Павел Рейнер Договоры Судьбы

— Ночью люди часто ошибаются.

— Я реставратор, Павел Сергеевич. Я могу перепутать дату, имя владельца, атрибуцию, если устала. Но я не путаю, где у меня на кухне стоит шкаф.

— Один раз можно.

— Потом я стала искать выключатель у двери с другой стороны.

— Тоже ночью?

— Днём.

Павел поднял глаза.

Мария говорила ровно, но пальцы на сумке сжались.

— Потом я разозлилась на женщину по имени Наташа.

— Почему?

— Не знаю.

— Вы её знаете?

— Нет.

— Тогда откуда имя?

— Оттуда же. Из памяти, которая не моя.

Павел закрыл блокнот.

— Мария, с такими вещами обычно начинают не с меня.

— Я начинала.

— С врача?

— С двух.

— И?

— Один сказал, что это стресс. Второй — что навязчивые образы.

— Возможно.

— Возможно, — согласилась она. — Только навязчивые образы редко знают, что лежит за рамой.

Павел помолчал.

Она достала лист.

На нём был рисунок. Не профессиональная схема — скорее попытка человека срочно удержать то, что уходит. Комната, дверь, зеркало, возле зеркала — маленький крестик.

— Я нарисовала это до того, как Суханов показал мне фотографии квартиры. За зеркалом письмо было не просто спрятано. Оно было завёрнуто в газетный лист. На газете пятно от льняного масла. И слово “шесть” обведено карандашом.

Павел посмотрел на неё.

— Суханов сказал вам про газету?

— Нет.

— Тот, кто вскрывал зеркало?

— Нет.

— Откуда вы знаете?

— Я не знаю.

— Но сказали.

— Да.

— Почему именно шесть?

Мария пожала плечами.

— Потому что картин было шесть.

В кабинете стало тихо.

Кот на подоконнике поднял голову.

Павел перестал смотреть на Марию как на человека, которого нужно аккуратно вывести из кабинета.

— Вы сказали “картины”?

— Да.

— Хотя пришли из-за зеркала?

— Да.

— Какие картины?

Мария закрыла глаза.

— Я не вижу их полностью. Только углы. Старый холст. Рамы без позолоты. Женщина в синем. Другая красный дом. Одна с рекой. И ещё одна — почти чёрная. Не ночная. Просто тёмная.

Она замолчала.

— И маленькая дорога.

— Дорога?

— Белая. Через серое поле. Она уходит туда, где на картине нет ни дома, ни человека. Просто светлая полоса.

— И я знаю, что их нельзя было продавать.

— Кто продал?

Мария ответила не сразу.

Потом произнесла:

— Наташа.

— Фамилия?

— Не знаю.

Павел взял блокнот.

— Анна Седова знала эту Наташу?

— Да.

— Откуда вы знаете?

Мария посмотрела на свои руки.

— Потому что я на неё злюсь.

Павел записал:

Анна Седова. Зеркало. Письмо. Газета. Льняное масло. Шесть картин. Наташа.

Потом поднял взгляд.

— Расскажите с начала.

Мария почти рассмеялась. Без радости.

— Я уже не уверена, где у этого всего начало.

Зеркало стояло в мастерской у стены, накрытое серой тканью.

Мария принесла Павлу фотографии, но он попросил показать сам предмет. Она сначала сказала, что это невозможно, потом, через полтора часа уже открывала дверь мастерской. Люди, которые не хотят вовлекать других, часто слишком быстро соглашаются на следующие шаги. Просто им страшнее остаться одним.

Мастерская находилась в старом здании недалеко от набережной. Внутри пахло деревом, клеем, пылью, спиртом и временем. На столах лежали рамы, куски старой лепнины, стекло, инструменты, кисти, банки с растворителями. В углу стояла икона без лица — только подготовленный фон, будто святой ещё не решил, возвращаться ли.

— Вот оно, — сказала Мария.

Она сняла ткань.

Зеркало было высоким, почти в человеческий рост. Рама тёмная, с простым растительным орнаментом, без роскоши. Стекло потемнело по краям. В левом нижнем углу шла тонкая трещина, похожая на ветку.

Павел подошёл ближе.

В зеркале отразились он, Мария, серый свет окна и мастерская за спиной. Ничего невозможного.

— С ним работали раньше?

— Да. Раму укрепляли. Стекло старое, но не родное. Примерно шестидесятые.

— Откуда зеркало у Анны?

— По описи — принадлежало ей давно. Но документов нет.

— Письмо?

Мария подошла к столу и достала прозрачный файл.

Внутри был сложенный лист. Бумага пожелтела. Почерк ровный, старомодный.

Павел не взял файл сразу.

— Можно?

— Суханов разрешил. Копию сделали.

Павел прочитал.

Если Наташа однажды скажет, что не помнит, не верьте ей.

Она помнит. Просто не собой.

Я простила бы картины. Даже это простила бы.

Я не простила только одного: что она решила забыть.

Анна.

Павел перечитал последнюю строку.

— Когда написано?

— Даты нет.

— Экспертиза?

— Бумага старая. Чернила тоже. Суханов сказал, что пока этого достаточно, чтобы не считать записку сегодняшней подделкой.

— А вы?

— Я не считаю её подделкой.

— Почему?

Мария посмотрела на зеркало.

— Потому что я помню, как она это писала.

Павел молчал.

— Не рукой, — быстро сказала она. — Я понимаю, что звучит… неправильно. Я не вижу себя Анной. Я не думаю, что я Анна. Я не слышу голоса. Почти. Просто иногда я знаю, как было.

— “Почти”?

Мария отвернулась.

— Иногда перед сном слышу фразу.

— Какую?

— “Нельзя брать то, что пережило своих хозяев”.

Павел подошёл к зеркалу.

— Кто это говорит?

— Не знаю.

— Анна?

— Может быть.

— Или вы.

Мария кивнула.

— Может быть и я. Я уже не всегда знаю, где я, а где Анна.

Она не спорила. Это ему понравилось. С людьми, которые отчаянно защищают невозможное, всегда труднее. Мария не защищала. Она хотела, чтобы оно исчезло.

— Старые вещи обычно врут материалом, — сказала она. — Поздний клей. Чужой гвоздь. Новая проклейка под старой рамой. А это зеркало врёт памятью. Я не знаю, как с этим работать.

Павел посмотрел на оборот зеркала.

Там была старая бумага, проклейка, следы вскрытия. В одном месте остался слабый масляный отпечаток. Не доказательство. Просто пятно.

— Где газета?

— У Суханова.

— Нужно увидеть.

— Я позвоню.

— Нет. Я позвоню.

Мария посмотрела на него.

— Вы берёте дело?

— Бесплатных дел не бывает.

Она опустила глаза.

— Я понимаю.

— Я не про деньги.

Мария подняла взгляд.

Павел смотрел не на неё, а в зеркало.

На секунду ему показалось, что за его плечом в отражении стоит женщина. Тонкая, в старом сером кардигане, с усталым лицом.

Он моргнул.

В зеркале снова были только он и Мария.

— Что вы увидели? — спросила она.

— Плохое стекло.

— Вы врёте?

— Экономлю подробности.

Анастасия приехала вечером.

Павел позвонил ей после Суханова, после газеты, после того как слово шестьдействительно оказалось обведено карандашом на газетном листе за зеркалом.

На газете была старая статья о закрытии маленькой выставки в районном доме культуры. Рядом с текстом — масляное пятно, неправильное, впитавшееся глубоко.

Анастасия вошла в кабинет, сняла пальто и посмотрела на папку на столе.

— Не говори, что тебе снова нужен архив.

— Мне снова нужен архив.

— Ты стал предсказуем.

— Это тревожный симптом?

— В твоём случае — почти диагноз.

Она села напротив.

Павел подвинул к ней бумаги.

— Анна Седова. Умерла. Зеркало. Письмо. Шесть картин. Наташа.

— Фамилия Наташи?

— Пока нет.

— И почему я здесь?

— Нужно поднять старые связи Анны. Музейные фонды, мастерские, описи имущества, возможно, сделки с картинами в девяностые.

— “Возможно” означает “точно”?

— В последнее время да.

Анастасия открыла папку.

— Клиентка?

— Мария Лосева. Реставратор. Денег нет.

— Ты взял бесплатное дело?

— Суханов испортил мне утро.

— И ты решил испортить мне вечер.

— Взаимность — основа отношений.

Она подняла глаза.

Павел понял, что слово прозвучало неудачно, и сделал вид, что не понял.

Анастасия сделала вид, что позволила ему сделать вид.

Так они и работали всё чаще.

Она просмотрела письмо.

— “Она помнит. Просто не собой”. Хорошо написано.

— Умирающие люди иногда точны.

— Не только умирающие.

Павел промолчал.

Анастасия посмотрела на него чуть внимательнее.

— Ты ей веришь?

— Кому?

— Женщине, которая помнит чужую квартиру.

— Да.

— Быстро.

— Бывает.

— С тобой — редко.

Павел закрыл кофемашину, будто это требовало всей его сосредоточенности.

— Она знала про газету, пятно и шесть картин.

— Ей могли сказать.

— Могли.

— Но ты не думаешь, что сказали.

— Нет.

— Почему?

— Люди редко выдумывают запах льняного масла.

Анастасия положила письмо на стол.

— А если человек помнит дом, которого нет?

Павел не повернулся.

Кофемашина щёлкнула.

На секунду в комнате стало слышно только это.

— Мы сейчас не о домах, — сказал он.

— Да, — ответила Анастасия. — Конечно.

Наташу нашли не сразу.

Сначала была старая музейная ведомость: Анна Седова, младший научный сотрудник, потом реставрационная мастерская, потом список коллег, составленный ужасным почерком.

Первой нашлась не та Наталья.

Фамилия в ведомости была размазана, две буквы съехали в сгиб страницы, и Анастасия почти час уверенно шла за женщиной, которая оказалась бухгалтером отдела фондов, умерла семь лет назад и, судя по всему, всю жизнь ненавидела живопись.

— Тупик, — сказала Анастасия.

— Не тупик, — ответил Павел. — Проверенная ошибка.

— Ты сейчас пытаешься утешить меня, себя или архив?

— Себя. Архив уже поздно.

Потом нашлась другая карточка. Не ведомость даже — выгоревшая фотография с маленькой выставки девяносто третьего года.

Шесть человек на фоне облупленной стены. Складной стол, два плаката, криво приколотая афиша.

На обратной стороне, выцветшими чернилами было написано:

«Слева направо: Громов Ю., Седова А., Вяземская Н., Кузнецов Г., Рахманова М., Ильин М.»

Анна Седова — худощавая, спокойная, с руками, сложенными перед собой, будто она уже тогда что-то удерживала и не собиралась отдавать.

Рядом с ней стояла женщина лет тридцати. Красивая своей уверенностью, что красота однажды станет полезной. Прямая спина, тёмные волосы, чуть приподнятый подбородок. Она смотрела не в объектив, а поверх него — туда, где, видимо, уже начиналась жизнь, в которую она собиралась войти первой.

— Здесь только одна женщина на Н. Надо ее проверить, — сказал Павел.

Через час звонков и работы на ноутбуке, Анастасия гордо сообщила что нашла.

— Наталья Аркадьевна Вяземская, шестьдесят семь лет. Галерист, коллекционер, фонд поддержки молодых художников, несколько интервью, благотворительные вечера, каталог “Частные коллекции новой России”. Начинала в девяностые. Внезапный карьерный взлёт после девяносто четвёртого.

— Картины?

— Вот тут интересно.

Она развернула ноутбук.

На экране была фотография интерьера. Светлая гостиная, дорогая мебель, на стене картина: женщина в синем платье у окна.

Мария, которая подъехала в офис к Павлу и сидела рядом, вдруг побледнела.

— Эта, — сказала она.

— Вы её видели?

— Нет.

— Но помните?

Мария кивнула.

— Там ещё был красный дом.

Анастасия открыла другой файл.

Красный дом на фоне серого неба. Картина маленькая, тревожная, с неправильной перспективой.

Мария закрыла рот рукой.

— Их было шесть, — сказала она.

Павел смотрел на экран.

— Где остальные?

Анастасия листала.

— Часть продана. Часть в частных собраниях. Одна, возможно, в фонде Вяземской. Происхождение мутное: “приобретено у частного лица в 1994 году”. Имя частного лица не указано.

— Очень удобно.

— Девяностые.

Мария тихо сказала:

— Анна хотела отдать их.

— Куда?

— В музей. Или оформить. Я не знаю. Она говорила: “Мы не можем просто взять”. Наташа смеялась. Сказала, что у музея даже на лампочки денег нет.

Павел посмотрел на неё.

— Вы сейчас вспоминаете?

Мария закрыла глаза.

— Да.

— Где они нашли картины?

Она долго молчала.

— В старом доме. Не квартире. Дом расселяли. Или уже почти расселили. Там было холодно. На полу газеты. Анна нашла их за фальшивой стенкой. Нет… не стенкой. Панелью. Деревянной. Там пахло мышами, пылью и маслом.

— Льняным?

Мария открыла глаза.

— Да.

Анастасия медленно выдохнула.

— Это уже не просто зеркало.

Наталья Вяземская жила в квартире, где вкус был доведён до состояния защиты.

Не роскошь. Роскошь слишком очевидна. Здесь было другое: спокойствие человека, который давно научился выбирать правильные предметы и правильные версии прошлого.

На стенах — графика, несколько небольших полотен, фотографии с выставок. Книги по искусству. Серый диван. Низкий столик. Бронзовая фигурка птицы. Ничего лишнего.

Наталья Аркадьевна приняла их без раздражения.

Это тоже было защитой.

— Павел Рейнер, — сказала она, прочитав визитку. — Суханов предупредил, что вы можете прийти.

— Борис Андреевич стал слишком разговорчив.

— Возраст иногда делает людей смелее. Или менее осторожными.

Она перевела взгляд на Анастасию.

— Вы юрист?

— Да.

— Значит, разговор будет неприятным.

— Обычно неприятным он становится до юристов.

Наталья улыбнулась.

Мария стояла у двери. Павел настоял, чтобы она вошла последней. Ему нужно было увидеть реакцию.

Реакции не было.

Почти.

Наталья посмотрела на Марию спокойно, но пальцы её чуть заметно сжались на подлокотнике кресла.

— Мы знакомы? — спросила она.

Мария покачала головой.

— Нет.

— Странно. У меня ощущение, что я вас где-то видела.

— Возможно, вы видели не меня.

Наталья перестала улыбаться.

Павел сел напротив.

— Вы знали Анну Седову.

— Конечно. Мы работали вместе.

— Близко?

— В молодости все думают, что работают близко. Потом оказывается, что это было просто одно помещение и общая бедность.

— Вы дружили?

— Слово громкое.

— А какое точнее?

Наталья посмотрела на него внимательно.

— Мы были коллегами.

— Удобное слово.

— Зато безопасное.

Анастасия открыла папку.

— В 1994 году в вашей коллекции появились шесть картин.

— У меня много что появлялось в девяностые. В стране вообще многое появлялось и исчезало.

— Эти шесть имеют неясное происхождение.

— Тогда у большинства вещей было неясное происхождение. Это не преступление. Это эпоха.

— Кто вам их продал?

— Частное лицо.

— Имя?

— Не помню.

Мария вздрогнула.

Павел заметил.

— Вы часто не помните важные сделки? — спросил он.

Наталья посмотрела на него холоднее.

— Молодой человек, вы представляете, сколько сделок было за тридцать лет?

— Не представляю. Я вообще плохо считаю чужие оправдания.

— Вы грубоваты.

— Это экономит время.

Наталья откинулась в кресле.

— Если вы хотите обвинить меня в незаконной продаже картин, идите в суд. Если хотите поговорить об Анне, я скажу: она была талантливой, но совершенно неприспособленной к жизни. Такие люди часто считают честность профессией. А потом обижаются, что за неё плохо платят.

Мария тихо сказала:

— Она не обижалась.

Наталья посмотрела на неё.

— Простите?

— Она не обижалась. Она просто не хотела брать чужое.

В комнате стало тихо.

Наталья медленно поднялась.

— Я думаю, разговор окончен.

Мария стала хуже спать.

Она не сказала Павлу об этом сразу. Люди почему-то стесняются симптомов, пока они не начинают мешать другим.

На третий день она позвонила ему.

— Я написала фразу.

— Какую?

— Не своим почерком.

— Приезжайте.

— Я уже у вашего подъезда.

Павел открыл дверь.

Мария стояла на лестничной площадке в пальто, с блокнотом в руках. Волосы выбились из узла. Лицо было бледным, но не испуганным. Скорее раздражённым: на себя, на зеркало, на Анну, на весь мир, который вдруг решил, что её жизнь — удобное место для чужой памяти.

Она протянула блокнот.

На странице было написано:

Верни то, что помнишь вместо меня.

Почерк был ровный, старомодный, похожий на письмо из зеркала.

Павел провёл пальцем над строкой, не касаясь.

— Вы помните, как писали?

— Нет.

Кот подошёл, понюхал блокнот и сел рядом.

— Ваш кот меня пугает, — сказала Мария.

— Это взаимно почти со всеми.

Мария села.

— Я начала помнить Наталью.

— Что именно?

— Не событие. Её чувство. Как она смотрела на Анну. Сначала — с восхищением. Потом — с раздражением. Потом — с ненавистью.

— За что?

— За то, что Анна могла отказаться.

Павел молчал.

— Это ведь странно, да? — сказала Мария. — Ненавидеть человека не за то, что он сделал, а за то, что он не сделал.

— Не странно.

— Почему?

— Чужая чистота часто выглядит как обвинение.

Мария закрыла глаза.

— Они были голодные. Не буквально умирали, нет. Но всё было серое. Зарплату задерживали. В мастерской холодно. Люди таскали домой кто что мог. Наталья говорила, что бедность — это не нравственность, а плохая организация жизни.

— А Анна?

Мария не ответила сразу.

— Анна тоже хотела деньги, — сказала она. — Это самое неприятное.

— Почему?

— Потому что тогда её отказ был не красивым жестом. Она не была святой. Она считала мелочь до зарплаты, злилась, мёрзла в мастерской и однажды сказала, что от бедности у человека портится не характер, а голос.

— Но не взяла.

— Не взяла.

Мария открыла глаза.

— Анна сказала: “Бедность не делает нас владельцами чужого”.

Анастасия нашла старый дом через два дня.

Точнее, не дом. То, что от него осталось: адрес в архиве, фотографии до реконструкции, справки о расселении, какие-то ведомости, списки переданных вещей.

Дом давно перестроили. На его месте теперь был приличный офисный центр с кофейней на первом этаже и стеклянными дверями, которые делали вид, что у них нет прошлого.

Павел, Анастасия и Мария стояли напротив фасада.

— Здесь? — спросила Анастасия.

Мария смотрела не на стекло, а куда-то ниже, туда, где под плиткой и бетоном ещё мог существовать старый пол.

— Да.

— Уверены?

— Нет. Но помню.

Павел чуть повернул голову.

— Хорошая формулировка.

Анастасия посмотрела на него.

— Ты начинаешь слишком часто верить памяти.

— А ты слишком часто это замечаешь.

— Потому что ты слишком заметно молчишь, когда тема подходит близко.

Мария не поняла, о чём они. Или сделала вид, что не поняла.

Внутрь их не пустили. Павел не настаивал. Ему был нужен не офис.

Ему был нужен след.

След нашёлся в архивной фотографии: комната на втором этаже, снятая перед реконструкцией. Разобранные панели, мусор, рамы без холстов, и в углу — зеркало.

То самое.

Не похожее. Именно оно.

Мария коснулась экрана.

— Оно было там.

Анастасия увеличила снимок.

На полу рядом с зеркалом лежала газета. Даже в плохом качестве было видно обведённое карандашом слово.

Шесть.

Наталья Вяземская не хотела ехать в мастерскую.

Она сказала это сразу.

— Мне незачем смотреть на старое зеркало.

— Конечно, — сказал Павел. — Именно поэтому вы приедете.

— Вы переоцениваете своё влияние.

— Нет. Я оцениваю ваш страх.

Она посмотрела на него так, будто он перешёл границу приличия. Возможно, так и было. Павел давно заметил: самые важные разговоры редко помещаются в приличия.

— Я не боюсь зеркал.

— Нет. Вы боитесь, что они перестанут показывать только лицо.

Наталья приехала вечером.

Одна. Без адвоката. Без помощника. В строгом пальто, с тонкими перчатками, с выражением женщины, которая всю жизнь приходила туда, куда сама решила, и поэтому не хочет признавать, что на этот раз пришла по чужому вызову.

Зеркало стояло в центре мастерской.

Мария была там. Анастасия тоже. Суханов неожиданно пришёл сам и держался у двери, как человек, который не участвует, но обязан присутствовать.

— Борис Андреевич, — сказал Павел. — Вы решили украсить вечер?

— Я решил не слушать потом пересказ.Пересказ в таких делах ненадёжен. Поэтому я пришёл сам.

— Профессионально.

— Именно.

Наталья посмотрела на Суханова.

— Это какой-то спектакль?

— Нет, — ответил нотариус. — Спектакль предполагает, что текст известен заранее.

Павел встал рядом с зеркалом.

Наталья Вяземская не смотрела в него. Она смотрела на раму, на столы, на инструменты, на Маринины руки — куда угодно, только не в стекло.

— Я не понимаю, зачем вы меня сюда позвали, — сказала она. — Если речь о происхождении картин, этим должны заниматься юристы, архивисты и эксперты. Не люди, которым стало плохо рядом со старой вещью.

Мария вздрогнула.

Павел заметил это. Анастасия тоже.

— Мария ничего не утверждает, — сказал Павел.

— Вот именно, — мягко ответила Наталья. — И в этом проблема.

Она повернулась к Марии. Сказала с сочувствием:

— Простите. Я не хочу вас обидеть. Но вы реставратор. Вы каждый день имеете дело с чужими предметами, чужими следами, чужими повреждениями. Иногда такие вещи начинают казаться личными.

Мария опустила глаза.

— Да, — сказала она. — Я тоже так думаю.

Наталья чуть заметно расслабилась.

— Вот видите.

— Нет, — сказала Мария. — Я думаю так не потому, что вы правы. А потому что очень хочу, чтобы вы были правы.

Наталья замолчала.

Мария стала рядом с зеркалом, прижимая ладонь к краю стола. Пальцы у неё побелели.

— Я не была там, — сказала она. — Я это знаю. Я родилась в другом городе. Я никогда не видела того дома. Я не знала Анну. Я не знала вас. И всё равно, когда вы говорите, что ничего не помните, мне хочется…

Она остановилась.

— Что? — спросила Наталья.

— Не знаю. Сказать вам что-то злое. Не своё.

— Тогда не говорите.

— Я пытаюсь.

В мастерской стало тихо. За стеной глухо прошла машина, и стекло в рамах едва слышно дрогнуло.

Мария закрыла глаза.

— Там было холодно. Не так, как на улице. Дом уже почти расселили, но отопление ещё работало плохо. На полу лежали газеты. Анна всё время боялась испачкать пальто. Глупо, да? Она нашла картины и всё равно думала о пальто.

Наталья смотрела на неё неподвижно.

— Продолжайте, — сказал Павел.

Мария покачала головой.

— Я не уверена.

— Тем лучше.

Она открыла глаза.

— Картины стояли не у стены. Они были… нет. Не так. Они лежали за панелью. Анна достала первую. Женщина в синем. Потом красный дом. Потом река. Потом тёмная. Потом мальчик. И ещё дорога. Белая дорога через серое поле.

Наталья тихо сказала:

— Не мальчик.

Мария замолчала.

Анастасия подняла глаза.

Павел не шевельнулся.

Наталья поняла не сразу. А когда поняла, лицо у неё стало пустым.

— Что? — спросила Мария.

Наталья медленно выдохнула.

— Это была девочка, — сказала она. — В красном воротнике. Просто волосы короткие.

Никто не ответил. Повисла тяжелая тишина.

Наталья сделала шаг назад.

— Я… — начала она и остановилась.

Павел смотрел на неё спокойно.

— Вы помните.

— Нет.

— Только что — помнили.

— Нет.

Мария вдруг села на ближайший стул. Просто ноги перестали держать.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Наталья повернулась к ней.

— За что?

— Я боялась, что это я придумала.

На лице Натальи что-то дрогнуло. Не жалость. Скорее раздражение на то, что чужая слабость заставила её почувствовать собственную.

— Вы не понимаете, — сказала она. — Тогда всё было иначе.

— Конечно, — сказала Анастасия. — Обычно так и начинается.

Наталья посмотрела на неё холодно.

— Вы слишком молоды, чтобы помнить девяностые.

— Зато достаточно взрослая, чтобы слышать оправдание.

Наталья усмехнулась.

— Оправдание? Вы думаете, это было так просто? Нашли картины, украли, продали?

— А было сложнее?

— Да.

Она сказала это почти с ненавистью.

— Было холодно. В мастерской задерживали зарплату. В музее не было денег даже на нормальную охрану. Люди тащили домой всё, что можно было унести и что потом не спрашивали. Кисти, растворитель, бумагу, рамы. Все говорили, что культура умирает, но почему-то умирать вместе с ней никто не хотел. Я не крала, я взяла то, что всё равно забрали бы другие.