Павел Сустретов Тарвин из клана Всадников - Принц

Глава 6. Ночной убийца

За окном царила ночь. Дождь монотонно стучал в окно.

Вдруг меня будто что-то толкнуло. Я вздрогнул, но не вскочил сразу, а только открыл глаза. Ухо уловило еле слышимый скрежет – кто-то с той стороны окна осторожно открывал запор.

Рука пыталась найти меч. Рядом с лавкой пусто. «Эх разиня!» я же его оставил на столе вчера.

Повинуясь внезапно проснувшемуся рефлексу, я сполз с лавки и не поднимаясь скользнул к столу. Рука нащупала рукоять меча.

Вооружившись, вернулся назад, и встав сбоку от окна, приготовился к встрече с неизвестным. Сердце билось так громко, что казалось перебудит весь дом.

Раздался тихий звук сдвигаемого запора работал явно профессионал. Створки окна медленно, с едва слышным скрипом, распахнулись. В комнату бесшумно проникла тёмная фигура.

Глаза успели рассмотреть чёрную облегающую одежду, маску на лице и блеск лезвия ножа в руке.

Так получилось, что незнакомец оказался немного впереди меня. Он быстро оглядел комнату и, никого не обнаружив, начал поворачиваться к окну.

И тут наши глаза встретились. Холодок пробежал по спине в его глазах я увидел смерть.

В следующее мгновение он резким практически неуловимым движением руки метнул нож.

Я ушёл в сторону, но недостаточно быстро. Острая боль пронзила плечо — словно раскалённый гвоздь вонзился в плоть. Я зашипел сквозь зубы, но рука с мечом уже двигалась сама, на автомате, повинуясь инстинкту.

Клинок встретил сопротивление — мягкий, но отчётливый удар, хруст ткани и плоти. Незнакомец издал сдавленный рык, отшатнулся.

— Дьявол… — прошипел он сквозь зубы.

Не теряя ни мгновения, он бросился к окну. Тёмная фигура размытым силуэтом перемахнула подоконник и исчезла в ночи, оставив после себя лишь запах сырости и железа.

Я остался стоять, сжимая меч. Он был в крови. Капли падали на пол.

«Кто это был? — мелькнула мысль. — И зачем приходил?

Ответа не было. Только дождь, всё так же монотонно стучавший по ставням, будто насмехаясь над его вопросами.

Я опустил меч, осторожно коснулся раны. Боль была резкой, но терпимой.

Подошёл к окну и плотно закрыл створки, задвинув запор. Движения были чисто механическими — тело ещё не до конца осознало, что произошло. Взгляд упал на нож, глубоко вонзившийся в стену, опустился на плечо: нож убийцы всё‑таки достал меня. Через прорезанную ткань рубашки проступила чёрным пятном кровь.

«Надо чем‑то перевязать рану», — мелькнула мысль, но тут же растворилась в нарастающей слабости. Я поискал глазами, чем бы воспользоваться, но комната вдруг качнулась, поплыла перед глазами. Кровь отливала от лица. В глазах потемнело, мир сузился до узкой щели, а потом и вовсе погас.

Шагнул к лавке, опустился на неё и сознание меня покинуло.

***

Мне снился кошмар.

Я стоял в густом, непроглядном тумане, который обволакивал меня, словно липкая паутина. Где‑то вдалеке мерцали багровые отблески, будто угли огромного костра. Из тумана выступил старик. Длинные седые волосы свисали до плеч, а в глазах словно багровые угли горели. Его рука, с длинными кривыми ногтями, протянулась вперёд. В ладони старик держал металлический прут, раскалённый добела — он светился, как миниатюрное солнце, и от него исходил жар, обжигающий даже на расстоянии.

Прут медленно приближался к мне. Я хотел отпрянуть, но тело будто одеревенело. Попытался закричать — язык онемел, губы не слушались. Прут коснулся раны на плече — и дикая боль пронзила меня, будто в кожу вонзились сотни раскалённых игл. Я чувствовал, как металл прожигает плоть, как запах гари заполняет ноздри.

Но вдруг старик начал расплываться, растворяться в тумане. Его фигура потеряла чёткость, черты лица исказились и исчезли. Вместо него в воздухе повисла огромная голова дракона. Чешуя отливала тёмно‑зелёным, почти чёрным, а глаза — янтарные, с вертикальными зрачками — внимательно смотрели на меня. В них не было угрозы, только пристальное, почти отеческое внимание.

Из пасти дракона протянулась тонкая нить зелёного цвета — светящаяся, пульсирующая, как вена, полная живой энергии. Она медленно подплыла к амулету на моей груди и коснулась его. Амулет вздрогнул, будто ожил, и начал впитывать зелёную нить. От него по моему телу пошла волна прохлады — сначала она коснулась груди, затем скользнула вниз, к плечу. Боль отступила, сменившись облегчением, словно на рану наложили холодный компресс.

Я почувствовал, как силы возвращаются. Туман рассеивался, багровые угли в глазах старика окончательно погасли. Дракон моргнул, и его голова тоже начала растворяться, оставляя после себя лишь мерцающую зелёную искру, которая на мгновение повисла в воздухе, а затем впиталась в амулет.

Я резко открыл глаза и обнаружил себя лежащим на лавке. Боль в плече утихла до ноющего дискомфорта. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и шумом дождя за окном.

Пальцы коснулись амулета на груди. Тот был тёплым. Я сглотнул, пытаясь осознать увиденное. Сон? Видение? Или что‑то большее?

В комнате царила тишина. Мерное тиканье часов и капли дождя убаюкивали. Глаза сами собой начали закрываться, и я провалился теперь уже в сон, а не кошмар.

***

Проснулся не выспавшийся, но чувствовал себя на удивление удовлетворительно. В окно заглядывало утро: серое и тягучее, словно остывший кисель.

Взгляд упал на плечо. Рубашка, на плече потемнела от крови, но рана, похоже, не собиралась превращаться в проблему — по крайней мере, пока.

Наскоро ополоснув лицо, я спустился в гостиную, чувствуя, как плечо тянет тупой, но терпимой болью.

В гостиной уже царила привычная утренняя суета. Мать сервировала стол к завтраку. У печи суетилась Марта, служанка с лицом, будто высеченным из крепкого дуба. В руках она держала сковороду, от которой поднимался пар, наполняя комнату запахом жареного лука и копчёного мяса.

— Доброе утро! — бросил я, переступая порог.

— Доброе утро, — отозвалась мать, не оборачиваясь.

Но в следующий миг её взгляд скользнул по мне, замер на плече — и лицо мгновенно изменилось. Строгость испарилась, сменившись тревогой.

— Сынок! Ты ранен! — вскрикнула она, роняя салфетку.

Я невольно улыбнулся. Даже после окончания гимназиума, даже после того, как стал мужчиной, способным держать меч, для неё я оставался тем самым мальчишкой, который возвращался с разбитыми коленями после игр на задворках.

— Пустяки, мама, — сказал я, поднимая руку, чтобы показать: двигаться можно. — Царапина. И предупреждая вопрос, готовый сорваться с губ женщины, добавил: - Кто‑то проник ночью в кабинет отца. Пришлось ему объяснить, что так делать нехорошо.

Марта, не теряя ни секунды, подошла ближе, осторожно потрогала плечо. Её пальцы были грубыми от работы, но прикосновения — бережными.

— Господин, надо бы Лину позвать, — сказала она. — Она же магичка, как вы знаете.

Я кивнул.

— Ты права, Марта. Молодец, дело говоришь.

Мать, наконец, вышла из оцепенения.

— Марта, беги быстрее за Линой, — приказала она, голос снова стал твёрдым. — А мы подождём.

Служанка кивнула, поставила сковороду на стол и метнулась к двери, даже не накинув плащ — дождь и холод её не смущали.

Я опустился на стул, чувствуя, как усталость накатывает новой волной. Рана ныла, но не так, чтобы мешать думать. Посмотрел на мать, которая теперь стояла у окна, сжимая в руках салфетку. Её спина была прямой, но я знал: внутри она разрывается между страхом и гневом.

— Не волнуйся, — сказал я. — Я жив и цел. Это главное.

Она обернулась, взгляд — острый, как лезвие.

— «Цел» — это когда на тебе ни царапины, — отрезала она. — А это… это уже не «цел». Кто это был?

Я пожал плечами, осторожно, чтобы не тревожить рану.

— Не знаю. Но он пришёл явно не с добрыми намерениями.

Мать молча кивнула. Она не стала задавать лишних вопросов — знала, что ответы придут позже.

На столе дымилась еда, но ни она, ни я не притронулись к ней. Время тянулось, как застывающая смола, пока за дверью не послышались торопливые шаги.

Дверь распахнулась — и в комнату влетела Лина. Её волосы были мокрыми от дождя, плащ облепил стройную фигуру, но глаза горели живым огнём.

— Что случилось? — спросила она, не тратя времени на приветствия.

Я улыбнулся.

— Рад, что ты пришла. У меня тут… небольшое недоразумение.

Лина подошла ближе, взглянула на окровавленную рубашку, затем подняла глаза.

— Снимай рубашку, — коротко приказала она.

Мать порывалась что‑то сказать, но Лина уже достала из сумки небольшой пузырьки с какими-то жидкостями и пару чистых тряпиц.

— Сейчас посмотрим, что у нас тут за «пустяки», — пробормотала она, разматывая повязку.

Лина внимательно осмотрела рану — и её брови тут же сошлись к переносице. Рана выглядела скверно: края пореза были неровными, слегка покрасневшими, а вокруг — едва заметный синеватый оттенок, будто кровь под кожей уже начала сворачиваться не так, как надо.

— Пустяки, говоришь? — бросила она, не глядя на юношу. Голос звучал сухо, без тени шутки. — Если это пустяки, то я — придворная чародейка короля.

Мать, стоявшая в стороне, побледнела ещё сильнее. Она хотела что‑то сказать, но Лина уже склонилась над раной, принюхиваясь, словно зверь, учуявший опасность.

— Яд, — коротко произнесла она. — Уже слабый, но есть. Кто тебя так?

Я пожал плечами — осторожно, чтобы не тревожить рану.

— Не знаю. Тёмная фигура, нож, маска. Всё произошло быстро.

Лина кивнула, будто это объясняло всё. Взяла пузырёк с зеленоватой жидкостью, откупорила его и поднесла мне к носу.

— Дыши, — приказала она.

Запах был резким, с нотками полыни и чего‑то ещё, незнакомого, но будоражащего сознание. Я вдохнул — и в голове тут же прояснилось, будто туман, мешавший думать, рассеялся.

— Теперь держи, — она протянула мне тряпицу, пропитанную той же жидкостью. — Прижми к ране. Сильно.

Я выполнил приказ. Холод от ткани пробрался под кожу, но боль не усилилась — наоборот, будто отступила на шаг, давая передышку.

Лина тем временем взяла другой пузырёк — на этот раз с мутно‑розовой жидкостью — и капнула несколько капель на чистую тряпицу. Затем аккуратно промокнула края раны.

— Это выведет яд, — пояснила она, не отрываясь от работы. — Но если бы ты промедлил ещё пару часов…

Она не закончила фразу, но я и так понял.

— Спасибо, — поблагодарил девушку.

Лина лишь фыркнула, но в её глазах мелькнуло что‑то, похожее на удовлетворение. Она продолжала обрабатывать рану.

Мать наконец решилась подойти ближе.

— Чем я могу помочь? — спросила она, голос дрожал, но она старалась держать себя в руках.

— Кипяток, — коротко ответила Лина. — Чистый бинт. И что‑нибудь, чтобы продезинфицировать ножницы.

Мать метнулась к печи, где ещё стоял котелок с водой. Руки её дрожали.

Я наблюдал за Линой. Лицо сосредоточенное, брови слегка нахмурены, а пальцы — ловкие, уверенные — работают с такой ловкостью, что казалось, она делает это сотни раз.

— Не знал, что ты так хорошо знаешь медицину! — сказал я, пытаясь отвлечь себя от ощущения холода на плече.

Она подняла на него взгляд — короткий, острый.

— Когда живёшь в мире, где половина людей хочет тебя убить, а другая половина — использовать, приходится учиться спасать себя. И других.

Её слова повисли в воздухе — тяжёлые, как свинец. Я не стал спрашивать дальше.

Через несколько минут мать вернулась с кипятком, чистым бинтом и спиртом. Лина взяла ножницы, окунула их в спирт, затем аккуратно обрезала края раны, чтобы обеспечить лучший доступ к повреждённым тканям.

— Сейчас будет неприятно, — предупредила она.

И не обманула.

Когда она нанесла на рану новую порцию зелья, боль вспыхнула ярким пламенем, прострелив плечо до самой ключицы. Я стиснул зубы, но не издал ни звука.

— Молодец, — одобрительно хмыкнула Лина. — Терпишь. Это хорошо.

Она продолжила обработку, время от времени меняя составы, проверяя реакцию кожи. Наконец, когда края раны стали выглядеть менее угрожающе, она наложила повязку, закрепив её чистым бинтом.

— Всё, — сказала она, отступая на шаг. — Теперь — отдых. Ни меча, ни арбалета. Хотя бы пару дней.

Я хотел возразить, но она подняла руку.

— Если ты снова откроешь рану, яд может вернуться. И тогда я уже ничем не помогу.

Мать вздохнула с облегчением, но в глазах всё ещё читалась тревога.

— Останешься на завтрак? — спросила она Лину, стараясь улыбнуться.

Лина поколебалась, затем кивнула.

— Хорошо. Но только если Тарвин пообещает не делать глупостей.

Я поднял руку, как будто давал клятву.

— Обещаю. Пока ты не скажешь, что можно.

Лина фыркнула, но на этот раз в её глазах мелькнула улыбка.

— Ладно. Посмотрим, насколько ты умеешь держать слово.

***

После завтрака я задержал Лину — она уже собралась уходить.

— Лина, мне нужна твоя помощь. Как мага, — сказал я.

Она подняла бровь:

— Неужели?

— Ну правда нужна! — я невольно повысил голос. — Пошли, я тебе кое‑что покажу.

Лина вздохнула, но кивнула:

— Ну раз нужна, тогда пойдём.

Я повёл её наверх, в кабинет отца. Дверь скрипнула, впуская нас в полумрак, прорезанный лучами утреннего солнца. Пылинки кружились в золотистых столбах света.

Лина огляделась. Её взгляд скользнул по книжным шкафам, заваленным свитками, по картам на стенах, по столу, где лежали пояс, меч, арбалет и кольца.

— Ну? — она повернулась ко мне, приподняв бровь. — И что тут такого, что потребовало моего присутствия?

Я проигнорировал её иронию. Слишком многое стояло на кону.

— Мне нужна твоя помощь как мага, — повторил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и серьёзно. — Без шуток.

— Неужели? — Лина скрестила руки на груди. — А вчера ты был уверен, что справляешься сам.

Я вздохнул. Сейчас не время для подколок.

— Перестань подкалывать. Правда нужна твоя помощь.

Она выдержала паузу, изучая моё лицо. В её глазах мелькнуло что‑то вроде понимания. Затем Лина кивнула:

— Ладно. Показывай, что тут у тебя.

Мы подошли к столу. Я указал на разложенные предметы:

— Вот. Пояс, меч, арбалет. И кольца, — я поднял руки, демонстрируя серебристые ободки на пальцах. — Есть ли в них магия?

Лина склонилась над столом, внимательно разглядывая каждый предмет. Её пальцы легко касались металла, дерева, кожи — будто прислушивались к их внутреннему ритму. Я затаил дыхание.