только у меня не было готового набора возможностей, из которого можно спокойно выбрать. Я брал то, что попадалось, и проверял собой.

После каждого неудачного дня очень хотелось перестать пробовать. После небольшого удачного — казалось, наконец нашёл. Дальше менялись сезон, человек, цена, здоровье. Приходилось узнавать заново.

Если бы ты спросил тогда, кем я стану, я бы ответил уверенно. Назвал что-нибудь красивое, потому что мне не хотелось выглядеть человеком без будущего. Ничего из названного не умел бы объяснить. Я уже хорошо продавал надежду самому себе. Она оставалась единственным товаром, которого никогда не убавлялось в ящике.

3 Лестница

Монтажник, к которому я попал подручным, держал карандаш за ухом. Карандаш постоянно падал. Он искал его на полу и ругался, словно кто-то нарочно перекладывал инструмент.

Я носил коробки, подавал крепления, убирал пыль. У хозяев квартиры спрашивали, где поставить внутренний блок. Они показывали место, мастер смотрел на стену и объяснял, почему там неудобно. Иногда получалось договориться сразу. Иногда час уходил на разговор, после которого всё равно сверлили там, где он предложил вначале.

Мне нравилась часть работы до шума. Замеры, линии карандашом, ровный след уровня. Потом начинался перфоратор, и квартира превращалась в облако пыли. Я стоял с пылесосом, держал трубу у стены и ждал, когда можно будет снова услышать собственные мысли.

Особенно тяжело было с лестницей. Она выглядела устойчивой до того момента, пока наверх не забирался я. Тогда начинала жить отдельно от моих ног. Мастер говорил:

— Не смотри вниз.

Я смотрел. Внизу были его руки, пол и расстояние, которое он считал небольшим.

Однажды я сказал, что не полезу. Мне было стыдно ещё до того, как он ответил.

— Держать будешь, — сказал он и полез сам.

Я держал лестницу, ожидая насмешки. Он попросил отвёртку. Потом ещё один шуруп. Насмешки не было. Позже, на другой квартире, он всё-таки сказал: «Ну что, орёл, опять внизу?» — и засмеялся. Я тоже засмеялся, хотя шутка мне не понравилась.

Хозяева обычно видели готовую вещь. Мы включали устройство, по комнате шёл прохладный воздух, женщина поправляла волосы, мужчина спрашивал, сколько электричества расходует. Мастер объяснял, я собирал упаковку. Кто-нибудь говорил: «Как быстро сделали».

Быстро — это если не считать дорогу, подъём, ожидание хозяина и двух часов в предыдущей квартире. Сначала меня это сердило. Потом я стал понимать, что они благодарят нас за результат, а не ведут учёт нашего дня.