Павел Рейнер Договоры Судьбы

— Откуда зеркало у Анны?

— По описи — принадлежало ей давно. Но документов нет.

— Письмо?

Мария подошла к столу и достала прозрачный файл. Внутри был сложенный лист. Бумага пожелтела. Почерк ровный, старомодный. Павел не взял файл сразу.

— Можно?

— Суханов разрешил. Копию сделали.

Павел прочитал.

Если Наташа однажды скажет, что не помнит, не верьте ей. Она помнит. Просто не собой. Я простила бы картины. Даже это простила бы. Я не простила только одного: что она решила забыть.

Анна.

Павел перечитал последнюю строку.

— Когда написано?

— Даты нет.

— Экспертиза?

Заключение оставляло только возраст бумаги и чернил. Для Суханова этого хватало, чтобы не считать записку сегодняшней подделкой. Письмо не объясняло, каким образом память дошла до Марии. Оно подтверждало только, что Анна заранее ожидала именно такого способа забвения.

— Не рукой, — быстро сказала Мария. — Я понимаю, что звучит неправильно. Я не вижу себя Анной. Не думаю, что я Анна. Не слышу голоса. Почти. Просто иногда я знаю, как было.

— «Почти»?

Мария сжала край стула.

— Старые вещи обычно врут материалом: поздним клеем, чужим гвоздем, новой проклейкой под старой рамой. А это зеркало врет памятью. Я не знаю, как с этим работать.

Павел услышал в этом не мистическую метафору, а рабочее ограничение: Мария не выдает себя за Анну и не просит принять ее слово вместо проверки.

Там была старая бумага, проклейка, следы вскрытия. В одном месте остался слабый масляный отпечаток. Сам по себе он ничего не доказывал, но совпадал с тем, что Мария назвала до вскрытия.

— Где газета?

— У Суханова.

— Нужно увидеть.

— Я позвоню.

— Нет. Я позвоню.

Мария посмотрела на него.

— Вы берете дело?

— Бесплатных дел не бывает.

Она опустила глаза.

— Я понимаю.

— Я не про деньги.

Мария подняла взгляд. Павел смотрел не на нее, а в зеркало. На секунду ему показалось, что за его плечом в отражении стоит женщина. Тонкая, в старом сером кардигане, с усталым лицом. Он моргнул. В зеркале снова были только он и Мария. Он не сказал Марии, что увидел. Случайное отражение не было уликой; признаваться в нем означало бы только сделать ее страх общим.

— Что вы увидели? — спросила она.

— Плохое стекло.

— Вы врете?

— Экономлю подробности.

Анастасия приехала вечером.

Павел сам написал ей: «Нужна голова. Желательно твоя».

Она вошла в кабинет, сняла пальто и посмотрела на папку на столе.

— Не говори, что тебе снова нужен архив.

— Мне снова нужен архив.

— Ты стал предсказуем.

— Это тревожный симптом?

— В твоем случае — почти диагноз.

Она села напротив.

Павел подвинул к ней бумаги.

— Анна Седова. Умерла. Зеркало. Письмо. Шесть картин. Наташа.

— Фамилия Наташи?

— Пока нет.

— И почему я здесь?

— Потому что ты умеешь отличить след от красивой истории.

Анастасия открыла папку и просмотрела копию письма.

— «Она помнит. Просто не собой». Хорошо написано.

— Умирающие люди иногда точны.

— Не только умирающие.

Павел промолчал.

— Ты ей веришь? — спросила Анастасия.

— Кому?

— Женщине, которая помнит чужую квартиру.

— Да.

— Быстро.

— Бывает.

— С тобой — редко.

Павел закрыл кофемашину, будто это требовало всей его сосредоточенности.

— Она назвала газету, пятно и слово «шесть» до того, как зеркало вскрыли.

— Ей могли сказать.

— Могли.

— Но ты не думаешь, что сказали.

— Нет.

— Почему?

— Люди редко выдумывают запах льняного масла.

Он не добавил, что запах не был аргументом. Аргументом могла стать только последовательность: что именно Мария назвала, кто имел доступ к предмету и что удастся подтвердить независимо от нее.

Анастасия записала на листе несколько направлений поиска.

— Сначала Суханов. Потом тот, кто осматривал квартиру и передавал зеркало в мастерскую. После этого — музейные фонды и старые сделки.

— «После этого» означает «если останутся силы»?

— В этом деле — «пока не кончится бумага».

Павел усмехнулся.

— Мария назвала еще одну деталь. Белую дорогу через серое поле. Одну из картин она помнит именно так.

— Вот это уже тревожнее.

— Да.

Анастасия положила письмо на стол.

— А если человек помнит то, чего сам никогда не видел?

Павел не повернулся. Кофемашина щелкнула. На секунду в комнате стало слышно только это.

— Мы пока не знаем, что именно она помнит, — сказал он.

— Да, — ответила Анастасия. — Пока не знаем.

Утром они приехали в контору Суханова в старом переулке у Чистых прудов. Внутри было тихо и по-старому служебно: темный коридор, деревянные панели, высокие двери с матовыми стеклами. В приемной пахло бумагой, кофе и старой пылью. Суханов ждал их в кабинете. На столе уже лежала тонкая папка.

— Что у нас по Анне Седовой? — спросил Павел.

Суханов открыл папку.

— Анна Викторовна Седова. Шестьдесят восемь лет. Не замужем, детей нет. Умерла дома двадцать третьего мая. Соседка вызвала скорую, потом полицию. Ближайшая родственница, двоюродная племянница, от наследства отказалась. Завещания нет.

— Доступ к квартире?

— После смерти — у меня и у привлеченных для описи лиц. До смерти — у самой Анны Викторовны и у тех, кому она открывала дверь. Другого честного ответа нет.

— Как зеркало попало к Лосевой?

— Оценщик Владимир Грачев увидел, что предмет требует реставрации, и по моему поручению отвез его в мастерскую. Двадцать девятого мая. Через несколько недель Мария сказала, что за задней стенкой должен быть тайник. Тогда я вызвал технического специалиста. В моем присутствии зеркало вскрыли и нашли письмо с газетным листом.

— До этого его не переворачивали?

— Нет. В квартире оно висело в ванной, сбоку от раковины. После смерти его сняли и увезли, не разбирая. Содержимое тайника никто не мог увидеть случайно.

Анастасия перелистнула опись.

— А картины?

Суханов помолчал.

— В описи их нет. И в квартире не было ничего, что прямо указывало бы на их существование.

Павел посмотрел на Анастасию.

— То есть пока шесть картин существуют только в письме и в словах Марии.

— Для наследственного дела — да, — сказал Суханов. — Я не превращаю чужую память в имущество без документа.

— Наташа? — спросил Павел.

Суханов нахмурился.

— Что — Наташа?

— Имя из письма. У вас есть кто-то с таким именем среди знакомых Седовой?

— В материалах дела — нет. Но соседка, Вера Михайловна Сафронова, рассказывала о женщине, которая приезжала к Анне Викторовне несколько раз. Темноволосая, примерно ее ровесница. Анна называла ее Наташей.

— Когда она приходила в последний раз?

— Примерно за две недели до смерти. По словам Сафроновой, женщины о чем-то спорили. Потом Анна Викторовна долго не выходила из квартиры.

Анастасия записала адрес соседки, но не стала делать из него вывод.

— Почему вы не сказали нам об этом раньше? — спросил Павел.

— Потому что вчера вы еще не пришли. А до вчерашнего дня для меня это была частность в истории одинокой пожилой женщины.

Павел кивнул.

— Контакты Грачева дадите?

— Уже в папке. И, Павел Сергеевич, если вы считаете, что из квартиры исчезло имущество, правильный путь — заявление и проверка. Не частное расследование.

— Я пока ничего не считаю.

— Хорошо. Но если найдете основания считать, не тяните. Сроки и вещи имеют неприятное свойство исчезать одновременно.

К Грачеву ехали молча. Павел вел машину по мокрым улицам, потом свернул во двор у старого складского корпуса. Здесь не было ни вывесок, ни витрин — только арка, шлагбаум и узкая дверь с табличкой «Оценка имущества».

— Мрачно, — сказала Анастасия.

— Зато честно.

— Ты правда считаешь, что честность выглядит как дверь без номера?

— Нет. Но люди, которые оценивают чужие вещи после смерти владельцев, редко заботятся о фасаде.

Грачев занимал небольшую комнату на втором этаже. На стеллажах стояли коробки с папками, на подоконнике лежали рулоны упаковочной бумаги, у стены — два зачехленных кресла. Папку по делу Седовой он достал сразу.

— Борис Андреевич звонил, — сказал он. — Предупредил, что вы будете спрашивать про зеркало.

— Про все, что было в квартире, — уточнил Павел.

— Тогда разговор будет длиннее.

— Нас устроит.

Грачев раскрыл папку.

— Я осматривал квартиру двадцать четвертого мая. На следующий день после смерти Анны Викторовны. Полиция уже закончила работу, нотариус получил доступ. Обычная оценка: мебель, техника, книги, посуда, несколько предметов старины.

— Зеркало? — спросила Анастасия.

— Висело в ванной, сбоку от раковины. Накрыто серой тканью.

— Почему накрыто?

— Не знаю. Так его оставила хозяйка или те, кто был в квартире до нас.

— По дороге в мастерскую зеркало где-то оставалось? — спросил Павел.

— Ночь в запертом помещении. Потом в машине. Потом у Лосевой.

— Кто знал, куда вы его везете?

— Борис Андреевич, я и его помощница. Потом Лосева, когда я позвонил ей договориться о времени.

— Кто-нибудь спрашивал о зеркале?

Грачев поднял на него глаза.

— После смерти Седовой — да.

Анастасия перестала писать.

— Кто?

— Женщина. Позвонила на следующий день после описи. Не представилась. Спросила, не нашлось ли в квартире старое зеркало в темной раме.

— Она сказала именно так?

— Почти дословно.

— Вы ей ответили?

— Что вопросы по имуществу решает нотариус. Она спросила, внесено ли зеркало в опись. Я сказал, что это не телефонный разговор, и положил трубку.

— Номер сохранился?

— На рабочем телефоне должен быть.

Он листал вызовы несколько секунд, потом повернул экран к ним.

— Вот. Двадцать пятое мая. Номер городской.

Павел переписал номер в блокнот.

— Что еще было необычного? — спросил он.

Грачев помолчал.

— За год до смерти Седова вызывала меня сама. Хотела понять, что из обстановки имеет ценность, а что можно отдать или выбросить.

— И зеркало тогда было?

— Было.

— Она говорила о нем?

— Сказала не оценивать. Дословно: «Это не мое. Я только храню».

— Чье?

— Я спросил. Она ответила: «Если понадобится, она сама придет».

— Имя не назвала?

— Нет.

Павел помолчал.

— А картины?

Грачев нахмурился.

— Какие картины?

— Шесть картин. Анна Седова написала о них в письме, которое нашли в раме.

Грачев медленно откинулся на спинку стула.

— Во время того старого осмотра она сама их упомянула. Не показывала. Сказала, что их давно нет и оценивать тут нечего.

— Давно — это когда?

— Я спросил. Она сказала: «С девяносто четвертого».

— Вы это записали?

— Не в отчете. Отчета не было: она отказалась от оценки. Но у меня осталась рабочая карточка.

Он достал из шкафа тонкую коробку, перебрал папки и положил перед ними пожелтевший лист.

Внизу, под перечнем мебели, было написано от руки: «Картины — 6 шт. Со слов Седовой, отсутствуют с 1994 г. В оценку не включать».

Павел прочел запись дважды.

— Почему вы не сказали об этом Суханову?

— Потому что это не доказательство существования картин. И тем более не доказательство того, что они принадлежали Седовой на день смерти. Женщина сказала, что тридцать лет назад у нее что-то исчезло. Для наследственного дела этого мало.

— А для проверки? — спросила Анастасия.

— Для проверки, вероятно, уже больше.

Она осторожно придвинула лист к себе.

— Вы помните, как она это сказала?

— Спокойно. Слишком спокойно. Будто повторяла фразу, которую давно придумала, чтобы не продолжать разговор: — Я позволила себе сделать вид, что их не было.

Павел закрыл блокнот.

— Нам нужна копия карточки и журнал звонков за двадцать пятое мая.

— Сделаю.

— И еще. Если эта женщина позвонит снова, ничего ей не обещайте. Скажите только, что имущество находится у нотариуса.

— А потом?

— Потом позвоните мне.

Когда они вышли на лестницу, Анастасия остановилась между этажами.

— Это уже не только письмо.

— Нет.

— Но все еще не кража. Не Наталья. И даже не доказательство, что картины действительно существовали.

— Я знаю.

— Хорошо. Что это тогда?

Павел помолчал.

— Версия, которую можно проверить, не приписывая никому вину раньше времени.

Павел кивнул.

— Неплохое начало.

— Это повод не отвлекаться.

Наташу нашли не сразу.

Сначала была старая музейная ведомость: Анна Седова, младший научный сотрудник, потом реставрационная мастерская, потом список коллег, составленный ужасным почерком. Первой нашлась не та Наталья. Фамилия в ведомости была размазана, две буквы съехали в сгиб страницы, и Анастасия почти час уверенно шла за женщиной, которая оказалась бухгалтером отдела фондов, умерла семь лет назад и, судя по всему, всю жизнь ненавидела живопись.

— Тупик, — сказала Анастасия.

— Не тупик, — ответил Павел. — Проверенная ошибка.

— Ты сейчас пытаешься утешить меня, себя или архив?

— Себя. Архив уже поздно.

Потом нашлась другая карточка. Не ведомость даже — выгоревшая фотография с маленькой выставки девяносто третьего года. Шесть человек на фоне облупленной стены. Складной стол, два плаката, криво приколотая афиша. На обратной стороне выцветшими чернилами было написано:

«Слева направо: Громов Ю., Седова А., Вяземская Н., Кузнецов Г., Рахманова М., Ильин М.»

Анна Седова — худощавая, спокойная, с руками, сложенными перед собой, будто она уже тогда что-то удерживала и не собиралась отдавать. Рядом с ней стояла женщина лет тридцати. Красивая своей уверенностью, что красота однажды станет полезной. Прямая спина, темные волосы, чуть приподнятый подбородок. Она смотрела не в объектив, а поверх него — туда, где, видимо, уже начиналась жизнь, в которую она собиралась войти первой.

— Здесь только одна женщина на Н. Надо ее проверить — сказал Павел.

Через час звонков и работы за ноутбуком Анастасия подняла голову. На экране сложилось досье Натальи Аркадьевны Вяземской: галерист, коллекционер, фонд молодых художников, благотворительные вечера, каталог частных коллекций. Карьера резко пошла вверх после 1994 года.

— А картины?

— Вот тут интересно.

Анастасия развернула ноутбук. На экране были шесть карточек: аукционные описания, фотографии интерьеров, обрывки каталогов. На одной фотографии — светлая гостиная, дорогая мебель и женщина в синем платье у окна. Мария, которую Павел попросил приехать, все это время сидела рядом молча. При виде картины она побледнела.

— Эта, — сказала она.

— Часть продана. Часть в частных собраниях. Одна, возможно, в фонде Вяземской. Происхождение мутное: «приобретено у частного лица в 1994 году». Имя частного лица не указано.

Анастасия не делала выводов раньше времени. Но формула «приобретено у частного лица» без имени и документов обычно означала не отсутствие истории, а чье-то решение ее не рассказывать. По словам Марии, в памяти Анны картины предназначались музею или хотя бы официальному учету.

— Наташа смеялась. Сказала, что у музея даже на лампочки денег нет.

Анастасия увеличила архивную фотографию дома. В старом расселенном здании за деревянной панелью лежали картины; на полу были газеты, в воздухе — мышиный запах, пыль и масло. Мария смотрела на снимок так, будто не узнавала его, а возвращалась в него. Воспоминание сопротивлялось только одному слову: это была не стена.

— Да.

Анастасия медленно выдохнула.

— Это уже не просто зеркало.

Наталья Вяземская жила в квартире, где вкус был доведен до состояния защиты. Не роскошь. Роскошь слишком очевидна. Здесь было другое: спокойствие человека, который давно научился выбирать правильные предметы и правильные версии прошлого. На стенах — графика, несколько небольших полотен, фотографии с выставок. Книги по искусству. Серый диван. Низкий столик. Бронзовая фигурка птицы. Ничего лишнего.

Наталья Аркадьевна приняла их без раздражения. Это тоже было защитой.

— Павел Рейнер, — сказала она, прочитав визитку. — Суханов предупредил, что вы можете прийти.

— Борис Андреевич стал слишком разговорчив.

— Возраст иногда делает людей смелее. Или менее осторожными.

Она перевела взгляд на Анастасию.

— Вы юрист?

— Да.

— Значит, разговор будет неприятным.

— Обычно неприятным он становится до юристов.

Наталья улыбнулась.

Мария стояла у двери. Павел настоял, чтобы она вошла последней. Ему нужно было увидеть реакцию. Реакции не было. Почти. Наталья посмотрела на Марию спокойно, но пальцы ее чуть заметно сжались на подлокотнике кресла. Этого было мало для вывода и достаточно, чтобы Павел не позволил встрече остаться обычным разговором о давно проданных картинах.

— Мы знакомы? — спросила она.

Мария покачала головой.

— Нет.

— Странно. У меня ощущение, что я вас где-то видела.

— Возможно, вы видели не меня.

Наталья перестала улыбаться. Павел сел напротив.

— Вы знали Анну Седову.

— Конечно. Мы работали вместе.

— Близко?

— В молодости все думают, что работают близко. Потом оказывается, что это было просто одно помещение и общая бедность, — сказала Наталья.

Она перевернула фотографию лицом вниз.

— Слово громкое.

— А какое точнее?

Наталья посмотрела на него внимательно.

— Мы были коллегами.

— Удобное слово.

— Зато безопасное.

Анастасия открыла папку.

— В 1994 году в вашей коллекции появились шесть картин.

— У меня много что появлялось в девяностые. В стране вообще многое появлялось и исчезало.

— Эти шесть имеют неясное происхождение.

— Тогда у большинства вещей было неясное происхождение. Это не преступление. Это эпоха.

— Кто вам их продал?

— Частное лицо.

— Имя?

— Не помню.

Мария вздрогнула. Павел заметил.

— Вы часто не помните важные сделки? — спросил он.

Наталья посмотрела на него холоднее.

— Молодой человек, вы представляете, сколько сделок было за тридцать лет?

— Не представляю. Я вообще плохо считаю чужие оправдания.

— Вы грубоваты.

— Это экономит время.

Наталья откинулась в кресле и отодвинула каталог, как уже подготовленную линию защиты.

— Если вы хотите обвинить меня в незаконной продаже картин, идите в суд. Если хотите поговорить об Анне, я скажу: она была талантливой, но совершенно неприспособленной к жизни. Такие люди часто считают честность профессией. А потом обижаются, что за нее плохо платят.

Павел не спорил с готовым самооправданием. Анастасия отметила в матрице только одно: Наталья не отрицала ни знакомства с Анной Вяземской, ни того, что картины были переданы ей. Спор шел уже не о прошлом, а о том, кто имеет право назвать его случайностью.

— Она не обижалась.

Наталья посмотрела на Марию.

— Простите?

— Она не обижалась. Она просто не хотела брать чужое.

В комнате стало тихо. Наталья медленно поднялась.

— Я думаю, разговор окончен.

Мария стала хуже спать. Она не сказала Павлу об этом сразу. Люди почему-то стесняются симптомов, пока те не начинают мешать другим. А Мария уже боялась не бессонницы, а того, что однажды чужая память скажет ее рукой что-нибудь такое, чего назад не забрать.

На третий день она позвонила ему.

— Я написала фразу.

— Какую?

— Не своим почерком.

— Приезжайте.

— Я уже у вашего подъезда.

Павел открыл дверь. Мария стояла на лестничной площадке в пальто, с блокнотом в руках. Волосы выбились из узла. Лицо было бледным, но не испуганным. Скорее раздраженным: на себя, на зеркало, на Анну, на весь мир, который вдруг решил, что ее жизнь — удобное место для чужой памяти. Она протянула блокнот. На странице было написано:

Верни то, что помнишь вместо меня.

Почерк был ровный, старомодный, похожий на письмо из зеркала. Для проверки почерка одной визуальной похожести было недостаточно. Но совпадение с письмом добавляло еще один предметный след к тому, что Мария не могла пересказать по чужому рассказу. Павел провел пальцем над строкой, не касаясь.

— Вы помните, как писали?

— Нет.

Кот подошел, понюхал блокнот и сел рядом.

— Ваш кот меня пугает, — сказала Мария.

— Это взаимно почти со всеми.

Мария села.

— Я начала помнить Наталью.

— Что именно?

— Не событие. Ее чувство. Как она смотрела на Анну. Сначала — с восхищением. Потом — с раздражением. Потом — с ненавистью.

— За что?

— За то, что Анна смогла отказаться.

Павел молчал.

— Это ведь странно, да? — сказала Мария. — Ненавидеть человека не за то, что он сделал, а за то, что он не сделал.

— Не странно.

— Почему?

— Чужая чистота часто выглядит как обвинение.

Мария закрыла глаза.

— В мастерской задерживали зарплату, мерзли руки, люди уносили домой то, что помещалось под пальто. Наталья говорила, что бедность — это не нравственность, а плохая организация жизни.

— А Анна?

Мария не ответила сразу.

— Анна тоже хотела денег, — сказала она. — Это самое неприятное.

Анастасия нашла старый дом через два дня. Точнее, не дом, а его документальный след: адрес в архиве, фотографии до реконструкции, справки о расселении, ведомости и списки переданных вещей. Этого было достаточно, чтобы отделить память Марии от красивой, но непроверяемой истории.

Дом давно перестроили. На его месте теперь был приличный офисный центр с кофейней на первом этаже и стеклянными дверями, которые делали вид, что у них нет прошлого. Павел, Анастасия и Мария стояли напротив фасада.

— Здесь? — спросила Анастасия.

Мария смотрела не на стекло, а куда-то ниже, туда, где под плиткой и бетоном еще мог существовать старый пол.

— Да.

— Уверены?

— Нет. Но помню.

Павел чуть повернул голову.

— Хорошая формулировка.

Анастасия посмотрела на него.

— Ты начинаешь слишком часто верить памяти.

— А ты слишком часто это замечаешь.

— Потому что ты слишком заметно молчишь, когда тема подходит близко.

Мария не поняла, о чем они. Или сделала вид, что не поняла.

Внутрь их не пустили. Павел не настаивал. Ему был нужен не офис. Ему был нужен след. След нашелся в архивной фотографии: комната на втором этаже, снятая перед реконструкцией. Разобранные панели, мусор, рамы без холстов, и в углу — зеркало. На обороте стоял архивный шифр и дата съемки; фотографию нельзя было принять за позднюю иллюстрацию к ее рассказу.

То самое. Не похожее. Именно оно. Мария коснулась экрана.

— Оно было там.

Анастасия увеличила снимок. На полу рядом с зеркалом лежала газета. Даже в плохом качестве было видно обведенное карандашом слово.

Шесть.

Анастасия сохранила копию с архивным шифром. Для нее это было важнее впечатления: фотография связывала зеркало, слово «шесть» и место, которое Мария прежде не могла видеть.

Наталья Вяземская не хотела ехать в мастерскую.

Она сказала это сразу.

— Мне незачем смотреть на старое зеркало.

— Конечно, — сказал Павел. — Именно поэтому вы приедете.

— Вы переоцениваете свое влияние.

— Нет. Я оцениваю ваш страх.

Она посмотрела на него так, будто он перешел границу приличия. Возможно, так и было. Павел давно заметил: самые важные разговоры редко помещаются в приличия.

— Я не боюсь зеркал.

— Нет. Вы боитесь, что они перестанут показывать только лицо.

Наталья приехала вечером. Одна. Без адвоката. Без помощника. В строгом пальто, с тонкими перчатками, с выражением женщины, которая всю жизнь приходила туда, куда сама решила, и поэтому не хочет признавать, что на этот раз пришла по чужому вызову.

Зеркало стояло в центре мастерской. Мария была там. Анастасия тоже. Суханов неожиданно пришел сам и держался у двери, как человек, который не участвует, но обязан присутствовать.

— Борис Андреевич, — сказал Павел. — Вы решили украсить вечер?

— Я решил не слушать потом чужую версию. В таких делах пересказ ненадежен.

— Профессионально.

— Именно.

Наталья посмотрела на Суханова.

— Это какой-то спектакль?

— Нет, — ответил нотариус. — Спектакль предполагает, что текст известен заранее.

Павел встал рядом с зеркалом. Наталья Вяземская не смотрела в него. Она смотрела на раму, на столы, на инструменты, на Маринины руки — куда угодно, только не в стекло.

— Я не понимаю, зачем вы меня сюда позвали. Если речь о происхождении картин, этим должны заниматься юристы, архивисты и эксперты. Не люди, которым стало плохо рядом со старой вещью.