Ольга Профит Сборник снов

15 лет ожидания

Я шла по пляжу, и нога утопала в светлом мягком песке — так глубоко, что резиновых сланцев не было видно. Море было огромным, спокойным, и пока я брела к воде, меня накрыли воспоминания. Пятнадцать лет назад я приезжала сюда с совсем маленькой дочкой — трёхлетней девчонкой, которая возилась на покрывале, строила куличики из мокрого песка и с визгом плюхалась на влажные полоски, оставленные волнами.

Я смотрела на дочку, которая шла рядом со мной — уже взрослую, но всё ещё мою девочку, — и думала: тот же песок, то же море, но всё изменилось. За пятнадцать лет здесь появились новые качели, старый столбик покосился и почти рухнул, поставили киоск с минеральной водой, а дальше, за поворотом, уже виднелся платный участок пляжа с шезлонгами и зонтами. И ещё было что-то неуловимое, парящее в этом знойном воздухе.

Мы с дочкой решали, что после морской прогулки зайдём в кафе, и когда я повернулась к ней, на краю пляжа я заметила мужскую фигуру. Что-то знакомое мелькнуло в силуэте — но я отмахнулась: мало ли мужчин на пляже.

Мы отправились в центр этого маленького курортного городка и зашли в магазин. На кассе оказалось, что на дочкиной карте нет денег. Дочка растерянно объяснила, что ходила к банкомату, а после этого деньги списались. Мы пошли в банк, где у банкомата, я попросила её показать, что именно она делала. Она начала нажимать кнопки, и случайно нажала на покупку каких-то виртуальных лотерейных билетов. Так вот куда делись деньги, благо там было всего пару тысяч. Я начала объяснять, как избежать такого в будущем и немного повысила тон на эмоциях. В этот момент я заметила, что рядом стоит мужчина и внимательно смотрит на нас.

— Не стоит так переживать по этому поводу, билеты можно вернуть, — успокоил он.

— Простите, — сказала я, чувствуя, как что-то ёкает внутри. — Вас случайно не Вячеслав зовут?

— Да, — ответил он с лёгким удивлением.

— А вы не с Челябинской области?

— Да, — повторил он. — Откуда вы знаете?

Я не могла сдержать улыбку — меня разобрала такая радость, что слова не шли. Я засмеялась, а он смотрел на меня с недоумением, ещё не понимая, что происходит.

— Мы знакомы? — осторожно спросил он.

— Представьте, сейчас у меня светлые прямые волосы. А тогда, когда вы меня видели в последний раз, у меня были рыжие кудряшки. А вот эта девочка была вот такого роста.

Я опустила руку до уровня своего колена и показала на дочку.

Он перевёл взгляд с меня на дочку, потом снова на меня — и его лицо изменилось. В глазах мелькнуло узнавание, потом удивление, потом что-то очень тёплое.

— Не может быть, — сказал он тихо.

Я кивнула.

— Я каждый год приезжаю сюда, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. — В одни и те же даты. Я надеялся что мы встретимся. И вот…

— А у меня жизнь сложилась так, — ответила я, — что я не могла приехать сюда целых пятнадцать лет. И только сейчас, наконец, выбралась.

Мы забыли про лотерейные билеты, про банкомат, про магазин. Пошли втроём в ближайшее кафе — я, дочка и Вячеслав. Заказали кофе, мороженое, болтали. Он рассказывал о себе, я — о себе. Дочка слушала, улыбалась своей девичьей улыбкой, иногда вставляла какие-то шутки.

А потом я посмотрела на часы и сказала дочке:

— Ты уже взрослая, сама дойдёшь до отеля. А мы ещё немного посидим.

Она кивнула, чмокнула меня в щёку, пожала руку Вячеславу и ушла — лёгкая, молодая, счастливая. Мы смотрели ей вслед, а потом я повернулась к нему:

— Ну что, пойдём на пляж?

— Пойдём, — сказал он.

Солнце садилось. Море было спокойным, и только у самого берега волны лениво накатывали на песок. Мы сели на тёплый песок, рядом, касаясь плечами, и я закрыла глаза. И вдруг меня накрыли воспоминания. Тот отпуск. Пятнадцать лет назад.

Я тогда приехала с трёхлетней дочкой, уставшая, в разводе, ни на что не надеющаяся. А он отдыхал один. Мы познакомились на пляже — он сидел неподалёку, читал книгу, я от нечего делать начала болтать. И закрутилось. Днём мы гуляли по берегу, пили лимонад в кафешках, смеялись. Вечерами, когда дочка засыпала, я выходила из номера, а он уже ждал на скамейке. Мы шли на пляж, садились на песок, говорили до полуночи. А однажды ночью случилось то, что я запомнила на всю жизнь. Звёзды, шум прибоя, его руки, моё дыхание — всё слилось в одну горячую, бесконечную минуту. Я тогда впервые за долгое время почувствовала себя живой и желанной.

А потом он уехал. На день раньше — срочно вызвали на работу. Мы не обменялись телефонами, не оставили адресов. Просто поцеловались на прощание и разошлись. И больше не виделись.

До сегодняшнего дня.

Я открыла глаза. Рядом сидел он — Вячеслав. Тот самый. Смотрел на море и улыбался.

— Знаешь, — сказал он, — я столько лет представлял эту встречу. Думал, что скажу тебе что-то важное. А теперь молчу, потому что слов нет.

— И не надо слов, — ответила я. — Мы здесь. Вместе.

Он взял меня за руку. Мы сидели на песке, смотрели на закат и молчали. И это молчание было громче любых слов. Потому что пятнадцать лет ожидания закончились. Счастье было рядом. Оно сидело на тёплом песке и сжимало мою ладонь.

«Скрылы, скрылы, липоваянога»

Мы с бабушкой идём по заповеднику, собираем лекарственные травы. Бабушка учила меня когда-то, какую траву рвать, а какую обходить, и теперь пальцы сами находят нужные стебли, отщипывают у самого корня, срывают распустившиеся бутоны. Вот зверобой, а вот душица, ромашка и шалфей, просвирник, клевер... Бабушка идет рядом, ей по прежнему шестьдесят четыре, в то время, как я повзрослела на двадцать лет. На ней светлая кофта, темная юбка в пол. Волосы русые, светлеют на солнце тонкими прядями у висков, гладко зачёсаны назад и собраны в пучок на затылке.

В заповеднике тихо и спокойно. Воздух густой, лесной, пахнет прелыми листьями и чем-то сладковатым, как перезревшая малина. Солнце пробивается сквозь кроны редкими жёлтыми пятнами.

И вдруг — откуда ни возьмись — из чащи, из тени, где стволы стоят стеной, выскакивает медведь. Бурый. Крупный, лобастый, с короткой шеей и свалявшейся шерстью на загривке. Он не рычит, он просто появляется и замирает, перекрывая тропу. Глаза маленькие, тёмные, смотрят в упор, без страха, без злобы, а так, как будто мы здесь лишние. И в этой тишине я чувствую, как всё внутри обрывается и падает куда-то вниз, в ледяную пустоту.

Я боюсь кричать, боюсь разозлить медведя, но громким шепотом кричу:

— Бабушка, беги! Сюда, за мной!

Я помню эти ворота — те самые, через которые мы вошли. Металлические, тяжёлые стальные листы, с облупившейся голубой краской. Сейчас мы до них добежим, и окажемся в безопасности.

Бабушка бежит ко мне. Не быстро, как бегают молодые, а тем особенным, цепким шагом пожилых людей — чуть вперёд корпусом, руки прижаты к груди, и лицо сосредоточенное, без паники, словно уверена, что ей ничего не грозит. Я хватаю её за руку — ладонь сухая, тёплая, с твёрдыми мозолями на основании пальцев, — и мы вместе добегаем до ворот. Я наваливаюсь на тяжёлый лист, бабушка подхватывает с другой стороны, и створка захлопывается с лязгом, от которого закладывает уши. Щеколда заходит в паз — и всё. Медведь остается с другой стороны. Мы спасены.

Мы стоим, прижавшись спинами к теплой стали, тяжело дышим. И в эту секунду из-за ворот доносится голос. Не рык, не рёв, а мерное, скрипучее бормотание, которое идёт откуда-то из самой земли:

- Скрылы, скрылы, скрылы, на липовой ноге, на берёзовой клюке. Все по сёлам спят, по деревням спят, одна баба не спит — на моей коже сидит, мою шерсть прядёт, моё мясо варит.

Я замираю. Это та самая сказка, которую бабушка рассказывала мне в детстве на ночь, укладывая меня спать. Про медведя, которому отпилили ногу, а он приделал липовый пенёк и ходил со скрипом. Скрылы, скрылы, скрылы, липовая нога.

Я смотрю на бабушку вопросительно, но она молчит. Заповедник медленно перетекает в обычный луг, ворота остаются позади — голубые, облупленные, а около них, у входа в заповедник, стоит бабушка. Она улыбается мне и щурится на солнышке.

В моей памяти она навсегда останется такой. Бабушкой.

Поездка в неотвратимое лучшее будущее

Мы с мужем решили, что пора что-то менять. Нашу машину, старенький Nissan Sani, давно нужно было перекрасить, и мы нашли мастера — не в городе, а где-то на дачах, у большой реки. Место необычное, но нам его посоветовали, как хорошего мастера, и мы поехали.

Дорога была странной. Сначала обычный асфальт, потом гравийка, потом просто колея среди садовых участков. И чем ближе мы подъезжали к дачам, тем чаще нам попадались другие машины, выезжающие навстречу. И все они были окрашены в один и тот же диковинный цвет — переливчатый, от неоново-светлого с одной стороны до почти чёрного с другой. Словно художник начинал с яркого пятна, а к багажнику краска темнела.

— Сразу видно, что едем в правильном направлении, — сказала я мужу. — Видишь, сколько машин оттуда выезжает? Похоже, пока руку набивал, всех тут перекрасил.

Наконец мы приехали. Мастер был на месте — спокойный мужик, сразу повёл нас в ангар. Ангар оказался белым, светлым, с высокими потолками. На стенах и сверху тянулись шланги и провода — система автоматической подачи краски к краскопультам. Я насчитала несколько рукавов, наверное, для разных цветов, чтобы делать плавные переходы. Всё выглядело профессионально, на уровне хорошего автосервиса, совсем не похоже на кустарное производство.

Мы загнали машину внутрь, оставили мастеру, а сами вышли на улицу.

Я решила размять ноги, побрела в сторону реки и вдруг увидела фигуру, знакомую до боли. От реки, с удочкой на плече, шёл Димка. Мой бывший одноклассник. Светленький, молодой, симпатичный — такой, каким он остался в моей памяти. В руке он нёс огромную прозрачную баклаху, похожую на ту, в которых развозили питьевую воду. Она была битком набита мелкими карасями — они лежали там плотно, один к одному, будто приготовленные к засолке.

— Димка, тебе зачем столько? — спросила я.

— Да я ловил чисто из азарта, — усмехнулся он. — Потом выпущу.

Он развернулся и пошёл обратно к реке. Я смотрела ему вслед и улыбалась. Он всё такой же — лёгкий на подъём, с добрым сердцем.

Мне нужно было помыть руки, и я зашла в туалет. Там у умывальника стояли две молодые девушки. Одна из них была одета в рыбацкую куртку и кепку — куртка сзади была испачкана, будто она упала на илистом берегу. Вторая девушка стояла рядом и пыталась оттереть грязь с её спины, причитая вполголоса:

— Зачем тебе всё это надо? Зачем ты вообще туда пошла?

— Я хочу с ним познакомиться, — ответила первая, поправляя кепку. — Он мне так нравится.

— Всё равно ты не похожа на рыбачку, — вздохнула подруга.

— Я очень хочу, — повторила первая, почти с отчаянием. — Я хочу познакомиться с ним хотя бы таким способом.

Я молча вымыла руки, вытерла их и вышла. На улице было тихо. Димка ушёл к реке выпускать карасей, девушки остались в туалете, а я стояла у белого ангара, смотрела на бескрайнюю воду и думала: жизнь меняет цвет, как эти машины. От яркого неона к спокойной тьме. И это не страшно. Это правильно.

Мы едем в неотвратимое лучшее будущее. И там, кажется, будет лучше, чем было.

Другое измерение

Трехэтажный гостевой дом был полон гостей. На втором и третьем этажах стоял невообразимый гам, встречали делегацию. На первом, в холле, было относительно тише.

Я проходила мимо стойки регистрации и заметила, что на диване лежал какой-то парень, прикрыв глаза рукой.

— Блин, я так спать хочу, — сказал он в потолок. — И не могу уснуть, потому что этот шум просто выносит мозг.

Я остановилась.

— Слушай, спустись на цокольный этаж. Там всегда тихо, практически никого не бывает. Там неплохие диваны, приляжешь — и уснёшь.

Парень приподнялся на локте.

— А как туда спуститься?

— Пойдём, покажу.

— Окей, давай. — Он встал с дивана. — Я Эдик, если что.

Я кивнула и пошла вперёд.

— Только сразу скажу: во все подряд комнаты не заходи. Там очень много всяких секретов.

— Каких секретов?

— Ну некоторые комнаты как будто переносят. Как машина времени. Заходишь в комнату, а выйдешь через другой выход — окажешься в другом времени. В девяностых, восьмидесятых или ещё каких-нибудь.

Эдик хмыкнул не поверив, но пошёл за мной.

Мы спустились вниз. Там оказался длинный коридор с такими же диванчиками вдоль стен, что и вестибюле. Пол и стены были выложены мраморной плиткой, которая казалось, поглощала в себя звуки. Даже наших шагов не было слышно. Двери шли по обеим сторонам так часто, что помещения за ними казались узкими, как кладовки — метра два, не больше. Но когда мы открыли одну дверь, внутри оказалась просторная комната. Будто какое-то волшебство расширяло пространство.

— Это музей, что ли? — спросил Эдик, оглядываясь.

Я осмотрелась. Старинная утварь, какие-то вещи. Не то чтобы дорогие, но с исторической ценностью.

— Типа того, — ответила я.

Потом я подошла к другой двери.

— А это хранилище, — сказала я и открыла её.

Она оказалась не заперта. Мы зашли в огромную комнату. Она вся, просто вся, была завалена деньгами. Золотые монеты, пачки купюр были свалены как попало, горой.

Эдик присвистнул.

За спиной я услышала шум. Обернулась — и чуть не охнула. Сзади стояли мои бабушка и дедушка. Они держали на руках мою маленькую дочку.

— А вы-то как здесь? — спросила я.

— Да вот, за вами увязались, — улыбнулся дед.

Он глянул на хранилище, и глаза у него загорелись.

— Дай, я возьму пачечку, — сказал он и потянулся к деньгам.

— Дед! — рявкнула я. — Нельзя тут ничего брать.

Он не удержался — всё равно схватил одну пачку.

— Дед, ну что ж ты! — вздохнула я, но отнимать не стала.

Дальше мы открыли следующую дверь. Пустая комната, в конце которой другая чуть приоткрытая дверь. Оказывается, и наша собака увязалась за стариками. Она тут же вбежала в комнату и исчезла в приоткрытой двери.

— Дружок! Дружок! — закричала я.

Дочка, увидев, что собака убегает, бросилась за ней следом. Мы все рванули за ними.

Та комната оказалась порталом. Мы вышли из двери и оказались совсем в другом месте. Ёлка, гирлянды, суета. Новый год. Хотя, когда мы спускались на цокольный этаж, на улице было обычное лето.

Я повернулась к дедушке:

— Давай ищи собаку, а я побегу искать дочку.

— Где же ты её найдёшь? — спросил дед.

— Как где? Конечно, под ёлкой.

Я побежала к большой ёлке в центре зала. Так и есть. Дочка сидела на полу, разворачивала леденцовую карамель и пыталась засунуть её в рот.

— Хорошо, что ты так любишь эти ёлки, — сказала я, садясь рядом. — Я всегда знаю, где тебя найти.

Дочка улыбнулась и сунула карамель за щеку.

Через пару минут подошли бабушка с дедом и Эдик.

— Дружка выгнали, — сказал дед, запыхавшись. — Открыли дверь на улицу, сказали «уходи, здесь собакам не место». Я не успел его перехватить.

— Придётся идти на улицу, — вздохнула я. — Надо его найти.

Мы вышли все вместе. И только тогда я заметила, что на улице лето. Ни снега, ни холода. Только что мы были в новогоднем зале, а вышли — тёплый город, зелень, никакого намёка на зиму.

— Ещё одно измерение, — тихо сказала я.

Дружка нигде не было видно. На зов и наши крики, он не откликался и не появлялся. Мы пошли искать его и совершенно заблудились.

— Ну и чего делать будем теперь? — спросила я бабушку с дедом. — Как мы вернёмся назад?

— Давай сядем на автобус, — предложил дед. — может доедем куда нужно.

Мы пошли на остановку. Сели на скамейку. Дед посадил правнучку к себе на колени. Дружок нашёлся сам, неожиданно. Я взяла его под мышку боясь, что он снова убежит.

Тут дед задумчиво посмотрел на меня и спросил:

— А как мы вообще вляпались в такую историю?

Я перевела взгляд на Эдика, который стоял рядом и тоже ждал автобус.

— Вот он, — кивнула я в его сторону. — Всё он виноват. Спать ему приспичило. Сунул бы беруши в уши — и спал бы себе спокойно. Не было бы сейчас всей этой кутерьмы.

Эдик виновато пожал плечами.

— Я ж не знал, что всё так обернётся

Наконец подъехал автобус. Мы зашли внутрь, сели. По радио передали какое-то объявление, но я не стала вслушиваться. Вдруг женщина с соседнего сиденья резко схватила меня за руку и вцепилась в нее зубами.

— Ты что делаешь?! — закричала я и толкнула её.

Она отстранилась, но смотрела безумным взглядом.

— Охота начинается, — сказала она. — Мне надо репетировать.

— Ну не на мне же! — возмутилась я.

Она не слушала. Она снова вцепилась — уже сильнее. Я заорала, вырвалась и бросилась к выходу. Мы все выскочили из автобуса следом. Я споткнулась на ступеньке и упала прямо на асфальт, еще крепче прижимая к себе собаку, которая начала тявкать.

— Эта женщина неадекватная! — крикнула я, поднимаясь. — Её нужно задержать!

Кто-то из пассажиров, вышедших вслед за нами, пробормотал:

— Да, да скоро начнётся охота, охота

Я обернулась к своим.

— Нам нужно срочно убираться из этого места, — сказала я. — Срочно искать способ отсюда выбраться.

Бабушка кивнула. Дед прижал к себе дочку. Эдик стоял бледный. Дружок скулил у меня под мышкой.

А вокруг всё больше людей повторяли:

— Охота охота начинается

Доза

Мы приехали в этот город утром. Я помню, как мы вышли из машины — и сразу стало тихо. Слишком тихо. Ни звука двигателей, ни голосов, ни птиц. Даже ветра не было. Только мы, асфальт и эти бесконечные серые коробки зданий. Я чувствовала себя неуютно, но мужу не показывала. Он и так был напряжён, я видела.

Город выглядел выцветшим и стерильным, будто его построили, но забыли заселить. Ни одного человека на улицах, ни машин, ни мусора. Только мы, и наши шаги гулко отдавались от стен. Мы искали место, где должен был проходить конкурс рисования — ради этого мы сюда и приехали.

Но теперь, в этом пустом городе, идея казалась глупой. Я начинала нервничать. Муж тоже — я видела по тому, как он сжимал челюсть и щурился, вглядываясь в перспективу улиц.

Мы забрели в торговый центр, внутри которого так же было пусто. Товары на полках лежали свежие, судя по дате и мы взяли бутылку воды и какую-то еду. Мне было неловко, словно мы своровали что-то, раз расплатиться не с кем. Оставив деньги на прилавке у кассы, мы поспешно вышли. Мне казалось, что так было правильно.

Мы снова отправились на поиски. Город петлял, переходы уходили под землю, выныривали где-то в другом конце, и я уже перестала понимать, где мы. Сердце колотилось, но я не показывала. Я держала мужа за руку и сжимала его пальцы, чтобы он чувствовал, что я рядом.

А потом он вдруг остановился. Я оглянулась — и увидела его лицо. Белое, как бумага. Глаза распахнуты, губы сжаты.

— Что? — спросила я. Голос предательски дрогнул.

— Голова... — сказал он медленно, будто слова давались с трудом. — И в груди... будто огонь.

Я прижала ладонь к его лбу — холодный, липкий пот. Внутри нарастала паника, но я заставляла себя думать. Больница. Где здесь больница?

— Ничего, — ответила я спокойно, хотя внутри всё сжалось. — Сейчас найдём больницу.

Мы спустились в подземный переход. Долгий белый коридор, эхо наших шагов. Муж дышал тяжелее обычного, но шёл сам. Я сжимала его руку и повторяла про себя: «Сейчас, сейчас, сейчас, сейчас».

Больница нашлась сама. Стеклянные двери разъехались, и мы вошли в пустой холл. Автомат с бахилами мигал зелёным. Никого. Я уже хотела кричать, но из бокового коридора вышел врач — спокойный, будто ждал нас.

Он проверил нас обоих. Меня — беглым взглядом на приборчике, мужа — более тщательно. Потом сказал ровно, без паники:

— У него — слабое облучение. Острая реакция на малую дозу. Бывает. Организм бурно реагирует, хотя угрозы нет. Понаблюдаем пару дней.

— А я? — спросила я.

— Вы чисты. У вас нет ни симптомов, ни показателей. Это индивидуальная чувствительность.

Он забрал мужа. Я осталась одна в коридоре. Села на пластиковый стул, сжала руками колени, уставилась в одну точку. Плакаты на стенах — «Здоровый образ жизни», улыбающиеся люди. Я ненавидела их в тот момент. Я ненавидела этот город, эту больницу, эту тишину.

Потом дверь открылась. Врач вышел, посмотрел на меня. Я вскочила.

— Лечение займёт время, но прогноз хороший.

Я кивнула, вошла в палату, села рядом с мужем. Он выглядел уставшим, но не разбитым. Под глазами тени, но смотрит ясно.

— Ну что? — спросил он.

— Слышал? — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Справишься. Всё будет хорошо. Я с тобой, мы это пройдём. Ты только не бойся. Мы вместе, слышишь?

Он кивнул. Сжал мои пальцы. Слабо, но сжал. Глаза у него были мокрые, но он улыбнулся. И я улыбнулась в ответ, хотя внутри всё тряслось.

***

Мы всё-таки поехали на конкурс. Уже не гнались за победой — просто хотели закончить этот день чем-то нормальным, светлым. Нашли то самое здание — старое, с большими окнами, внутри пахло деревом и красками. Дети бегали по коридорам, взрослые раскладывали мольберты.

Я села рисовать. Не знаю, что я рисовала — какое-то поле, небо, простые линии. Руки ещё дрожали. Я закусила губу и рисовала, рисовала, рисовала

Когда я закончила, ко мне подошла маленькая девочка — лет пяти, в розовой шапке с помпоном. Она протянула мне самодельную игрушку: тряпичного зайца, сшитого из лоскутков, с кривыми пуговицами вместо глаз.

— Это тебе, — сказала она серьёзно. — Ты лучшая.

Я прижала зайца к груди и обернулась. Муж стоял у стены, бледный, но уже без той страшной белизны. И он улыбался.

Я улыбнулась в ответ. Искренне поблагодарила девочку. После сегодняшнего дня, после испытанного страха я почувствовала облегчение, от того, что кто-то сказал мне «ты лучшая» в самый правильный момент.

— Видишь? — сказала я. — Даже здесь, в этом вымершем городе, есть маленькие люди с большими сердцами.

Он улыбнулся, взял зайца в руки, повертел.

— Симпатичный, — сказал он.

— Ага, — ответила я. — Прямо, как ты.

Мы сидели рядом, смотрели, как другие участники убирают краски. И внутри у меня было тепло и спокойно. Потому что он рядом. Потому что он жив. Потому что впереди — обычная жизнь, с дурацкими конкурсами, стиркой, ужинами и спорами о том, кто сегодня моет посуду.

И это было счастьем.

Платье вцветочек

Вроде бы командировка, а вроде бы и не командировка. Потому что если командировка, тогда почему на море? Так не бывает, чтобы в командировку — и вдруг к воде, к песку, к солнцу. С другой стороны, если не командировка, тогда почему с коллективом, и почему всё за счёт организации, и почему все вместе едут? А кто-то один, кажется, остался Должен был остаться, потому что работа не может стоять, кто-то же должен работать. Но в это самое утро, пока я собираюсь, мне не до этих противоречий. Самое главное — мы едем на море. Непонятно только, на какое именно, и неясно, сколько дней, и не сказали даже, в какую сторону, но это неважно, потому что море — оно само по себе, а всё остальное решится по дороге.

Я забегаю домой, только чтобы предупредить маму. И сразу, с порога, натыкаюсь на этот запах — густой, почти осязаемый, в котором смешались уксус, укроп, нагретая морковь и сладкая паприка. Мама на кухне, вся запыхавшаяся, мечется от тазика к тазику. Везде — на столе, на стульях, на подоконнике, даже на полу у батареи — миски, тазы, кастрюли. В одной крупными ломтями лежит капуста, белёсая на срезах, с тугими прожилками. Рядом горкой — нарезанный кубиками лук, и отдельно тёртая морковь, яркая, оранжевая до неестественности. В глубокой эмалированной миске краснеют помидорки — не черри, нет, обычные, но мелкие, плотные, с матовой кожицей. Огурчики устроились в низком пластмассовом тазу, пупырчатые, с мокрыми боками, пахнут свежестью. А перец — вот он лежит отдельно, на доске, ещё не нарезанный, и я замираю на секунду. Какой же он красивый. Сочный, налитой, будто весь свет внутрь себя вобрал. Один — красный, такой густой и яркий, что глазам почти больно смотреть. Другой — жёлтый, солнечный, с чуть неровными боками. Третий — оранжевый, почти персиковый, с тонкой шкуркой, где проступают зелёные прожилки у плодоножки. И ещё один — зелёный, но не тот который недозрелый, а тёмный, почти чёрный с одного бока, переливающийся. Так и хочется откусить. Прямо сейчас, не моя, не вырезая сердцевину, а просто вцепиться зубами в хрустящую стенку, чтобы брызнуло, чтобы пальцы стали мокрыми. И я беру с собой два перца — красный и жёлтый, просто сунув их в сумку, даже не завернув в пакет. Зачем? На море, наверное. Или просто потому, что хочется, чтобы они были со мной.