Павел Сергеевич Марков И будет Тьма

Пролог

Громкое дыхание и шлепающие шаги эхом отдавались от желтоватых стен. Лучи оранжевого солнца струились меж колонн, заставляя худощавую фигуру отбрасывать длинную тень. Человек спешил. Пару раз он споткнулся, попав в зазор кирпичной кладки, и едва не растянулся во весь рост, но в последний миг удалось удержать равновесие. В меркнущем свете дня бритая голова, покрытая испариной, блестела, словно начищенный металл.

Не мешкая, мужчина пробежал через портик и очутился в широком зале с бассейном чистой воды. Сквозь прямоугольное отверстие в крыше пробивалось сияние заката, играя на поверхности тусклыми бликами. Испуганный взгляд человека лихорадочно рыскал вокруг, пока не остановился на тучном силуэте прямо напротив.

— Рахотеп!

Фигура вздрогнула и обернулась, вышла из тени. Человек увидел, как резко нахмурилось лицо того, кто стоял по ту сторону источника. Руки, сцепленные на оголенном животе, дернулись. Сверкнул золотой браслет.

— Сасехт, боги покарают тебя за непочтение, — холодно ответил Верховный жрец.

Лишь теперь вбежавший осознал, что забыл обратиться, как полагает. Но тревога затуманила разум.

Сасехт начал спешно оббегать бассейн, направляясь к Рахотепу. Дыхание окончательно сбилось и теперь прерывистым хрипом срывалось с пересохших губ. К горлу подступил комок.

Преодолев половину пути, Сасехт громко сглотнул и сумел выдавить:

— Прости, светлейший… беда! Беда пришла к нам!.. Беда пришла в Та-Кемет!

Рахотеп вздрогнул. Карие глаза расширились. Страх начал передаваться ему, подобно заразному мору.

Беда? Что за беда способна угрожать Та-Кемет, Черной земле, великой долине Нила? Ни одна беда не страшна, пока их всех защищают боги и сам фараон!

— Какая напасть могла постучаться в дом к нам? — неуверенно вопросил Верховный жрец.

Сасехт добрался-таки до него и оперся о стену, стараясь перевести дух. Рахотеп не стал подгонять с ответом, хотя сам уже сходил с ума от тревоги и нетерпения. Руки на животе слегка дрожали.

Наконец, спустя томительную минуту, помощник совладал с дыханием и выпалил:

— Они здесь! Они идут сюда! Скоро… уже скоро, Рахотеп! Будут здесь…

На этот раз Верховный жрец не обратил внимания на непочтение со стороны Сасехта. Кожа служителя богов побелела, как слоновая кость.

— Во имя Амона, да о ком ты говоришь?! — высоким тоном чуть не взвизгнул он.

— Враг! — Сасехт шумно вдохнул и выдохнул. — Враг с востока! Персы!

Рахотеп отшатнулся и уперся спиной в стену:

— Не может быть! Невозможно! Амон хранит нас и нашу землю! Он простер над нами длань!

— Прости… прости, господин, — капельки пота стекали по искаженному страхом лицу, — но это так. А еще…, а еще… — дыхание Сасехта вновь перехватило, — Мемфис в осаде… И Божественный владыка сейчас там… в окружении жестокого чужака!

Ладони Рахотепа разжались. Они повисли вдоль тела безвольными плетьми. Чтобы через секунду заскрести по шершавому кирпичу.

— Нет… — прошептал жрец, — нет… не верю… я не верю… тебе просто дурно стало под ликом солнца. Не следовало отправлять тебя следить за сбором оливковых плодов.

— Это рассказал гонец, светлейший! — Сасехт выпрямился и вытер испарину дрожащими пальцами. — Он прибыл из Мемфиса. Только что.

— Не может быть… — повторил Рахотеп, взгляд его приобрел отрешенный вид, — не может быть…

— Это правда, господин! — в отчаянии воскликнул Сасехт, но Верховный жрец, кажется, его уже не слышал.

Пребывая среди мыслей, известных лишь ему, Рахотеп отошел от стены и на негнущихся ногах направился к массивной двери в дальнем правом углу. Сасехт слышал, как светлейший шепчет себе под нос, проговаривая одно и то же. Одно и то же.

— Не может быть… Амон хранит нас… не может быть… Амон хранит нас…

— Что будем делать, господин?

Рахотеп не ответил, вызвав у Сасехта новый приступ паники. Голова закружилась, живот скрутило. Помощник жреца вновь оперся о стену и невольно прислушался к окружению.

Вода тихо журчала в бассейне. Тусклые «зайчики» блуждали по стенам, а снаружи оазис готовился ко сну. Стихали голоса людей и пение птиц. Покой и безмятежность.

Трудно было поверить, что прямо сейчас на востоке льется кровь, а земли повергаются во тьму. Тьму, которая скоро будет здесь.

Сасехт вздрогнул и поднял голову, когда двери за Рахотепом с шумом захлопнулись. Помощник остался один. И теперь он слышал, как быстро и громко бьется его сердце.

— Не может быть… Амон хранит нас… не может быть…

Тихий шепот, что срывался с губ, был едва различим, несмотря на полное безмолвие внутри святилища. Помещение тонуло в сумраке, ведь никто не отдал приказа зажечь огонь. Рахотеп прошел через залу и опустился на колени перед ликом бога. Высокая каменная статуя взирала поверх головы жреца взором, уходящим в пустоту. Служитель погрузил дрожащую руку в складки схенти, белой набедренной повязки в виде передника. Нащупал среди них золотой крест с петлей вместо верхней планки и сжал. Вытащив кулак на свет, жрец раскрыл ладонь. Вгляделся, как металл тускло переливается в последних лучах дня.

— Анх… Ключ жизни… Ключ к спасению…

Затем снова крепко сжал пальцы в кулак и пал ниц перед скульптурой.

— Амон, храни нас… Амон, храни нас…

Рахотеп не знал, сколько времени прошло. Сколько раз он обратился с мольбами к Хранителю Египта… когда до слуха донесся нарастающий гул.

Шатаясь, словно пьяный, Сасехт пробирался к выходу, то и дело опираясь о массивные колонны. Ему немедленно требовалось покинуть храм и очутиться на улице. Вдохнуть пусть теплый, но приятный воздух, полный аромата фиников с примесью свежести соленого озера. Голова кружилась и плохо соображала. Когда он добрался до конца портика, солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, посылая миру последние лучи уходящего дня. Оазис медленно обволакивал сумрак. Деревья стояли неподвижно. Смолкли голоса, затихли птицы. Все готовились ко сну. Даже рябь на воде полностью исчезла.

Небесное светило отдавало каким-то красноватым свечением, вынуждая небо вокруг переливаться таким же оттенком. Оазис и пески тоже налились рыжеватым цветом, словно пропитались кровью. Но Сасехт этого не замечал, полностью погрузившись в думы. Он с шумом вдохнул и выдохнул. Отрешенный взор скользнул по ступенькам святилища и наткнулся у его подножия на гонца, что доставил страшные вести.

Воин нервно вышагивал взад-вперед подле храма, то и дело теребил рукоять хопеша, серповидного клинка, висевшего на поясе. Чуть поодаль примостилась колесница посланника. Лошади с наслаждением уминали дармовое сено из кормушки. Бег через пустыню вынудил потратить немало сил.

Вид вооруженного бойца слегка приободрил и заставил вынырнуть из мрачных дум, но в груди все равно неприятно покалывало. Выдохнув еще раз, Сасехт начал спускаться. Завидев его, воин перестал метаться и с надеждой воззрился на жреца.

— Что сказал светлейший? — нетерпеливо вопросил он, когда Сасехт вступил на предпоследнюю ступеньку. — Амон-Ра спасет нас?

К горлу вновь подступил комок, когда жрец вспомнил, сколь сильно исказился лик его господина, и как тот заперся в одиночестве в главном зале святилища.

— Он… он сейчас молится о нашем спасении, — насколько мог, уверенно ответил Сасехт, — теперь все в его руках и воле богов.

— Надо было сразу просить об этом! — боец в отчаянии взмахнул руками. — Быть может, тогда они не допустили ничего?! За что?! За что они нас карают?!

Он повернулся к жрецу спиной и схватился за голову. Сасехт заметил свежие шрамы меж лопаток гонца. Красные и бордовые, подобно полосам на его головном платке. Судя по всему, их нанесли мечом, и воин чудом избежал смерти.

— Не знаю, — прошептал жрец, ощущая, как снова подступает паника, — не знаю.

— О-о-о!

Одна из лошадей приподняла голову, фыркнула и вернулся к еде. То был единственный шум, если не считать шагов бойца да редкого перестука копыт, что разносился по округе. Давно Сасехт не испытывал такого давящего чувства тишины. Силуэты пальм, окутанные сумраком и стоявшие неподвижно, лишь усиливали тревогу. Она накатывала, словно волны на берег Великого моря.

Жрец сцепил пальцы, дабы унять дрожь, но это не помогло. Руки ходили ходуном. Чтобы хоть немного отвлечься, он спросил:

— Расскажи, что случилось в Мемфисе? Почему войско оказалось разбито и… — Сасехт запнулся на мгновение, — как так вышло, что Божественный владыка попал в окружение гнусных чужеземцев?!

Воин замер и тяжко вздохнул. Жрец увидел, как напряглись мышцы его тела. Бойцу явно было неприятно возвращаться памятью в прошлое.

Ладони воина скользнули на шею. Не отнимая их, он медленно развернулся и пустым тоном изрек:

— Нас предали.

Сасехт вздрогнул и отступил, его глаза расширились:

— Предательство? Да быть такого не может! Никто бы не посмел свершить такое с воинством Та-Кемет и Божественным владыкой!

— Я там был, жрец, — устало и обреченно ответил воин, его руки опустились, — и видел все своими глазами. Трусливый предводитель греков бросил нас и пропустил врага вглубь долины Нила.

Сасехт пожелтел, как камень храма Амона, ладонь его обхватила горло.

— А еще, — добавил боец, — враг использовал мерзкую хитрость.

— Какую еще хитрость? — просипел жрец.

— Они прикрывались кошками. Священными миу. Знали, что наши лучники не смогут в них стрелять.

— Кощунство! Немыслимое кощунство!

— Это правда! Я видел сам! Вот этими вот глазами! — он указал двумя пальцами на веки. — Враг нес перед собой миу, словно щит! Выкрал их из храма Бастет!

Сасехт пошатнулся. Ему пришлось закрыть очи и глубоко вдохнуть, ибо казалось, что сердце не выдержит и разорвется прямо в груди.

«Богохульники… осквернители… прикрываться… прикрываться священными животными! Настоящие богохульники!».

— И… — он прочистил горло, шумно втянул воздух, поднял веки, — что… и что было дальше?

Воин открыл рот, но ответить не успел. Их прервал гул. Оба замолчали и прислушались. Поначалу отдаленный, шум нарастал с каждой секундой и стремительно приближался. Через минуту он был уже отчетливо слышен. Словно сюда неслась огромная волна. Вот только… оазис стоял среди пустыни.

— Что это? — нервно вопросил боец.

Лошади подняли головы и тревожно заржали.

Сасехт сглотнул:

— Похоже на… подожди, почтенный гонец, никуда не уходи, я сейчас!

Жрец спешно стал взбираться по ступенькам ко входу в храм, ибо оттуда был лучше обзор. Подъем дался далеко не сразу. Сасехт сильно нервничал и запыхался, пришлось пару раз остановиться и перевести дыхание. Тело покрыла испарина. Добравшись до нужного места, он вовсе взмок, будто искупался в озере, но, не теряя времени, выпрямился и оглядел окрестности.

Солнце не было видно. Тьма стремительно окутывала землю. Слишком стремительно. Сасехт не сразу сообразил, в чем дело. И только спустя пару мгновений заметил огромную песчаную волну, приближавшуюся к оазису с запада со скоростью полета стрелы.

Секунды хватило, чтобы понять.

— Буйство Сета! — закричал во все горло жрец. — Сюда, почтенный, сюда!

Воин не заставил себя упрашивать дважды. Сет, бог и владыка демонов пустыни, в гневе страшен и не знает жалости. На своем пути он несет лишь смерть и разрушения.

Гонец рванул к лестнице, с тревогой подмечая, как быстро стало темнеть. Вскоре он уже с трудом различал ступеньки, а гул заполонил все пространство вокруг. Боец теперь не слышал ничего, кроме этого жуткого воя, в котором потонуло ржание перепуганных лошадей.

«Нет времени… у меня нет времени увести колесницу… Амон, сохрани их… сохрани нас».

Сасехт медленно отступал в храм, смотря на коричневую волну расширенными от ужаса глазами. Он никогда не видел столь огромную и стремительную бурю. Деревья накренились, ветер срывал листья. Озеро вмиг скрылось за пыльной завесой. Секунда — и лавина песка обрушилась на святилище.

Жрец вскрикнул, прикрыл лицо руками. Мелкие песчинки, подхваченные порывами, больно ударялись о кожу, залезали в ноздри, липли к губам. Сасехт больше не видел воина. Он был на полпути ко входу, когда буря накрыла его. И жрец не осмеливался позвать, боясь схватить полный рот песка.

«Доберется, тут немного ступеней осталось… доберется ведь?».

Он шагнул еще немного вглубь. Песок стремительно покрывал пол. Сасехт уже хотел скрыться во внутренних помещениях храма, как вдруг нечто заставило его замереть на месте. К оглушительному вою бури примешался еще один звук. Жрец даже удивился, что смог расслышать его.

И через миг пожалел об этом.

Дыхание.

Громкое. Ровное. С присвистом. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Сасехта пробил озноб.

«Что это такое?».

С трудом, он медленно развернулся и заставил себя посмотреть на оазис. Того не было видно. Все скрылось за мглой и безумной пляской песка и ветра. Но среди буйства стихии Сасехт заметил громадную тень. Жрец вздрогнул, когда та промелькнула совсем близко. Чье-то дыхание усилилось. И вот оно уже перекрывает шум бури. Опершись рукой о колонну, жрец сощурился, уставился во мрак.

Вспыхнул огонь. Прямо среди завесы хаоса. Две красновато-желтые точки. Яркие, словно факелы во мгле. Они приближались к святилищу, на пороге которого замер Сасехт, оцепеневший от страха. Жрец почувствовал, как по колонне прошла дрожь. Камень заскрипел и затрещал. Огни становились все ближе… и выше.

А затем вспыхнули письмена. Непонятные символы. Прямо в воздухе! Рот Сасехта непроизвольно открылся, на язык налип песок, но жрец этого даже не заметил. Он заворожено смотрел на пылающие символы.

«Боги… боги, что это… это знак?».

Жрец не сразу сообразил, что символы двигаются. Перемещаются в пространстве. Но не произвольно, а словно по начертанному пути. То сближаясь, то вновь расходясь. Лишь когда они приблизились к храму почти вплотную и зависли над входом, Сасехт осознал — их движение связано с тем жутким дыханием, которое доносилось из тьмы. Расходятся на вдохе… сходятся на выдохе… И те горящие точки… они тоже были здесь.

Сасехт уже не слышал воя бури. Лишь это жуткое дыхание. А потом сквозь хаос проступил огромный силуэт. Подобно хоботу, он устремлялся ввысь, расширяясь возле символов, словно капюшон кобры. Жреца замутило. Он попробовал сдвинуться с места, но ноги будто вросли в пол.

Дыхание внезапно стихло. Замерло на миг.

В разум вновь ворвался звук песчаной бури.

А затем раздался крик. Нет. Визг. Оглушительный, высокий, в нем не было ничего человеческого. В голове Сасехта словно что-то лопнуло. Он ощутил, как из ушей течет кровь. С воплем, он зажал их ладонями, краем глаза замечая, как рушатся колонны храма. Одна развалилась на блоки прямо перед ним.

Паника захлестнула волной. Страх придал сил, и жрец намеревался бежать куда угодно, лишь бы уйти подальше от этого места. Однако с первым же шагом ноги заплелись, и Сасехт рухнул на пол, занесенный песком. Жрец поднял голову, устремил взор, полный отчаяния, вверх, будто желал увидеть среди стихии лик Амона-Ра. Бога, который прямо сейчас должен вступать в смертельную схватку со своим злейшим врагом — змеем Апофисом. Чудовищем, жаждущим каждую ночь поглотить солнце…

Однако вместо спасительного лика увидел только пылающие огни… и понял. Это глаза. Красно-желтые, прожигающие глаза. Сразу над капюшоном кобры.

Холод пронзил все тело. Грудь сдавило так, что Сасехт не смог дышать. Осознание. Озарение. Ужас. Все смешалось в разуме.

С уст, уже полностью скрывшихся за толщей налипших песчинок, сорвался беззвучный шепот:

— Апофис?..

Очередной, нечеловеческий и душераздирающий вой. Святилище стало разваливаться на куски. Камень и кирпич с грохотом полетели во все стороны.

«Амон-Ра… Амон-Ра, спаси нас!».

Взор жреца подернулся красной пеленой. Треск раздался справа. Сасехт обернулся и успел заметить, как остатки колонны падают ему прямо на голову. После чего наступила тьма.

Глава 1

Нежная ладонь бережно сжимала плод спелой груши. Зеленая, с подрумяненными боками, она выглядела сочной и аппетитной. Но женщина, примостившаяся на скамье в тени садовых деревьев и пальм, не спешила отведать мякоть на вкус. В черных глазах застыли задумчивость и грусть. Тонкие пальцы плавно поворачивали грушу. Морщины на уже немолодом лице пролегли глубже. Однако они не могли скрыть естественной красоты, уничтожить которую оказалось не подвластно даже времени. Слабый ветерок качнул пурпурную накидку, чуть приоткрыл черные локоны, тронутые сединой. Женщина медленно опустила руку с плодом на колени и тяжело вздохнула.

Шаги и знакомый голос заставили вздрогнуть и обернуться.

— Ахура-Мазда не для того подарил нам свет, чтобы я видел твою печаль, любимая.

Он стоял на фоне пруда, сверкающего в лучах солнца. Красный кафтан со свободными рукавами лишь немного скрадывал крепкую фигуру, а высокая тиара с голубой лентой подчеркивала статус.

— Кир, — тихо поприветствовала женщина, поднялась и слегка поклонилась.

Царь улыбнулся. Морщинки возле уголков губ разгладились. Аккуратная седая борода чуть дернулась. Повелитель шагнул вперед.

— Я не хочу наблюдать грусть на твоем лице, Кассандана. Красота дарована тебе богами, чтобы радовать меня.

Она подняла взор и, нисколько не смущаясь, решительно ответила:

— Поэтому ты избегаешь встреч со мной?

Улыбка померкла. Кир выдохнул и прошелся вдоль скамьи.

— Дела державы требуют много времени, кому как не тебе знать об этом. Северным рубежам снова грозит опасность от кочевых племен. Я должен с этим разобраться.

— Неужели с тебя не хватит походов?

— С царя их никогда не хватит, — чуть тверже молвил Кир, но затем, остановившись, нежно добавил, — но вот сейчас я здесь, тебе нет причин печалиться. Но что я вижу? Ты даже не хочешь отведать столь прекрасный плод? — он указал ладонью на грушу, кою супруга все еще сжимала в руке.

Кассандана медленно перевела взгляд вниз, потом вновь посмотрела на Кира.

— Прекрасный плод… то, чем перестала быть для тебя я.

— Глупости! — отмахнулся царь. — Если дела государства вынуждают меня на большие разлуки, это еще не значит, что я охладел к тебе.

Женщина поджала губы. Пальцы крепко сжали грушу, готовые в любой миг раздавить. В глазах запылал огонь. Не ярости, нет. Безнадежной тоски.

— Поэтому ты носишь ее на руках?

Царь вздрогнул и нахмурился:

— Что?

— Нитетис.

Услышав имя египетской царевны, Кир нахмурился сильнее и будто бы постарел на несколько лет. Он отвернулся и сделал пару шагов в сторону от скамьи. Солнце играло мягкими тенями. В кронах пели птицы. Но напряжение нарастало.

— Кто тебе об этом рассказал? — глухо спросил он.

Кассандана печально улыбнулась:

— И у дворца есть глаза да уши.

— И ты веришь всяким сплетням?

Женщина покачала головой, пусть Кир этого и не видел.

— Их слишком много. И дыма без огня не бывает.

Царь резко развернулся. Мелкие камешки захрустели под подошвами красных сапог. С серьезным и открытым лицом, Кир взглянул супруге прямо в глаза. Подошел, обнял за плечи и молвил твердо, но тихо.

— Я никогда ничего не скрывал от тебя, любимая. Не стану делать этого сейчас. Да. Я носил Нитетис на руках. Это правда. Но лишь только для того, чтобы не дать ей замочить ноги в пруду, — он отстранился, отошел на шаг назад, — конечно, со стороны все виделось иначе, и злые языки успели напридумать глупостей. Я слишком милосерден, чтобы резать их по подобным пустякам. Однако надеялся на твое благоразумие. Думал, ты узреешь истину.

Кассандана молчала. Она знала — Кир ей никогда не лгал. Вряд ли его нынешние слова неправда. Но почему-то обида, поселившаяся под сердцем с того дня, как супруг взял в жены египтянку, не ослабевала. И причина в виде «так надо для дружбы между Персией и землей фараонов» не слишком утешала. И тем не менее, в глазах женщины мелькнуло сомнение, которое не скрылось от пристального взора царя.

— Ты подарила мне прекраснейших детей, — добавил он, — и никто, слышишь, никто не посмеет оспорить твое место. Не только во дворце, но и в моей душе. Свет Ахура-Мазды мне в свидетели, — Кир поднял взгляд на безоблачное небо, — сегодня он особенно ярок.

— Да, — тихо молвила Кассандана, снова невольно восхитившись умением супруга плавно менять темы.

Он вновь посмотрел на нее. Теперь очи царя излучали нежность и теплоту. Будто и не было размолвки мгновение назад.

— Не знаю, как долго я еще пробуду в Вавилоне. Положение на границе может потребовать моего присутствия. Но обещаю — я найду время для встречи с тобой. И на этот раз — она будет куда приятнее, чем эта.

Кир подошел вплотную и крепко ее поцеловал. Кассандана ответила. Неуверенно и осторожно, словно невинная девица. Когда она открыла глаза, царь уже удалялся по дорожке, его сопровождал хруст камешков под сапогами.

— И не бери на веру глупые слухи, любимая, — бросил он, не обернувшись.

Вскоре женщина осталась одна. Только сейчас Кассандана заметила, что по-прежнему сжимает грушу в руке. Она отрешенно уставилась на плод, когда до слуха вместе с вялым шелестом листьев и щебетанием птиц долетел подозрительный шум.

Кассандана обернулась и пристально всмотрелась в зеленый кустарник, росший меж пальм за скамьей. Тот слабо колыхался на ветерке. Недостаточно слабо.

— Я знаю, что ты там. Выходи, — голос ее прозвучал жестко и твердо. — Выходи же!

Несколько секунд ничего не происходило. Затем ветви кустарника, будто нехотя, раздвинулись, и на свет вышел молодой муж с длинной и завитой на вавилонский манер бородой. Да, за годы жизни в столице мира он многое перенял от местных жителей. Как и любовь к синим одеждам. Вот и сейчас его стройное, подтянутое тело облегала такого же цвета рубаха, опоясанная красным ремнем, на котором в ножнах висел обоюдоострый меч с золотой рукоятью. По земле прошуршали прочные сандалии из кожи, мужчина предстал перед Кассанданой, глядя ей прямо в глаза. Глубокие морщины прорезали его лоб, а в зрачках пылал яростный огонь.

«Как все это знакомо» — подумала про себя она.

— Откуда ты узнала, что я там?

Женщина вяло улыбнулась:

— Своего сына я узнаю где угодно, — улыбка померкла, Кассандана стала серьезной, — а вот ты уроки не усвоил.

— Какие еще уроки?! — он с вызовом выпятил грудь и скрестил на ней руки.

— Следить за отцом и матерью из тени — низкий поступок. А уж подслушивать тем более.

Тот нисколько не смутился. Лишь сильнее нахмурился, а пламя в глазах разыгралось ярче.

— Он оскорбил тебя! — процедил он сквозь зубы. — И даже не раскаялся!

Кассандана сокрушенно покачала головой и опустилась на скамью:

— Значит, ты здесь уже давно.

— Я слышал все! — дерзко ответил сын.

— Камбиз, — она подняла на него взгляд, — если это так, то должен был слышать и его ответ.

— И ты поверишь этому?! — царевич развел руками. — Это же наглая, неприкрытая ложь!

— Я верю твоему отцу, — сухо молвила Кассандана, — а тебе стоит поучиться не потакать слухам… и мне тоже стоит.

Она отвернулась, проследила за тем, как утка скользит по искрящейся на солнце поверхности пруда.

— А Нитетис? — донесся голос Камбиза. — Ей тоже не стоит потакать?

Мать вздрогнула, но не ответила. Глаза чуть увлажнились, однако ни одной слезы не было пролито в сей миг. Кассандана услышала шаги. Почувствовала, как сын присел подле ее ног. Ощутила прикосновение его сухих ладоней на своих руках. И как он осторожно, но решительно забирает у нее спелый плод. Только тогда женщина обернулась и удивленно воззрилась на сына. Тот смотрел ей прямо в глаза.

— Она оскорбляет тебя одним своим присутствием здесь, — гневно прошептал Камбиз, — она — олицетворение зла! И я никогда не прощу ей этого. Ни ей, ни Египту! Придет день, мама, и я обещаю — Черная земля поплатится за каждую слезу, что заставила проронить тебя.

Сильная рука крепко сжала грушу, и та с чавкающим звуком превратилась в кашу. Сладкий сок брызнул во все стороны. Часть капель угодила на одежду Кассанданы. Она вздрогнула и с опаской взглянула на сына. Тот поднялся и, небрежно утерев пальцы о лист кустарника, посмотрел на мать сверху вниз.

— Обещаю, — зловеще бросил он, резко развернулся и направился к выходу из сада.

Царица обреченно покачала головой. Противоречивые чувства терзали ее изнутри. О том, что было… что есть… и что будет. Вспыльчивость… излишняя жестокость родного сына заставляли задуматься уже сейчас. Задуматься о будущем молодой, но столь крепкой Персидской державы.

«И вопросы царства куда важнее моих. В этом Кир прав. Но Камбиз… как бы он не натворил бед».