Офелия офелия Жажда. Книга 1

Глава 6

Профессор Уиллоуби разбила курс на пары для совместного проекта по анализу готического текста — «работа в парах учит смотреть на литературу чужими глазами, а не только собственными», объявила она с той же горящей увлечённостью, с какой рассказывала о символике крови, — и по какому-то капризу случайности в напарники мне достался именно Джейс.

— Ну что, — сказал он, плюхаясь на соседний стул в библиотеке тем же вечером с экземпляром «Франкенштейна» под мышкой, — готова провести немыслимое количество часов, обсуждая чудовищ и их создателей?

— Как будто у меня есть выбор, — рассмеялась я, и в этом смехе, признаюсь честно, было куда больше искреннего облегчения, чем я готова была показать. Обсуждать вымышленных чудовищ с Джейсом оказалось на удивление приятным способом хоть ненадолго отвлечься от чудовищ настоящих.

Мы проговорили над книгой добрых два часа, то и дело съезжая с темы на истории из его детства в Рэйвенсхолме — оказалось, его семья жила здесь уже в четвёртом поколении, и он знал о городе куда больше, чем готов был признать при первой нашей встрече.

— Знаешь, моя бабушка вечно рассказывала байки про особняк на холме, — сказал он в какой-то момент, листая страницы «Франкенштейна» без особого внимания к содержанию. — Что-то про запретную любовь, про хозяина, который то ли умер, то ли нет, никто толком не помнит. Городская легенда, сама понимаешь. У каждого маленького городка такая найдётся.

— А ты сам как думаешь? Есть в этом хоть доля правды?

Он пожал плечами с той беспечной лёгкостью, что была так свойственна ему во всём.

— Я думаю, людям нравится верить в тайны. Особенно в таком городе, как наш, где до ближайшего настоящего события полдня езды на машине. Легенда про дом делает жизнь чуточку интереснее.

Я улыбнулась, соглашаясь вслух с этой безобидной, комфортной версией реальности, хотя внутри у меня всё сжалось от того, насколько же далека была эта версия от правды, которую я собирала по крупицам последние две недели.

Домой в тот вечер меня подвёз Джейс — на прощание у калитки он неловко улыбнулся и сказал что-то про «было классно позависать с тобой сегодня», а я, глядя ему вслед, поймала себя на мысли, насколько же проще, насколько же безопаснее была бы моя жизнь, если бы моё сердце выбрало именно эту простую, солнечную, ничем не омрачённую привязанность вместо той тёмной, головокружительной тяги, что продолжала расти во мне при одной мысли о человеке из кафе.

Глава 7

— Ты обязана пойти, — заявила Хейли тоном, не терпящим возражений, впихивая мне в руки телефон с открытым приглашением на вписку первокурсников. — Это традиция. Священная, между прочим. Пропустишь — будешь потом всю жизнь жалеть, поверь мне на слово.

Вечеринка проходила в доме одного из старшекурсников на самой окраине кампуса — большой, шумный, залитый разноцветными огнями гирлянд дом, из окон которого музыка была слышна ещё за квартал. Я почти отказалась — три дня назад я вообще не собиралась ходить на вечеринки в городе, где меня преследует нечто, оставляющее у моей двери связки полыни, — но Оливия так убедительно пообещала «держаться рядом весь вечер, честное слово», а сама мысль провести ещё один вечер в одиночестве в том доме казалась настолько невыносимой, что я сдалась.

Дом старшекурсника был полон людей, музыки и того особого, лёгкого хаоса, что царит на всех студенческих вечеринках мира независимо от штата и города. Кто-то разливал напитки на кухне, кто-то танцевал в гостиной, отодвинув всю мебель к стенам, кто-то громко спорил о преподавателе органической химии в углу веранды. Впервые за неделю я почувствовала себя почти нормальной девушкой из почти нормального колледжа.

— Видишь? — Хейли сунула мне в руку стакан с чем-то фруктовым и подозрительно ярким. — Ты уже улыбаешься. Записывай в свой знаменитый дневник: «День, когда я перестала быть загадочной девушкой из дома с привидениями».

Я рассмеялась — искренне, впервые за долгое время не думая ни о чём, кроме музыки и тепла чужого дома вокруг меня.

Джейс нашёл меня где-то в середине вечера, прислонившегося к дверному косяку с той же безобидной, лёгкой улыбкой, что и в первый день.

— Как тебе первая вечеринка Рэйвенсхолма?

— Шумно. В хорошем смысле.

— Это комплимент нашему городу, я запомню. — Он чуть склонил голову, разглядывая меня с тем откровенным, но необидным любопытством, каким обычно смотрят восемнадцатилетние парни на новую девушку в компании. — Знаешь, а ты совсем не похожа на человека, который живёт в доме с призраками.

— Может, призраки просто хорошо меня замаскировали.

Он рассмеялся, и весь следующий час мы проговорили ни о чём и обо всём одновременно — о его планах после колледжа, о моей прежней жизни в другом штате, о том, что кофе в «Вороне и клевере» определённо лучший на все три соседних округа. Это было легко. Безопасно. Абсолютно, до головокружения нормально — и именно поэтому, наверное, я не сразу заметила момент, когда лёгкость сменилась чем-то другим.

Я вышла на веранду глотнуть свежего воздуха — внутри стало слишком душно, слишком громко, — и остановилась у перил, глядя на тёмную полосу леса за границей освещённого гирляндами двора.

Там кто-то стоял.

Я не видела лица — только силуэт, неподвижный, слишком неподвижный для живого человека на вечеринке, где все вокруг двигались, смеялись, покачивались в такт музыке. Он стоял на самой границе света, там, где гирлянды уже не дотягивались, и, хотя я не могла разглядеть его глаз на таком расстоянии, у меня не осталось ни малейшего сомнения, куда именно они смотрят.

Сердце заколотилось так резко, что заболело в груди. Я моргнула — и силуэт исчез, растворился в темноте леса так же беззвучно, как появился, будто его никогда там не было.

— Эй, всё в порядке? — Джейс возник рядом со мной, встревоженный моим лицом. — Ты вся побледнела.

— Всё хорошо, — соврала я, пытаясь придать голосу лёгкость, которой не чувствовала. — Просто… душно было внутри.

Он не стал допытываться — ещё одно очко в пользу его безобидного, ненавязчивого обаяния, — но весь оставшийся вечер я то и дело поглядывала в сторону леса, ловя себя на том, что ищу глазами силуэт, который, я знала это с абсолютной, необъяснимой уверенностью, никуда не делся. Просто ждал.

Хейли отвезла меня домой около полуночи, весело болтая о том, кто с кем танцевал и кто безнадёжно облился пуншем на глазах у всей вечеринки, а я слушала её вполуха, вцепившись пальцами в ремень безопасности, чувствуя, как за окном машины мелькают тёмные силуэты деревьев вдоль дороги — обычных деревьев, я убеждала себя, просто деревьев, — пока наконец не увидела впереди чугунную ограду собственного дома, освещённую единственным фонарём на всю улицу.

Я вошла внутрь, задвинула засов на двери — деталь, которую я установила для себя ещё в первую ночь, хотя прекрасно понимала, что от существа, способного бесшумно провернуть смазанный замок и оставить свежую полынь среди бела дня, засов вряд ли остановит хоть на секунду, — и поднялась в спальню, всё ещё чувствуя, как кожу на затылке щекочет то самое ощущение чужого взгляда, преследовавшее меня весь вечер.

нет, продолжай. делай как в дневниках и суммерках.Я сделала новую запись в дневнике - часть меня, та самая часть, что весь вечер веселилась в тёплом свете гирлянд и лёгкого флирта с Джейсом, вовсе не была напугана этим ощущением.

Она была заворожена.

Глава 8

Дни после вечеринки потекли с обманчивой размеренностью — лекции, обеды в кафетерии, вечерние часы за учебниками при свете настольной лампы, — и я почти позволила себе поверить, что тот силуэт на краю двора мне всё-таки почудился, порождённый усталостью и разыгравшимся воображением.

Почти.

В четверг Хейли устроила у себя игровой вечер — «ничего экстравагантного, только настольные игры, чипсы и мой персональный плейлист девяностых», как она выразилась, вручая мне и Оливии приглашения в виде самодельных, аляповато украшенных открыток. Джейс пришёл с упаковкой газировки и той же лёгкой, необременительной улыбкой, что уже стала для меня привычным, приятным фоном моих новых студенческих будней.

Мы играли в какую-то настольную игру про завоевание вымышленных королевств до полуночи, громко споря о честности бросков кубика и подшучивая друг над другом с той непринуждённостью, что рождается только между людьми, ещё не успевшими наскучить друг другу. В какой-то момент, когда Хейли отправилась на кухню за очередной порцией чипсов, Джейс наклонился ко мне чуть ближе, чем требовала игра.

— Знаешь, — сказал он тихо, чтобы не услышала Оливия, сосредоточенно изучавшая карту королевства, — я рад, что ты решила остаться в городе. То есть не просто рад, что ты в нашей компании. Рад именно тебе.

Я почувствовала, как краснею — простое, человеческое смущение, настолько непохожее на то лихорадочное, тревожное притяжение, что вспыхивало во мне при одной мысли о Кейне, что на мгновение это ощущение показалось почти освобождающим.

— Спасибо, — сказала я, не зная, что ещё добавить, и Джейс, к его чести, не стал настаивать на большем, просто улыбнулся и вернулся к игре, оставив между нами что-то невысказанное, но определённо повисшее в воздухе.

Домой я возвращалась одна — Хейли настаивала на том, чтобы кто-нибудь меня подвёз, но идти было всего пятнадцать минут, а ночь выдалась ясная, тёплая, совсем не располагающая к страху, — и уже на полпути, сворачивая на свою улицу, я снова почувствовала этот знакомый холод на затылке.

Я не обернулась сразу. Просто продолжала идти тем же ровным шагом, считая удары собственного сердца, и лишь у самой калитки позволила себе оглянуться.

Улица была пуста. Абсолютно, идеально пуста — ни силуэта, ни тени, ни малейшего движения среди деревьев.

И всё же, входя в дом и задвигая засов, я знала с абсолютной, необъяснимой уверенностью: он был там. Всю дорогу. На расстоянии, достаточном, чтобы остаться невидимым, но достаточно близко, чтобы я почувствовала на себе тяжесть его взгляда сквозь темноту, будто прикосновение.

Часть меня, вернувшаяся домой после тёплого, беззаботного вечера с друзьями, после смущённого, приятного признания Джейса, — эта часть меня всё равно искала глазами темноту за окном спальни ещё добрых полчаса, прежде чем позволила себе наконец уснуть.

Глава 9

Я не могла уснуть третью ночь подряд, и дело было не только в скрипах.

Дело было в нём.

Записав это в дневник, стыдясь собственной честности, я пообещала себе не врать этим страницам: я не могла перестать думать о мужчине из кафе, о силуэте у леса, о том, как он смотрел на меня — не с любопытством, с каким смотрят на новенькую в маленьком городе, а с чем-то более острым, более голодным, от чего внутри всё сжималось узлом, в котором страх и что-то ещё, гораздо более постыдное, сплетались настолько тесно, что я не могла их различить.

Я лежала в темноте, слушая, как дом дышит вокруг меня, и в какой-то момент поняла, что запах полыни изменился. Стал сильнее.

Я села в кровати, сердце заколотилось так, что отдавалось в горле.

Кто-то был внизу.

Не скрип половицы — шаги. Медленные, ровные, спускающиеся откуда-то с третьего этажа, куда я ещё ни разу не поднималась, слишком напуганная тем, что могла там найти.

Я не закричала. Я вообще не издала ни звука, вжавшись спиной в изголовье кровати, наблюдая за полоской темноты под дверью моей комнаты в идиотской, отчаянной надежде, что если я буду достаточно тихой, шаги пройдут мимо.

Они остановились прямо за дверью.

Секунды растянулись в нечто невыносимое, вязкое. Я слышала — или мне казалось, что слышу, — дыхание с той стороны двери. Ровное. Слишком ровное для человека, только что поднявшегося по лестнице.

А потом шаги удалились так же спокойно, как появились, и я осталась сидеть в темноте, вся мокрая от холодного пота, до самого рассвета не сомкнув глаз.

Утром, когда солнце наконец пробилось сквозь плющ на окнах, я заставила себя выйти в коридор.

На полу, прямо перед моей дверью, лежала записка. Плотная кремовая бумага, чернила выцветшие, но разборчивые, написанные острым, старомодным почерком:

«Не открывай окна на закате. Не отвечай, если постучат после полуночи. И держись подальше от восточного крыла. Здесь тебе не место, но раз уж ты приехала — хотя бы останься в живых».

Подписи не было.

Я перечитала записку трижды, чувствуя, как холодеют пальцы — не от страха, поняла я с ужасом, а от какого-то извращённого, необъяснимого волнения. Кто-то в этом доме — или рядом с этим домом — знал обо мне. Наблюдал. И, судя по этим строчкам, пытался защитить.

Тот же самый кто-то, что оставил полынь у моей двери. Тот же самый, чей силуэт я видела на краю леса у вечеринки. Тот же самый, чьи глаза преследовали меня во сне всю ночь.

Я сунула записку в карман джинсов и поняла с ясностью, от которой мне самой стало не по себе: что бы ни скрывалось в этом доме, в этом обманчиво солнечном городе, — я не собиралась уезжать.

Я собиралась узнать правду. Чего бы это ни стоило.

Глава 10

Городская ратуша Рэйвенсхолма оказалась именно такой, какой её изображали на открытках, — беленое двухэтажное здание с башенкой и часами, чей мелодичный бой разносился над площадью каждый час, — и клерк в архивном отделе, полная женщина с добрыми глазами и невероятным терпением к моим бесконечным вопросам, охотно достала для меня документы по улице Ворона, стоило только упомянуть фамилию Эштон.

— Особняк на холме, — произнесла она, листая толстую папку с пожелтевшими страницами, — построен в тысяча восемьсот тридцать восьмом году неким Александром Рэйвеном, судя по документам о собственности. С тех пор дом ни разу не менял владельца официально — по крайней мере, по бумагам. Всё это время значился на имя одной и той же семьи, хотя, признаться, у нас в архиве много путаницы с тем поколением: то ли Рэйвены передавали дом внутри семьи из рук в руки, то ли просто не удосуживались обновлять записи десятилетиями.

— А как же моя бабушка? Как дом перешёл к ней?

Клерк порылась в других бумагах и наконец извлекла документ, датированный несколькими десятилетиями назад, — дарственную, согласно которой некий А. Рэйвен передавал особняк в полное владение Элеанор Эштон, в девичестве Фостер.

— Странная формулировка для дарственной, — заметила клерк, разглядывая документ поверх очков. — Обычно так дома не передают — разве что между очень, очень близкими людьми.

Я не стала объяснять, насколько точным было это наблюдение.

Возвращаясь домой тем вечером, я держала в сумке ксерокопию дарственной, полученную с немалым трудом и клятвенным обещанием вернуть оригинал в целости, и чувствовала, как в груди крепнет странное, почти благоговейное ощущение прикосновения к настоящей, документально подтверждённой истории — истории любви, растянувшейся на десятилетия, зафиксированной сухим канцелярским языком муниципальных бумаг, но от этого не менее пронзительной.

Александр Рэйвен подарил моей бабушке дом. Не продал, не завещал после смерти — подарил при жизни, добровольно, будто знал заранее, что сам он останется здесь навсегда, а дом однажды должен будет перейти к кому-то, кто сможет прожить в нём обычную, смертную жизнь.

Я поймала себя на мысли, что уже не боюсь того, что узнаю дальше. Я боюсь только одного — что правда окажется недостаточно большой, чтобы объяснить всё то необъяснимое притяжение, что продолжало расти во мне с каждым новым днём в этом городе.

Глава 11

— Записку, говоришь, — Мэйбл переставляла чашки за стойкой чуть медленнее, чем требовалось, явно тянула время. Я застала её в кафе почти пустым — раннее утро, час, когда завсегдатаи ещё спят, а туристов в Рэйвенсхолме отродясь не водилось. — Странные у нас тут иногда шутки шутят, детка.

— Это не похоже на шутку, Мэйбл.

Она подняла на меня взгляд, и впервые за всё наше знакомство я увидела в её лице что-то, кроме безграничного тепла, — усталость. Старую, застарелую усталость человека, слишком долго носившего в себе то, чем не может поделиться.

— Твоя бабушка тоже задавала слишком много вопросов, когда только приехала, — сказала она наконец, тихо, будто эти слова дались ей нелегко. — А потом перестала. Совсем. И знаешь что, детка? Она была самой счастливой женщиной, какую я знала, до самого последнего дня.

— Счастливой из-за чего?

Мэйбл покачала головой и вернулась к чашкам.

— Есть вещи, про которые нужно узнавать самой, если уж так решила остаться. Я не стану их у тебя красть, рассказывая раньше времени. Просто… — она замялась, — просто будь осторожна. И слушай ту записку. Кто бы её ни оставил, он явно желает тебе добра больше, чем сам, наверное, готов признать.

Я вышла из кафе с даже большим количеством вопросов, чем зашла, но с одним новым, важным ощущением: что бы ни происходило в этом доме, вся история была старше меня. Старше даже моей бабушки, если верить намёкам Мэйбл. И весь город, весь этот идеально солнечный, приветливый город каким-то образом об этом знал — и молчал.

Каждый раз, когда я упоминала фамилию бабушки — Эштон — или сам особняк на холме, разговор менял направление с плавностью, слишком отработанной, чтобы быть случайной. Продавец в книжном магазине внезапно вспоминал о срочной поставке. Женщина на почте начинала оживлённо обсуждать погоду. Даже словоохотливый заправщик с моего первого дня в городе на мгновение помрачнел, стоило мне спросить, давно ли пустует дом на Вороньей улице, и тут же сменил тему на состояние моих шин.

Рэйвенсхолм умел хранить секреты с той же слаженностью, с какой умел встречать гостей лимонадом и открытками с видами ратуши.

Я решила попробовать другой подход — не спрашивать напрямую, а слушать. В следующие несколько вечеров я задерживалась подольше на площади, устраиваясь на скамейке у фонтана с книгой, которую едва ли читала, и просто впитывала обрывки чужих разговоров, доносившихся мимо.

Именно там, на исходе одного особенно тёплого вечера, я разговорилась со стариком, которого весь город, кажется, звал просто Дедом Финчем, — сухоньким, с копной седых волос и тростью, которую он, судя по бодрости походки, носил скорее по привычке, чем по необходимости.

— А, внучка Элеанор, — сказал он, усаживаясь рядом без приглашения с той непринуждённостью, что свойственна лишь очень пожилым людям в очень маленьких городах. — Помню твою бабушку. Красивая была женщина. Всегда с загадочной улыбкой на лице, будто знала что-то, чего не знали остальные.

— Вы дружили с ней?

— Дружил — громко сказано. Но здоровались, перекидывались парой слов о погоде. Она была из тех, кто держится вежливо, но на расстоянии. — Он помолчал, разглядывая воду в фонтане с той задумчивостью, что приходит только с возрастом. — Странное дело, знаешь. Она приехала сюда молодой, лет двадцати пяти, кажется. А умерла глубокой старухой — и всё это время дом на холме выглядел совершенно одинаково. Ни одна доска не покосилась, ни одна черепица не съехала. Мы в городе шутили когда-то, что дом сам о себе заботится лучше, чем люди о своих.

Он рассмеялся собственной шутке — коротким, сухим смешком, — но что-то в его взгляде подсказывало мне, что часть его самого в эту шутку не до конца верила.

— А вы никогда не задумывались, почему? — осторожно спросила я.

Дед Финч посмотрел на меня долгим, испытующим взглядом — тем самым взглядом, каким смотрели на меня все жители этого города всякий раз, стоило разговору подойти слишком близко к правде, — а потом похлопал меня по руке точно так же, как это делала Мэйбл.

— В нашем возрасте, детка, задумываешься о многом, но перестаёшь задавать вопросы вслух. Это привычка, которая приходит с годами и, поверь моему опыту, продлевает жизнь.

Он поднялся со скамейки, опираясь на трость уже не столько для эффекта, сколько по-настоящему, и, уходя, обернулся ещё раз.

— Ты на неё похожа, знаешь. Не только лицом. Тем же упрямым огоньком в глазах. Она тоже, помню, всё выспрашивала в первые месяцы. А потом перестала. — Он чуть улыбнулся, невесело. — Береги себя, мисс Эштон. У нас тут все свои, но не все тайны стоят того, чтобы их раскапывать.

Глава 12

— Тебе нужно выбраться из этого города хотя бы на один день, — заявила Хейли в среду, вручая мне распечатанный список торговых центров ближайшего крупного города в сорока минутах езды. — Серьёзно, Нора, ты начинаешь смотреть на каждую тень так, будто она вот-вот тебя укусит. Нам обеим нужен нормальный шопинг и еда, которая не пахнет корицей и полынью одновременно.

Я не стала спорить — отчасти потому, что сама чувствовала, до какой степени истончились мои нервы за последние недели, отчасти потому, что мысль провести день за пределами Рэйвенсхолма, вне досягаемости холодных взглядов из тени, показалась мне почти физически облегчающей.

Мы поехали втроём — Хейли, Оливия и я — в раздолбанной жёлтой машине Хейли, включив музыку на полную громкость и распевая песни, половину слов которых я даже не знала, но подхватывала с той же беззаботной готовностью, что и мои спутницы. Город, встретивший нас в конце дороги, оказался обычным, шумным, безликим американским городком с торговым центром, кинотеатром и сетевыми ресторанами на каждом углу — и именно эта безликость, эта абсолютная нормальность подействовала на меня отраднее любого волшебства.

Мы перемерили десятки нарядов, которые ни одна из нас не собиралась покупать, наелись картошки фри до тошноты и посмотрели глупую романтическую комедию в почти пустом зале кинотеатра, хохоча над самыми предсказуемыми поворотами сюжета. Впервые за долгое время я не думала о Кейне вообще — ни разу за шесть или семь часов подряд, — и это отсутствие мыслей о нём оказалось настолько непривычным, что я почувствовала лёгкое, почти виноватое головокружение, будто мой организм отвык дышать без постоянного фонового напряжения.

— Видишь? — сказала Хейли по дороге домой, довольная собой до крайности. — Иногда лучшее лекарство от загадочных мужчин — это картошка фри и плохое кино. Записывай в свой дневник, детка, это университетская мудрость.