Павел Сергеевич Марков Сирруш

4

Ночь опустилась на Мохенджо-Даро, когда они добрались-таки до Цитадели. Несмотря на все увещевания Девадата, охотник и слушать не хотел о том, чтобы отложить визит к Чудамани до утра и хорошенько отоспаться. Слишком серьезными казались вырисовывающиеся на горизонте проблемы. Неотвратимые проблемы, к которым не был готов народ долины Синдху, изнеженный веками спокойствия, рутины и благополучия. К тому же он навряд ли смог уснуть. Образ Нилам то и дело мелькал перед его покрасневшими глазами. Мелькал, вызывая смешанные чувства. Горечь. Гнев. Боль утраты… и злобу на того, кто был повинен в ней.

Улицы города оказались пустыми. Потрескивающие в темноте факелы освещали голую каменистую мостовую. В какой-то мере Шанкар был даже рад этому. Не придется встречаться лицом к лицу со многими знакомыми и отвечать на неудобные вопросы, которыми они обязательно осыпят его при первой же возможности. Уже хватило того, что конюх возле ворот начал расспрашивать о том, куда подевалась казенная кобыла. Пришлось врать о нападении синха. Распускать панику без ведома Чудамани Шанкар не хотел. А она непременно последует, если сейчас ненароком сболтнуть лишнего. Поэтому охотник не желал встречаться с кем-либо из знакомых. Особенно с Караном и Брасидом. Они обязательно начнут допытываться, что происходит. Первый из-за своего чрезмерного любопытства, второй же никак не может дождаться этих треклятых шкур диких зубров.

«И никогда уже не дождется» – пронеслось в голове у охотника, когда они в полном молчании проходили мимо закрытой кузницы, силуэт которой смутно виднелся в сгустившемся мраке.

«Такой же мрак сгущается и над нашими головами. Только большинство еще не замечает его. Но это лишь вопрос времени».

Девадат хранил безмолвие всю дорогу, если не считать периодических и осторожных осведомленностей касательно самочувствия охотника, на которые Шанкар неизменно отвечал холодным «В порядке», хотя состояние последнего было далеко от идеального. Организм отчаянно требовал отдыха. Не сна. А именно отдыха. Но его хозяин не мог позволить себе и минуты покоя, пока не обговорит все с действующим Верховным жрецом. И плевать, что последний, вероятно, видит уже девятый сон. Если понадобиться, он самолично выдернет того из постели, ибо таковы сложившиеся обстоятельства.

Как показало будущее, применять столь крайние меры вовсе не потребовалось. Чудамани бодрствовал, несмотря на поздний час, напрягая свое серое вещество в попытках решить насущные проблемы государства.

При виде усталых и изможденных путников, Верховный жрец сразу сообразил, что дела плохи, поэтому не стал тратить время на лишние расспросы, несмотря на искреннее удивление от того, что охотник вернулся в Мохенджо-Даро в компании Девадата, который должен был уже давно покинуть долину Синдху.

Пройдя от резиденции жрецов, они расположились в банях у бассейна, в столь знакомом для них месте по предыдущим встречам. Яркий серебряный диск луны отражался от ровной и голубой глади воды, а отсветы язычков пламени треножников играли на их лицах и каменных колоннах, подпирающих крышу. На небольшом круглом столике перед ними стояли тарелки с пшеничными лепешками, сухими фруктами и кусочками жареной свинины. Над всей этой утварью возвышались парочка терракотовых кувшинов с вином. Чудамани был облачен в свою традиционную белоснежную рубаху с вырезом на левом плече и окаймленную золотистыми нитями. Как и в тот день, когда Шанкар впервые познакомился с новым Верховным жрецом. Только сейчас его лицо не украшала та доброжелательная и располагающая к себе улыбка, а черные густые брови над серыми глазами, в которых застыло выражение тяжких дум, сошлись на переносице. Лоб молодого жреца пробороздила глубокая морщина, состарив того сразу на несколько лет. Мысленно Шанкар посочувствовал Чудамани – не то время он выбрал для вступления в должность Верховного жреца.

«Но разве времена выбирают?».

– Рассказывай, – хрипло потребовал Чудамани у охотника, предварительно удостоверившись, что яства на столе не нуждаются в пополнении, и слуга-привратник может спокойно уединится в своей темной каморке.

Ощутив внутри живота настоящие раскаты грома, словно перед сильной бурей, Шанкар не смог удержаться и, перед тем, как ответить, потянулся за большим куском жареной свинины.

Однако, когда охотник уже готов был поведать о случившемся, а также о причинах своего внезапного и поспешного ухода, в разговор встрял Девадат:

– Публичного дома Мохенджо-Даро больше нет.

Шанкар аж подавился мясом и зашелся кашлем – то,что бывший жрец начнет разговор именно с этой точки, для него оказалось неожиданностью. Весьма неприятной неожиданностью. Он почувствовал, как стремительно теряет аппетит.

– Поясни, – хмуро попросил Чудамани.

Поскольку охотник был занят тем, что пытался не дать пище попасть в дыхательные пути и быстро наливал вино в бронзовый кубок, попутно борясь с приступом кашля, Девадат взял эту роль на себя.

– Его хозяин вместе с большинством своих девиц отправился в Хараппу на знатный прием. Возможно, вы о нем что-нибудь слышали.

Чудамани лишь, молча, кивнул.

– По пути в северную столицу на них напало нечто…

– Не нечто, – просипел Шанкар, наконец, справившись с непослушным куском свинины, с шумом отпивая из кубка, а затем грохая тем об стол, – это дело рук того же зверя, что убил поселенцев в долине Сарасвати и, вероятнее всего, причастен к исчезновению лесорубов и отряда воинов в верховьях Синдху!

Девадат развел руками:

– Но ведь мы даже толком не видели его! Откуда нам знать, что это дело рук таинственного зверя…

– О, Богиня-мать, хватит! – резко перебил его охотник и уставился воспаленными глазами на Чудамани. – На дорогах сейчас опасно, – Шанкар на секунду закрыл веки, а затем откинулся на спинку тростникового стула и выдохнул, – вообще везде за пределами города опасно.

– Так было всегда, – вновь встрял в разговор Девадат с умным видом, – синха, носороги, взбесившиеся слоны, шакалы – постоянно норовили схватить и утащить в джунгли зазевавшегося путника.

– Нашли с чем сравнить, – презрительно ухмыльнулся Шанкар, дотрагиваясь до ушибленных ребер и слегка морщась. Они продолжали болеть, хоть и не так сильно, как с утра. Повязка из пальмовых листьев, сооруженная бывшим Верховным жрецом, сделала свое дело.

«Полагаю, завтра ее можно будет снять».

– Чем тебе не угодило сравнение? – спросил Девадат.

– А разве не очевидно?

– Нет.

Охотник закатил глаза:

– Синха не нападает на группу людей. А риск натолкнуться на безумного слона или носорога на тракте минимален.

– Но риск все же есть.

Тут Шанкар взорвался:

– Когда в последний раз от ярости обычного животного погибало полсотни людей за такой короткий срок?! А ведь это еще только те жертвы, о которых мы знаем или догадываемся! Нам неизвестно, сколько жителей долины пропало на самом деле! Как вы этого понять не можете, шер вас подери?!

– Шер? – непонимающе уставился на охотника Девадат, будто не замечая его гневной речи.

– Неважно, – отмахнулся, как от назойливой мухи, Шанкар, выливая в себя еще половину кубка вина. В голове промелькнула идея напиться до потери сознания.

Все еще сохраняя спокойный и умный вид, Девадат обратился к Чудамани:

– Мне кажется, Шанкар преувеличивает проблему с этим зверем. Бешеный носорог видится мне не столь серьезной опасностью, в отличие от нависшей угрозой голода.

– Да ну?! – охотник грохнул кулаком по столу. – Просто вы не видели того, что видел я.

Девадат сочувственно посмотрел на Шанкара:

– Понимаю, ты потерял любимую женщину и…

– Ни слова о Нилам! – рявкнул тот. – Она здесь не при чем!

– Довольно! – прервал их пререкания Чудамани, все это время сохранявший молчание, и наблюдающий за перепалкой собеседников с мрачным видом.

Девадат покорно потупил взор и стал разглядывать свои потрескавшиеся ногти. Шанкар же набил рот пшеничной лепешкой и, отвернувшись, угрюмо уставился на воду в бассейне. Где-то вдалеке заухала сова.

Чудамани произнес, обращаясь ко всем. Его голос звучал четко и рассудительно.

– Сейчас не время для пререканий. Нашему народу угрожают опасности. Такие, каких мы не встречали еще никогда! И последнее,что мы должны сейчас делать, так это спорить и выяснять отношения между собой. Холодная голова – вот наше оружие и надежда на спасение. Так, что прекращайте этот бардак немедленно! – кивком головы он указал на разодранную рубаху охотника. – Это тот самый зверь постарался?

Не поворачивая головы, Шанкар сухо ответил:

– Если бы это был зверь, то я сейчас здесь не сидел.

– Он упал с лошади, – встрял Девадат.

– Ты загнал казенную лошадь? – догадался Чудамани.

Все еще не оборачиваясь, охотник произнес:

– Прошу прощения. Я выплачу полную стоимость в казну…

Верховный жрец всплеснул руками:

– Богиня-мать, разве сейчас это имеет значение?! – его голос резко повысил тембр, однако в следующий же миг Чудамани сам одернул себя и шумно выдохнул. – Кажется, нам следует снизить напряжение, не находите?

Девадат согласно кивнул. Шанкар продолжал смотреть на бассейн, дожевывая пшеничную лепешку и скрестив руки на груди.

Чудамани добавил:

– Пожалуй, вина на сегодня достаточно. Со всех. Заменим горячительные напитки чем-нибудь освежающим.

Шанкар невольно поморщился.

«Видимо, напиться сегодня не судьба».

Чудамани хлопнул в ладоши. Послышалось неохотное поскрипывание двери комнаты слуги-привратника.

Вскоре из темноты раздался и такой же скрипучий голос:

– Слушаю, Ваша Светлость.

– Два кувшина с водой.

– Будет исполнено. Что-нибудь еще?

– Да. Заберешь вино на обратном пути.

– Хорошо. Верховному жрецу и его гостям будет угодно что-либо еще?

– Нет, этого достаточно.

Троица, собравшаяся за небольшим столом, на время прекратила разговор, молча, наблюдая за тем, как слуга-привратник выносит из своей каморки два глиняных кувшина, наполненных свежей холодной водой, а затем скрывается во мраке, забирая с собой початые сосуды с вином. Однако беседа возобновилась не сразу, как только за прислугой закрылась скрипучая дверь. Какое-то время Чудамани сидел, потирая рукой нахмуренный лоб. Шанкар продолжал угрюмо жевать пшеничные лепешки и разглядывать серебряный диск луны, отражающийся от водяной глади бассейна. Девадат погрузился в собственные мысли, ведомые только ему.

Наконец, Верховный жрец нарушил затянувшееся тягостное молчание.

Убрав руку от лица, он произнес:

– Шанкар прав.

Впервые за долгое время охотник оторвался от созерцания бассейна и взглянул в серые глаза Чудамани.

– Зверь – первостепенная проблема.

– Но почему? – непонимающе спросил Девадат.

Чудамани поднял руку, прося не перебивать его:

– Наши хранилища в Хараппе и Мохенджо-Даро ломятся от запасов зерна. Да, нам грозит голод в ближайшие годы, но у нас есть еще время для решения данной проблемы. Зверь же убивает здесь и сейчас. Поэтому избавиться от него необходимо в первую очередь.

– Но не стоит забывать и о другой проблеме, – не унимался Девадат, – ужасное состояние юго-восточной части города…

– Проблема с домами терпит, – жестко перебил Чудамани, – не так, как с зерном, но терпит. К тому же, – тут Верховный жрец горько усмехнулся, – мы уже успели наломать немало дров… наломать дров… как иронично, не правда ли?

Никто не поддержал его эмоциональный порыв, так что Чудамани просто продолжил:

– Несколько партий древесины успели доставить с вырубки по Синдху. Начнем обжигать глину, – Верховный жрец развел руками, – насколько хватит.

Шанкар одобрительно кивнул. Девадат промолчал.

– Насчет зверя, – Чудамани пристально посмотрел на охотника, – что тебе нужно для его убийства?

– Стоит ли нам его убивать? – начал Девадат. – Ведь это мы его пробудили…

– Мы его пробудили, мы его и усыпим, – отрезал Чудамани, не глядя на своего предшественника, – эта тема не обсуждается.

– Сотня воинов для прочесывания джунглей в местах, где видели зверя, – ответил Шанкар, в пытливых глазах которого засверкали огоньки уверенности и жажды охоты.

Но только ли охоты? Шанкар не хотел признаваться самому себе, но азарт от предвкушения облавы на опасного и загадочного существа была не единственной причиной резкого возбуждения. Образ Нилам не сходил с его мысленного взора. Не сходил с тех самых пор, как он нашел ее окровавленное тело на поляне. Нашел среди горы истерзанных трупов. И только кровь чудовища, сотворившего с любимой эти зверства, могла потушить пылающий огонь в его сердце. Иначе ему грозило сгореть заживо изнутри. И никакое вино не зальет этот пожар. Даже если упиться вусмерть.

– Хорошо, – твердо произнес Чудамани. – Более того, пока ты не справишься с ним, я закрываю дороги для передвижений. Любых передвижений!

– Но это ударит по торговле! – возмутился Девадат. – И как мы объясним людям, что теперь они вынуждены сидеть за стенами города?

– Объяснения я беру на себя. А убытки от торговли сейчас должны волновать нас в последнюю очередь. От вас лишь требуется не распространяться о нашем разговоре. И уж тем более не болтать о том, что сейчас происходит в долине Сарасвати. Лишняя паника нам ни к чему. Всем все ясно?

Оба его собеседника утвердительно кивнули. Правда, Девадат продолжал плохо скрывать недовольство касательно решений своего преемника.

Чудамани добавил, обращаясь к Шанкару:

– Мне понадобится пара дней для организации похода.

Охотник кивнул:

– Я тоже начну подготовку к охоте. Еще я бы хотел поговорить с Анилом.

Чудамани вскинул брови:

– Обезумевшим лесорубом? Зачем?

– Вдруг он что-то знает?

Чудамани вяло махнул рукой:

– Даже если и знает, то сомневаюсь, что скажет. Парень повредился рассудком.

– Я, все же, хочу попробовать.

– Хорошо, но только не сегодня. Нам всем не помешает выспаться. Особенно вам. Вы устали и возбуждены. В таком состоянии не стоит детально обдумывать планы.

Шанкар вынужден был согласиться.

– Да, Ваша Светлость.

Чудамани натянуто улыбнулся:

– Тогда на сегодня все.

Шанкар настолько устал с дороги и после перенесенных душевных потрясений, что отказался тащиться через весь город домой и заночевал прямо в банях, устроившись на соломенной циновке рядом с комнатой привратника. Верховный жрец предложил охотнику более уютные покои, но последний ничего не желал слышать об этом – его тело требовало отдых, как можно скорее. К тому же, проведя ночь в Цитадели, он избавит себя от необходимости нарезать многочисленные шаги по Мохенджо-Даро туда и обратно, а также отсрочит неудобные вопросы, которыми его непременно начнут осыпать местные жители.

Сон пришел практически сразу, несмотря на то, что охотник боялся не сомкнуть глаз до рассвета. Слишком свежи были воспоминания того, что пришлось лицезреть на опушке возле берега Синдху.

Он оказался вымотан настолько, что проспал до обеда. Поэтому, когда начал спускаться по каменным ступенькам прохладной темницы, его голова раскалывалась, будто по ней обухом топора ударили, все тело неприятно ломило. Особенно ребра. Однако теперь он уже мог более-менее нормально дышать, а повязку из пальмовых листьев, сделанную накануне Девадатом, выбросил в мусорное ведро.

На душе было не менее скверно. Словно кошки скребли когтями изнутри. К Шанкару медленно приходило осознание того, что в нем будто что-то надломилось. Как поврежденный стебель тростника, из которого медленно вытекает жизненный сок. Частичка его осталась там, на полянке возле Синдху. Рядом с Нилам. И так, как раньше уже не будет. Никогда.

Спустившись на один пролет по винтовой лестнице, охотник свернул в широкий коридор, тускло освещаемый настенными факелами, свет от которых мрачно отражался на металлических прутьях ряда камер. Казалось, темница полностью пустовала. Оно и неудивительно. Сажать-то было некого. Самым громким преступлением последних лет была кража лука с рынка.

«И все изменилось в одночасье».

Рядом с лестницей виднелся широкий деревянный стол, за которым на табурете отдыхал полный тюремщик с черными волосами и бородой. Из одежды он имел лишь плотную набедренную повязку. Тюремщик сидел, прислонившись спиной к прохладной стене и, прикрыв глаза, время от времени почесывал толстое волосатое пузо. Со стороны казалось, что он полностью удовлетворен своей работой и наслаждается тишиной.

Однако это было не так.

5

Заслышав шаги, тюремщик открыл глаза и вопросительно уставился на гостя:

– Здрав буде. Хотите снять комнату? – он хмыкнул.

– А что, можно? – устало поинтересовался Шанкар, протирая заспанные глаза.

– А чего нет-то? – толстяк заулыбался. – Идите, убейте кого-нибудь, и я вас обеспечу казенной хатой, да похлебкой, – тут он громко засмеялся.

В пустом коридоре темницы смех прозвучал, подобно раскату грома. Однако уже в следующую секунду со стороны камер послышался жалкий вой, похожий на скулеж дворовой собаки, которой случайно наступили на хвост.

Тюремщик закатил глаза и застонал. Его приподнятое настроение мигом улетучилось, словно роса под лучами жаркого солнца.

– О, боги, он опять начал, – толстяк провел руками по пухлым щекам.

– Анил? – поинтересовался Шанкар.

– Ну, да, – подтвердил тюремщик, – безумец-лесоруб, нашинковавший своих приятелей на просеке.

– Хм, – коротко произнес охотник.

«Очевидно, жители Мохенджо-Даро еще не догадываются о том, с чем им пришлось столкнуться на самом деле. И, полагаю, еще не время раскрывать тайну».

– Он меня со свету сводит своими воплями, – продолжал жаловаться тюремщик, – приходиться заедать.

– Да, я заметил, – Шанкар многозначительно покосился на огромный живот собеседника.

Проследив за взглядом охотника, тот насупился:

– Вот видите, че со мной делается? Еще пару деньков с этим ублюдком, и меня можно смело вести на свиноферму Панишвара в качестве борова.

Тем временем Анил завыл еще громче. Даже Шанкару стало не по себе от этих безумных и лишенных всякого разума звуков.

Тюремщик грохнул кулаком по столу и рявкнул в сторону одной из камер:

– Да заткнись ты, мать твою!

На удивление, оклик толстяка подействовал, и протяжные стоны прекратились.

– Рано радуетесь, – тюремщик обернулся к охотнику, – это ненадолго.

– Разве суд над Анилом еще не состоялся? – поинтересовался Шанкар.

– Неа, – буркнул собеседник, – хотя должен был еще вчера.

– Отложили заседание?

– Угу. Верховный жрец приказал. Сказал, мол, надобно дождаться возвращения воинов, – толстяк тряхнул головой, – а, как по мне, тут и без них все ясно.

– Вот как?

– А то! Голову ему отрубить и дело с концом.

– Понятно.

Шанкар не знал, чем ответить, дабы не вызвать лишних расспросов.

– Так, зачем пожаловали-то? – внезапно поинтересовался тюремщик.

– Мне надо с ним поговорить.

Лицо толстяка так сильно скривилось, словно его насильно заставили проглотить целую гроздь гнилых бананов:

– Прошу, не надо.

– Надо.

– Не стоит, – в глазах тюремщика читалась мольба.

– Стоит.

– Он все равно ничего не скажет.

– Я попробую.

– Вы не понимаете, – взвился толстяк, – вы с ним поболтаете, а мне потом целый день слушать вопли!

Шанкар одобряюще похлопал того по плечу и улыбнулся:

– Ты сдюжишь. Я верю в тебя. Думай о том, как жена вечером накормит тебя вкусненьким ягненком.

– Я и так об этом думаю сутками! – толстяк вновь грохнул кулаком по столу. – Из-за этого жрать все время хочу!

Шанкар улыбнулся чуть шире:

– Пошли.

Видя непреклонность незваного гостя, тюремщик громко застонал, но, тем не менее, кряхтя, поднялся:

– Ну, надо, значит, надо. Идемте.

Они пошли по сумрачному коридору вперед.

Анил располагался в пятой камере от входа. Лесоруб сидел в дальнем углу клетки в одной набедренной повязке. Поджав согнутые ноги к груди, он обхватил голову изодранными и оцарапанными руками.

– Вот он, – буркнул толстяк.

Шанкар внимательно оглядел старого друга, ощущая в сердце предательскую иглу жалости.

«Богиня-матерь, что же он сделал с тобой, Анил? За что нам все это?».

Поджав нижнюю губу, охотник несколько секунд продолжал смотреть на безмолвного лесоруба, а затем бросил, обращаясь к тюремщику:

– Неси ключи.

Тот выпучил глаза:

– Чего?

– Ключи неси.

Толстяк облизал губы и прохрипел:

– Какие ключи?

Охотник покосился на него:

– Ну, наверное, от государственной казны с сундуками, полными серебра. Или у тебя другие ключи есть?

– А… я…

– Открывай уже.

– Зачем? – просипел толстяк.

Шанкар нетерпеливо напомнил:

– Я же сказал, что пришел с ним поговорить.

Кажется, тюремщик обрел, наконец, дар речи:

– Так говорите через решетку!

Охотник покачал головой:

– Мне нужно быть рядом.

– Рядом? – тюремщик выглядел ошеломленным и растерянным.

– Именно, – кивнул охотник.

– Да вы и так рядом! – всплеснул руками толстяк.

Шанкар лишь молча покачал головой.

– Это… это… плохая мысль.

Охотник хмыкнул:

– Она не обсуждается. Тащи сюда ключи.

Видя, что спорить бесполезно, тюремщик направился к столу, с трудом волоча ноги. Связка ключей болталась на ржавом гвозде, неумело вбитом в стену возле входа.

Пока толстяк возился с ключами, забирая их потной дрожащей рукой, Шанкар тихо обратился к лесорубу:

– Здравствуй, Анил.

Тот не ответил. Если не считать тяжелого дыхания и поднимающихся и опускающихся похудевших плеч, бывший лесоруб не подавал никаких признаков жизни. Шанкар ощутил неприятный холодок на затылке. Он подозревал, что найдет друга в подобном состоянии, однако легче от этого не стало.

Вернулся тюремщик.

Похоже, он смог частично взять себя в руки:

– А если сбежит? От помешанного можно ожидать, чего угодно…

– Не сбежит. Встанешь у входа.

– Ну, уж нет, – твердо возразил толстяк.

– Тогда закрой меня с ним.

Казалось, глаза толстяка вот-вот выскочат из орбит:

– Да вы спятили!

– Делай, что велено и без разговоров.

Бурча нечто нечленораздельное, толстяк забренчал связкой ключей и вставил один из них в замок дверной камеры. Послышался щелчок и та с противным скрежетом отворилась.

– Быстрее, – подгонял толстяк.

Как только Шанкар юркнул внутрь, тюремщик тут же захлопнул клетку за его спиной и повернул ключ в замке. На этот раз куда более проворно. Анил все это время сидел в углу без движения и не отрывая рук от головы.

– Если че, я у себя, – прошептал тюремщик и двинулся в сторону табурета. Желание присесть стало для него самым навязчивым.

Не обращая на того внимания, Шанкар сделал несколько шагов по каменному полу, а затем опустился на корточки напротив лесоруба.

– Анил, – осторожно позвал он.

Ничего.

– Анил, ты меня слышишь?

Снова ничего.

Тихо вздохнув, Шанкар осторожно дотронулся до плеча лесоруба. Тот не подавал признаков жизни, кроме тяжелого дыхания, со свистом прорывающегося сквозь плотно прижатые к лицу ладони.

Прождав пару секунд, Шанкар, наконец, решился. Уверенными движениями, он отвел руки Анила от лица. Те безжизненно повисли вдоль тела, ударившись кистями о холодный каменный пол. Охотник заметил, что кожа на лице лесоруба покрыта свежими шрамами, очевидно, полученными во время слепого бега по джунглям. Глаза Анил держал закрытыми.