Ольга Профит Сборник снов

Пламя,влекущее мотылька

Я вышла из небольшого частного отеля, стоящего прямо на берегу реки Дайягава. Он был скрыт за высокими клёнами и соснами, но из его окон открывался вид на водопад Кэгон — тот самый, что низвергался с высокой скалы всего в нескольких сотнях метров отсюда. Я остановилась на пороге, вдохнула влажный вечерний воздух, и ветер с реки тут же пробрался под моё тонкое шифоновое платье. На мне было только оно — длинное, бежевое, с длинными рукавами, — и оно совсем не спасало от прохлады. Мои распущенные рыжие волосы колыхались за спиной, как огненный шлейф, и каждый порыв ветра бросал их вперёд, закрывая мне обзор.

Я пошла вдоль набережной, мимо старых деревянных домов с загнутыми крышами, мимо туристов, которые уже расходились по гостиницам. Городок Никко погружался в сумерки, и только гул водопада доносился издалека — он гремел где-то за поворотом. Я шла медленно, без цели, чувствуя, как внутри нарастает пустота, беспомощность, а точнее - безысходность. Я знала, что меня ищут. Если найдут — я уже не жилец. Я не могла никому довериться, не могла просить помощи, потому что любой, кто приблизится ко мне, окажется в опасности. Я просто шла, обхватив себя руками, пытаясь согреться, и ветер трепал мои волосы, будто хотел сорвать их вместе с кожей.

В этот момент я услышала шум мотора. На дорогу, ведущую к отелю, выехал туристический автобус. Туристов было мало, но я обратила внимание на водителя. Японец. Мужчина средних лет, небольшие залысинки у висков, но очень приятная внешность. Я обернулась, посмотрела на него ещё раз. Что-то было в нём завораживающее. Я помахала ему рукой и пошла дальше, зябко ёжась.

И вдруг я почувствовала, что на плечи ложится что-то тёплое. Это был его пиджак. Он накинул его на меня и сказал на английском:

— Ты же можешь простудиться. Почему ты гуляешь в таком лёгком платье?

Я ответила, что мне уже всё равно. Что жить мне, может быть, осталась всего пару часов.

Он молчал и шёл рядом. Мы дошли до каменного моста, увитого плющом. Я остановилась у перил и впервые увидела водопад вблизи — он падал с высокой скалы широким потоком, разбиваясь о камни в облаках брызг, и с грохотом уносился в реку. Вода казалась тёмно-синей, почти чёрной, с серебряными всполохами пены. Я смотрела вниз, на бурлящий поток, и думала: как легко было бы шагнуть и оборвать всё разом. Но вдруг я почувствовала слабость — и поняла, что просто отключаюсь, теряю сознание. Он придержал меня за руки, за плечо, почувствовал, что я ослабла, подхватил на руки и понёс.

***

Очнулась я в светлой комнате, на большой, просторной кровати. Всё в том же шифоновом платье. Лежала под одеялом в тепле, и мне было так уютно и комфортно, что не хотелось просыпаться, не хотелось идти куда-либо. Открылась дверь, и вошла девушка. Увидев, что я в сознании, она улыбнулась:

— О, ты уже проснулась?

Я спросила:

— Где я?

Она подошла ближе, присела на край кровати:

— Это отель моего брата. Я — Миюки, его младшая сестра. Харуки-нисан попросил меня приехать и присмотреть за тобой. Он сказал, что ты потеряла сознание у водопада. Я принесла тебе вещи, чтобы ты могла переодеться. Ванная там.

Она протянула мне телефон:

— Вот, возьми. Если нужно кому-то позвонить — набирай. Не стесняйся. Харуки-нисан скоро вернётся. Ты не переживай, ты в безопасности.

Я взяла телефон, но поняла, что звонить некому. Я решила подождать его и всё объяснить.

***

В это время в арендованном домике по соседству с отелем, несколько человек европейской внешности вели допрос. Они допрашивали всех, кто мог быть причастен к моей пропаже или связан со мной. Под раздачу попал и Харуки.

Свидетели из автобуса подтвердили, что все они видели девушку с рыжими волосами, которая направлялась в сторону речки. И что водитель тоже мог её видеть. Но Харуки сказал, что не обратил внимания:

— Ну шла, может быть, какая-то девушка — пусть себе идёт дальше, — спокойно ответил он.

Охранники переглянулись, но не успокоились. Они потребовали проверить его телефон — не звонил ли он куда-то, как он мог быть связан с той девушкой. Харуки молча протянул им телефон. Они пробили его звонки, сообщения, но ничего не нашли.

— Где ты был с семи до десяти вечера? — спросил один из них.

Харуки посмотрел на них спокойно и ответил:

— Я не обязан отвечать незнакомым людям.

Тогда один из охранников шагнул вперёд и ударил его по лицу.

— Отвечай, когда тебя спрашивают! — прорычал он.

Харуки пошатнулся, но устоял и не сказал ни слова.

В этот момент двери распахнулись, раздался звучный шаг. Вошёл мужчина, тоже японец, но одетый с вызывающей роскошью: дорогой тёмно-синий костюм, шёлковый галстук, на запястье часы, которые стоят больше, чем весь этот дом. За его спиной — двое телохранителей в чёрных костюмах.

Это был Танака Хирото.

Он подошёл к охранникам с ледяным спокойствием, взглянув на них даже не свысока, а скорее как на провинившихся слуг.

— Вы ведёте себя недопустимо, — сказал он голосом, не терпящим возражений. — Этот человек — мой племянник. Он всю ночь провёл у меня в особняке, мы обсуждали контракты до самого утра. Я, Танака Хирото, свидетель.

Охранники переглянулись. Имя Танаки было известно в этих кругах. Они не решились спорить. Один из них процедил сквозь зубы:

— Мы проверяем информацию. Не смейте уезжать из города.

И они отошли, бросив на Харуки последний злой взгляд.

Харуки молча кивнул Хирото. Тот положил руку ему на плечо и тихо сказал по-японски что-то ободряющее. Затем развернулся и вышел, сопровождаемый охраной, — так же величественно, как и вошёл.

***

Когда Хирото вошёл, я увидела на его скуле синяк. Он улыбнулся, как ни в чём не бывало, и сказал, чтобы я не переживала — что всё уладится, что проблем нет, что у него достаточно связей, чтобы ему ничего не сделали.

Я смотрела на его лицо и понимала, что этот человек уже пострадал из-за меня. Но он продолжал говорить, что я в безопасности, что он не позволит меня тронуть.

Тогда я решилась и рассказала ему всё.

Моё имя — Орла. Я ирландка. Меня разыскивает английский синдикат. Я владею шифром доступа к банковскому сейфу с компроматом. Они хотят заполучить этот шифр, а если не смогут ничего выпытать — просто убьют. Поэтому я не могу никому доверять, не могу просить помощи, потому что любого, кто ко мне приблизится, они уничтожат.

Харуки выслушал меня спокойно и сказал:

— Со мной ты в безопасности. Я не позволю им тебя тронуть.

Он объяснил, что на самом деле он не водитель автобуса. Он владелец туристического бизнеса и этого отеля. Он хорошо говорит по-английски и иногда ему нравится самому сопровождать туристов и проводить экскурсии.

Потом он попросил Миюки помочь мне замаскироваться. Миюки принесла тёплые вещи и чёрный парик. В парике и в традиционном наряде я стала похожа на японку. Харуки вывел меня через главный вход.

В холле отеля сидели те самые люди — европейцы. Они пытались допрашивать постояльцев и требовали у работников отеля видеозаписи с камер наблюдения. Увидев происходящее, Харуки холодно сказал им:

— Это мой отель. Вы что тут устроили? Убирайтесь отсюда сейчас же, или я вызову охрану и полицию.

Они попытались возразить, но он не дал им слова. Двое его охранников уже стояли рядом. Европейцы переглянулись и нехотя отошли. Харуки спокойно проводил меня к машине и мы поехали в его особняк.

Только там я наконец смогла расслабиться. Мне выделили комнату и сказали, что я могу жить здесь сколько нужно.

***

Утром следующего дня я вышла из комнаты и спускаясь по лестнице, услышала внизу голоса. Харуки разговаривал с Миюки. Они говорили на английском, и я разобрала каждое слово.

— Когда я увидел её из автобуса... её волосы, огненные, как пламя... я понял, что влюбился. Сразу. И теперь я не могу её оставить. Я сделаю всё, чтобы помочь ей и завоевать её сердце.

Я замерла на лестнице. Сердце стучало. Я не знала, что сказать, но поняла: я ему небезразлична. И, кажется, он мне тоже.

Флейта и сталь

Обычный душный летний вечер. Окно распахнуто настежь в надежде, что свежий воздух проветрит комнату. Дочка сидит на диване, уткнувшись в телефон, я глажу бельё. На столе остывает чай, из телевизора доносится негромкий голос ведущего.

И вдруг всю эту обыденную бытовуху нарушает странный звук. Необычный, низкий, тягучий. Он не вписывается в привычный фон города — скорее, он едет откуда-то издалека, из другого мира. Этот гул нарастает, приближается, и в нём слышится что-то древнее и одновременно чужое.

Я отложила утюг. Дочка подняла голову от телефона. Мы переглянулись, подошли к окну и выглянули на улицу.

А там словно мир перевернулся.

По широкой дороге, проходящей вдоль нашего дома, медленно двигалось шествие. Оно было огромным, как армия из эпической саги, — нескончаемый поток металла, кожи и тёмной одежды, освещённый косыми лучами заходящего солнца. Всё вокруг казалось тяжёлым, грубым, лишённым надежды — как в мире, где выжжена земля, а люди остались только для того, чтобы тащить свою ношу дальше.

Ближе к нам шла машина, похожая на металлического жирафа. Её длинная шея, собранная из труб и шестерёнок, покачивалась в такт шагам, и каждый удар ног отдавался в земле глухим, тяжёлым эхом. Внизу, за решётками, сидел водитель — широкоплечий, в промасленной коже, с грубым лицом, которое не выражало ничего. Он просто вёл свой механизм так же буднично, как я гладила бельё до этого.

Но наверху, на макушке этой металлической конструкции, сидел он.

Светловолосый. Почти белые короткие волосы трепал ветер, и на фоне вечернего неба они казались призрачным нимбом. Он был худощавый, высокий, одетый в тёмную облегающую кожу, но сидел на этой груде металла не как воин — как изгнанник. Его лицо было бледным, с острыми скулами и затуманенным взглядом. Он смотрел куда-то вдаль, мимо толпы, мимо шума, мимо всего этого мира. В руках он держал пан-флейту — инструмент из нескольких деревянных трубочек разной длины, скреплённых вместе, и играл.

И этот звук — он был единственным, что нарушало безысходность происходящего. Чистый, печальный, он тянулся над дорогой, словно пытался напомнить, что в этом мире, где всё состоит из стали, когда-то была нежность.

Рядом с ним, по дальней от нас полосе, двигалась вторая машина — похожая на мамонта. На её спине тоже кто-то сидел, но его было плохо видно. Всё моё внимание удерживал тот, светловолосый, напоминающий мне эльфа из Ривенделла. Его фигура, его музыка, его присутствие — они заслоняли всё остальное, как будто вся процессия существовала только ради этого одного момента: чтобы его услышали.

Вокруг шли люди. Крепкие, суровые, в коже и металле, с лицами, обожжёнными ветром и временем. У некоторых в руках были необычные инструменты: длинные змеевидные трубы, обрубки труб, по которым били тяжёлыми палками, металлические трещотки, издававшие сухой дробный звук. Это был не оркестр — это была походная музыка потерянного мира, в которой угадывался ритм шагов, ритм усталости, ритм того, кому уже нечего терять.

Но над этим грохотом и скрежетом — его флейта. Тонкая, прозрачная, почти призрачная. Она пробивалась сквозь шум, как свет через щель.

Мы стояли у окна и не могли оторваться. Дочка прижалась ко мне плечом и молчала. Я тоже не говорила ни слова — только смотрела на этого парня, который играл на своей пан-флейте, сидя на металлическом жирафе, двигающемся через перекрёсток, в сторону площади, где часто проходят концерты.

Мы с дочкой переглянулись.

- Неплохо бы попасть на их представление. – Подумала я вслух.

- Я сбегаю узнаю про билеты.

Телефон исчез в глубине кармана дочкиных шорт, когда она выбегала из комнаты.

Вся процессия скрылась за поворотом. Гул стих. Тишина вернулась в комнату. Я снова взялась за утюг и с улыбкой взглянула на улицу. Свет за окном всё ещё был золотым, но уже без той магии, что была минуту назад.

А в ушах всё ещё разливалась мелодия пан-флейты.

Отличница

О нет. Опять колледж. И мне снова двадцать. Попаданка?

Где-то внутри, там, где хранятся все прожитые годы, всё сжалось, как от неожиданной боли. Я же уже это всё проходила. Университет, лекции, зачёты, пересдачи, эти глупые столы с делением на отличников и троечников. И надо было опять всё начинать сначала — доказывать, что я знаю, я могу, я умею. И не только себе, но и всем этим детям, которые смотрят на меня с любопытством и превосходством.

Я вздохнула и ощутила внутри взрослую усталость. Как будто меня только что заставили переиграть уровень, который я уже прошла на сто процентов сто лет назад.

Но через секунду я усмехнулась. С другой стороны — а почему бы и нет? Вся жизнь впереди. Можно развеяться, тряхнуть стариной, устроить лёгкую встряску этим самоуверенным отличникам. Тем более что тело — молодое, лёгкое, гибкое, и я чувствую, как в нём течёт энергия, которой не было в моём реальном варианте. Может быть, это шанс, а не наказание.

Итак, я в колледже. Меня зовут Сиенна. Я перевелась в этот колледж — сегодня мой первый день. Но я не выгляжу растерянной. Я выгляжу так, будто пришла сюда, чтобы взять своё.

Меня посадили за длинный стол к отстающим — в самый конец. Рядом со мной оказалась девушка с короткой стрижкой и внимательным взглядом.

— Привет, — сказала она. — Я Кэтрин. Буду тебя опекать, если хочешь.

— Спасибо, — ответила я. — Я Сиенна.

Я приняла её дружбу, потому что в одиночку — всегда труднее. В первый же день я получила хорошие отметки. Кэтрин смотрела на мои работы с уважением. Но я знала, что это только начало.

На физкультуре мы играли в мяч. Я сразу поняла, что моё тело — быстрее, сильнее, точнее. И когда одна из девочек попыталась меня задеть, я ответила взглядом, в котором было спокойствие взрослого, которому нечего доказывать.

На следующий день Кэтрин сказала:

— Сиенна, тебе надо пересесть. Ты теперь в другой категории. Ты не можешь сидеть с нами.

Я посмотрела на неё без обиды, но с грустью. Она не виновата — это система, и я ненавидела эту систему. Ненавидела пересаживания, деление на «своих» и «чужих». Я решила: хватит.

Я взяла стул, подошла к столу отличников и поставила его с торца.

— Я здесь присяду, — сказала я. — Посижу, пока не займу место с другого конца стола.

Кто-то засмеялся. Кто-то фыркнул. Одна из девочек крикнула:

— Эй, подруга, так нельзя. Займи своё место там, в конце стола отстающих.

Я повернулась к ним и сказала без тени сомнения:

— Не хочу. Кто меня заставит?

И тогда ко мне вышел он. Максимилиан. Красавчик, первый ученик, кумир всех девчонок. Он подошёл и сказал своим бархатным голосом:

— Ты не можешь сесть за наш стол.

Я улыбнулась ему той улыбкой, которая не сулит ничего хорошего.

— Почему? Кто мне запретит?

Он положил руку мне на плечо. Я сделала захват — быстро, ловко, профессионально — и уложила его на пол. Села сверху, наклонилась к его лицу и прошептала почти в губы:

— У тебя получится меня пересадить? Я буду сидеть там, где мне хочется.

Он смотрел на меня с удивлением и растерянностью. И чуточку — с интересом.

Я встала, подала ему руку, помогла подняться, но не отпустила. Сжала ладонь крепче и тихо, чтобы никто не услышал, сказала:

— Давай заключим пари. Если к концу месяца я окажусь в десятке лучших — ты будешь со мной встречаться.

Он задумался на мгновение, потом сжал мою руку в ответ и улыбнулся той улыбкой, от которой у всех девчонок подкашивались колени.

— Договорились.

Дальше была физкультура. Девочки из-за стола отличниц, начали закидывать меня мячами. Не с игры, а с намерением. Каждый бросок был меткий, резкий, как удар. Они пытались показать мне, что я не права. Что я заняла не своё место. Что я не смею даже дотрагиваться до Максимилиана.

Я уклонялась. Прыгала, уворачивалась, ловила мячи на лету. Какое-то время я терпела. Но когда очередной мяч пролетел в сантиметре от моего лица, я остановилась. Я посмотрела на них.

— Если не успокоитесь, — сказала я, — мячи полетят в ваши головы.

Они не успокоились. Одна крикнула:

— Давай попробуй. Мы тебе космы повыдёргиваем.

Я подняла мяч, размахнулась — и запустила его с силой. Мяч ударил девочку по голове. Она упала. Вторая завизжала и убежала. А та, что лежала на полу, очухалась, встала и прошипела:

— Ты жестокая. Мерзкая. Я заставлю тебя уйти.

Я посмотрела на неё спокойно.

— Посмотрим, кто уйдёт. К концу месяца я буду сидеть во главе стола. И встречаться с вашим кумиром — Максимилианом.

Тишина повисла на мгновение. А потом — смех. Кто-то фыркнул, кто-то засмеялся в голос. Но я стояла и улыбалась. Нет, даже не улыбалась — я светилась изнутри той уверенностью, которая не требует доказательств.

— Смейтесь, — сказала я. — Посмотрим, кто будет смеяться в конце месяца.

И когда я вышла из спортзала, свежий ветер ударил в лицо. Я вдохнула глубоко и с наслаждением. Мне было двадцать. Вся жизнь впереди. И я знала: я выиграю. Потому что я уже проходила это раньше.

Испытаниевслепую

Мой отец — правитель этого серого замка, стоящего на скале, где вечно бьётся о камни тёмно-синее море. У нас говорят, что я похожа на русалку, вышедшую из воды: глаза — цвета моря, волосы — как пена, а кожа — белая, словно никогда не видела солнца. Я привыкла к восхищённым взглядам мужчин, но ни один из них не заставлял моё сердце биться чаще. Отец решил, что пришло время найти мне мужа, и устроил турнир.

Лучшие воины съезжались со всех земель, чтобы сразиться за право стать моим супругом. Я смотрела на них с высокого балкона, но лица сливались в одно, имена растворялись, как морская пена.

К финалу остался только один. Когда он подошёл к подножию трибуны, я вгляделась в его лицо. Он был высок, широк в плечах, и в его тёмных глазах я увидела нечто необъяснимо знакомое. На мгновение мне показалось, что я уже видела его раньше — не в этой жизни. Я смотрела на него, и внутри что-то дрогнуло. Он не был похож на других. В его взгляде не было ни высокомерия, ни желания поразить меня силой или богатством. Он смотрел так, будто искал что-то во мне, что не мог увидеть в других. И это было странно — ведь он видел меня впервые.

Но именно это меня и насторожило. Все эти годы женихи смотрели на меня как на награду, как на трофей, который можно заслужить мечом. А он смотрел иначе. И я испугалась. Я испугалась, что он может оказаться тем, кто заставит моё сердце биться быстрее, — и если это так, я должна быть уверена, что он достоин не только победы на турнире, но и моего доверия.

Я не могла просто отдать ему свою руку — даже если он победил всех. Я должна была проверить, способен ли он идти за мной, когда не видит пути, верить мне, когда ничего не понимает, доверять даже в темноте. Поэтому я устроила ему своё испытание.

Мы прошли в большой зал, залитый ярким светом. Он зажмурился.

— Слишком ярко, — сказал он.

Я взяла мягкую ткань и завязала ему глаза.

— Теперь тебе ничего не мешает, — произнесла я. — Ты будешь идти на ощупь. Со мной.

Впереди нас ждало ущелье. Оно то расширялось, то сжималось до узкой щели, где можно было пройти только боком. Местами приходилось карабкаться, удерживаясь за корни и лианы, свисающие с отвесных стен. Где-то нужно было опереться спиной об одну стену и ногами — в другую, медленно переставляя ноги. Я карабкалась рядом, с детства выучив каждый уступ и камень. Подсказывала каждое движение.

— Здесь выступ. Правее.

— Теперь лиана. Держись крепче.

— Подтянись, я рядом.

Я видела, как напрягаются его мышцы, когда он подтягивается на руках, как вздуваются жилы на шее от усилия. Чувствовала его тёплое дыхание на своей щеке, когда он оказывался ближе, чем нужно. Его ладонь — шершавая, в мозолях — лежала в моей, и я сжимала её, чтобы он не упал. Я ощущала каждый шрам на его коже, каждое напряжение, каждый вздох. И с каждым мгновением я понимала, что он доверяет мне безоговорочно. Он не сомневался, не спрашивал ни о чем, он просто шёл за мной.

Мы останавливались на узких выступах. Я держала его за руку, пока он переводил дыхание. Мы смотрели в одну сторону, но он не видел того, что видела я. Он слышал только море, ветер и мой голос. И я поняла, что его доверие — это и есть главное испытание для меня. Испытание на то, готова ли я вести за собой мужчину, который не видит, но верит мне.

— Почти пришли, — шепнула я. — Ещё немного. Ты справишься.

Мы добрались до вершины. Смотровая площадка открывалась над обрывом. Внизу шумело тёмно-синее море, разбиваясь о скалы, поднимая к небу брызги. Он стоял на краю, всё ещё с завязанными глазами. Я вновь коснулась его руки.

— Жди здесь, — сказала я. — Я вернусь.