Офелия офелия Жажда. Книга 1

.Книга первая

Глава 2

Второе утро в доме я решила посвятить тому, чего избегала накануне из чистого, животного изнеможения, — полноценному, комнате за комнатой, обходу особняка, вооружившись найденным в кладовой фонариком и той решимостью, что приходит только при свете дня, когда чудовища ночи кажутся особенно нелепыми и далёкими.

Библиотека на первом этаже поразила меня больше всего — высокие, до потолка, стеллажи тёмного дерева, заставленные книгами в кожаных переплётах, часть из которых оказалась настолько старой, что я не рискнула снять их с полки без перчаток, опасаясь, что страницы рассыплются от одного прикосновения. Среди привычных классических романов я обнаружила целый раздел, посвящённый ботанике, — потрёпанные травники восемнадцатого и девятнадцатого веков, испещрённые пометками на полях убористым, острым почерком.

Я пролистала один из травников и застыла на странице, посвящённой полыни, — рядом с латинским названием растения, Artemisia absinthium, кто-то давным-давно приписал на полях короткую, но красноречивую фразу: «Действенна против них. Развешивать свежую, не реже раза в две недели. О. никогда не забывать».

О. Я не знала, кто скрывался за этим инициалом, но записала его в память с той же тщательностью, с какой запоминала любую крупицу правды об этом доме.

Столовая оказалась завешана тяжёлыми гобеленами, на удивление не выцветшими за прошедшие десятилетия, а музыкальная комната на втором этаже — да, в доме нашлась отдельная музыкальная комната, обстоятельство, показавшееся мне почти комичным в своей старомодной роскоши, — хранила рояль, настроенный, судя по чистоте единственной взятой мной ноты, идеально, будто настройщик приходил сюда буквально на прошлой неделе.

Я поднялась на третий этаж лишь к полудню, когда солнце светило достаточно ярко, чтобы придать мне уверенности, — и обнаружила там ряд спален для прислуги, давно опустевших, с застеленными белыми чехлами кроватями, и одну-единственную запертую дверь в самом конце коридора, перед которой я замерла, чувствуя знакомый уже холод, пробегающий по коже.

Я не стала пытаться её открыть. Что-то в моём собственном, ещё не до конца осознанном инстинкте подсказывало мне, что для этой двери время ещё не пришло, и как я потом поняла, права куда больше, чем могла тогда предполагать.

Спускаясь обратно на второй этаж, я задержалась у окна лестничной площадки, разглядывая сад позади дома — тот самый одичавший сад с аккуратными грядками полыни, — и в этот момент солнце, до того щедро заливавшее коридор, вдруг на мгновение потускнело, будто набежавшее облако заслонило его собой, хотя небо, когда я взглянула вверх сквозь стекло, оставалось совершенно, безоблачно ясным.

Я списала это на игру света, на усталость, на разыгравшееся после бессонной ночи воображение — и всё же весь остаток дня меня не покидало ощущение, что дом, впустивший меня накануне с такой пугающей лёгкостью, теперь исподволь, шаг за шагом, показывает мне ровно столько, сколько сам считает нужным, и ни крупицей больше.

Глава 3

Утро пришло раньше, чем я была готова его встретить — солнце лилось в окно спальни таким беспощадно весёлым потоком, будто ночи со скрипящими ступенями попросту не случилось, будто дом за последние восемь часов успел забыть о собственных фокусах и теперь притворялся самым обычным старым особняком, каких по стране, наверное, тысячи.

Я решила, что мне нужны люди. Живые, обычные, тёплые люди — и город с готовностью подарил мне их в изобилии.

Кафе на площади называлось «Ворон и клевер» — вывеска с золотой птицей, приветливо покачивающаяся на ветру. Внутри пахло свежей выпечкой, корицей и хорошим кофе, а хозяйка — невысокая женщина лет пятидесяти с добрыми морщинками у глаз — всплеснула руками, стоило мне только представиться.

— Так ты внучка Элеанор! — воскликнула она так, будто это была самая радостная новость за месяц. — Боже мой, детка, да ты на неё похожа, вот прямо в глазах! Мэйбл меня зовут. Заходи, заходи, что ж ты на пороге стоишь.

Она усадила меня за столик у окна, принесла капучино — обжигающе горячий, с идеальной молочной пенкой, — и кусок яблочного пирога «за счёт заведения». Я, кажется, впервые за три недели почувствовала, что могу расслабить плечи.

— Вы знали мою бабушку? — спросила я, отогревая ладони о чашку.

Что-то мелькнуло в лице Мэйбл — мимолётная тень, тут же затянутая привычной улыбкой.

— Немного, — сказала она уклончиво. — Она держалась особняком. Но добрая была женщина, добрая. — Мэйбл похлопала меня по руке и тут же сменила тему: — А ты надолго к нам?

— Пока не знаю. Дом… нужно решить, что с ним делать.

— Ну так решай не спеша. Дом никуда не убежит — стоял сто лет, постоит ещё.

Я улыбнулась, хотя внутри что-то сжалось при этих словах: стоял сто лет и, кажется, вовсе не собирался вести себя как заброшенное здание.

Мы проговорили ещё минут двадцать — о городе, о колледже неподалёку, куда, как выяснилось, я вполне могла успеть подать документы на осенний семестр, о том, что «у нас тут все свои» — эту фразу я услышала за эти сутки в Рэйвенсхолме не меньше пяти раз, и с каждым разом она будет звучать чуть менее уютно.

Я не успела допить кофе — над дверью звякнул колокольчик, и я обернулась вместе с половиной посетителей кафе, привлечённая этим звуком.

Он не вошёл — он возник в дверном проёме, и я не могла подобрать другого слова этому ощущению. Высокий, в тёмном пальто, совершенно неуместном для июльской жары, с волосами цвета вороного крыла и лицом настолько правильным, что на секунду мне показалось: я смотрю на картину, а не на живого человека.

Он не смотрел ни на кого в кафе. Он смотрел прямо на меня.

Секунда. Может, две. Достаточно, чтобы по спине пробежал тот же самый пронизывающий холод, что встретил меня у калитки особняка накануне, — и я вцепилась пальцами в тёплую чашку, будто это могло меня защитить.

Он ушёл так же внезапно, как появился — просто развернулся и вышел, не сказав ни слова, не купив ничего, — а Мэйбл за моей спиной издала тихий, придушенный звук, похожий на вздох облегчения.

— Кто это был? — спросила я, всё ещё чувствуя мурашки на предплечьях.

— Никто, детка, — сказала она слишком быстро, слишком бодро, забирая мою пустую тарелку, хотя пирог я доела едва наполовину. — Просто местный. Держится особняком, как и твоя бабушка.

Она не смотрела мне в глаза, произнося это, и я отчётливо, до озноба ясно поняла: она лжёт.

Весь остаток дня город улыбался мне так же тепло, как утром — продавщица в лавке сувениров подарила мне открытку с видом ратуши, старик на скамейке у фонтана рассказал забавную историю про местного кота, наводящего ужас на голубей, — но я больше не могла отделаться от липкого, царапающего ощущения, что за этой солнечной, приветливой поверхностью Рэйвенсхолм прячет что-то, о чём никто не готов говорить вслух.

Вернувшись в дом на закате, я застала на пороге, прямо у двери, свежую связку полыни — идентичную той, что висела внутри, только эта лежала снаружи, будто её оставили специально, пока меня не было.

Я подняла её дрожащими пальцами. Стебли были ещё влажными от сока, срезаны явно сегодня.

Кто-то приходил к моему дому средь бела дня. И этот кто-то знал про меня достаточно, чтобы желать защитить — или, может быть, предупредить.

Следующие несколько дней я провела, обустраивая свою временную жизнь в Рэйвенсхолме с той методичной старательностью, с какой обычно берутся за дело люди, отчаянно нуждающиеся в ощущении контроля хоть над чем-нибудь. Я съездила в супермаркет на окраине города и заполнила пустой холодильник настоящей едой — молоком, хлебом, овощами, — стараясь не обращать внимания на то, с какой готовностью древний агрегат принял новое содержимое, будто ждал именно этого. Я вымыла окна в гостиной, хотя они и без того сияли неестественной чистотой. Я даже осмелилась заглянуть в тот самый бельевой шкаф в спальне, который избегала в первую ночь, — и обнаружила внутри лишь аккуратно сложенное постельное бельё, пахнущее лавандой, ничего более зловещего, чем стопка старых, но безупречно чистых наволочек.

Каждое утро я спускалась в кухню, заваривала себе чай в старом фарфоровом чайнике, найденном в буфете, и садилась за стол у окна, глядя на разросшийся, одичавший сад за домом, — сад, в котором, как я заметила уже на третий день, среди бурьяна и одичавших роз росли аккуратные, явно ухоженные грядки полыни, серебристо-зелёные пятна порядка посреди общего запустения. Кто-то не просто оставлял полынь у моей двери. Кто-то годами выращивал её здесь, в моём собственном саду, задолго до того, как я узнала о его существовании.

Я возвращалась в кафе почти каждый день — не столько ради кофе, сколько ради самого ощущения человеческого тепла, которое Мэйбл дарила мне с той же щедростью, что и своим яблочным пирогом. Она никогда больше не заговаривала о мужчине из дверного проёма, но я замечала, как её взгляд время от времени задерживался на окне, выходящем на площадь, будто она то ли ждала его повторного появления, то ли молилась, чтобы оно не повторилось.

Глава 4

Рэйвенсхолмский колледж оказался маленьким, но на удивление живым местом — три кирпичных корпуса, увитых плющом (кажется, плющ в этом городе рос вообще на всём, что стояло достаточно долго неподвижно), футбольное поле за спортзалом и библиотека с высокими стрельчатыми окнами, в которые я влюбилась ещё до того, как переступила её порог.

Я подала документы на перевод спонтанно, на следующий же день после встречи с Мэйбл — отчасти потому что учиться где-то было нужно в любом случае, отчасти, если быть честной с этой страницей, потому что мысль остаться в пустом доме наедине с гудящим холодильником и полынью над дверью пугала меня куда больше, чем мысль снова сесть за парту в незнакомом месте.

Меня зачислили за два дня — «У нас тут маленький конкурс, детка, не переживай», — и в понедельник я уже стояла посреди коридора первого корпуса с расписанием в руках, чувствуя себя настолько потерянной, насколько может чувствовать себя человек, попавший в новый город, новый дом с привидениями и новый колледж в течение одной недели.

— Ты явно новенькая, — раздался голос за спиной, тёплый и до неприличия уверенный. — У новеньких всегда такое лицо, будто расписание написано на древнегреческом.

Я обернулась. Девушка примерно моего возраста, с копной рыжих кудрей, собранных в неряшливый узел, и улыбкой настолько заразительной, что я невольно улыбнулась в ответ, хотя пять секунд назад была уверена, что улыбаться сегодня больше не способна.

— Хейли, — представилась она, протягивая руку. — Второй курс, специальность «как избежать написания курсовой до последней ночи». А ты?

— Нора. Литература. Кажется.

— Кажется? — Хейли расхохоталась. — Мне уже нравится твой подход к жизни. Пойдём, покажу, где тут что, пока ты не начала плакать прямо в этом коридоре — видела я такие лица, поверь.

Так началась моя первая настоящая дружба в Рэйвенсхолме — стремительная, лёгкая, ничем не обусловленная, кроме, кажется, случайного совпадения расписаний и общего чувства юмора. За обедом в студенческом кафетерии Хейли познакомила меня ещё с двумя людьми: Оливией, тихой девушкой с художественного факультета, вечно перепачканной краской где-то за ухом, и Джейсом — высоким парнем с лёгкой, безобидной улыбкой и тем сортом обаяния, что не требует усилий, потому что органично прирос к человеку с рождения.

— Так ты живёшь в том самом доме на Вороньей улице? — спросил Джейс, когда разговор случайно свернул на тему моего наследства.

Я напряглась — привычка, выработанная буквально за один день в этом городе.

— В том самом.

Он присвистнул, но не с испугом, скорее с любопытством, каким подростки обычно реагируют на любую местную легенду.

— Мой старший брат клялся, что видел там свет по ночам ещё лет пять назад. Хотя папа говорит, дом просто электрифицирован с какого-то момента и никто не удосужился отключить проводку. Скукота, если честно.

— Скукота, — эхом повторила я, думая о полыни над дверью и человеке в тёмном пальто, и ничего больше не сказала.

Остаток дня прошёл в приятной суете обычной студенческой жизни — лекция по английской литературе, где преподаватель, кажется, искренне обрадовался новому лицу в аудитории, экскурсия по библиотеке, которую устроила мне Оливия, показав самый уютный угол на третьем этаже, «куда никто не заглядывает после обеда». Впервые за несколько дней я не думала о доме вообще — ни разу, ни секунды, — и когда вечером набрала номер отца, чтобы сказать «я в порядке, поступила в колледж», голос мой звучал искренне, без единой натянутой нотки.

— Может, всё не так плохо, как я боялся, — сказал он тихо, и в этой короткой фразе прозвучало столько невысказанного, что я едва удержалась от вопроса, который вертелся на языке с самого первого дня: чего именно ты боялся, папа?

Я не спросила. Не в тот вечер.

Возвращаясь домой в сумерках — Хейли подбросила меня на своей раздолбанной, но невероятно живописной жёлтой машине почти до самой калитки, — я успела заметить на другой стороне улицы, у самой кромки леса, тёмный силуэт, стоящий неподвижно среди деревьев.

Я моргнула. Силуэт исчез.

— Что там? — спросила Хейли, проследив за моим взглядом.

— Ничего, — ответила я, хотя сердце колотилось так, будто я только что пробежала милю. — Показалось.

Но я знала — знала с той же ясностью, с какой узнала запах полыни в первый вечер, — что мне не показалось.

Следующие две недели вошли в колею, которую я, к собственному удивлению, начала находить почти уютной. По утрам я успевала на автобус до колледжа — единственный маршрут во всём Рэйвенсхолме, старенький, дребезжащий, но неизменно пунктуальный, — и проводила часы между лекциями в компании Хейли, Оливии и Джейса с той лёгкостью, что рождается только в самом начале дружбы, когда ещё не успело накопиться ни одной ссоры, ни одной причины для неловкости.

Профессор Уиллоуби, читавшая курс английской литературы, оказалась миниатюрной женщиной с седыми буклями и страстью к готическим романам, граничащей с одержимостью, — и когда очередь дошла до «Дракулы» Стокера, она добрых десять минут вещала о символике крови и бессмертия с таким горящим взглядом, что половина аудитории обменялась смешками, а я вцепилась в край парты, чувствуя, как холодеют пальцы.

— Вампир в классической литературе, — говорила профессор, расхаживая между рядами, — это всегда метафора запретного желания. Существо, которое одновременно пугает и притягивает именно потому, что предлагает нам заглянуть за грань дозволенного. Мы боимся его не потому, что оно чудовище, а потому что где-то в глубине души узнаём в этом желании часть себя.

Я записала эту фразу в тетрадь дословно, а вечером перечитала её дома при свете лампы раз десять, пока слова не начали сливаться в бессмысленный узор.

Хейли тем временем взяла надо мной своеобразное шефство — таскала меня на обеды в студенческий кафетерий, знакомила с половиной второго курса, настойчиво звала на выходных «куда-нибудь, где не пахнет старыми книгами». Оливия оказалась тише, но не менее преданной подругой: однажды, застав меня за рассматриванием старой карты города в библиотечном архиве, она без единого вопроса просидела рядом два часа, помогая расшифровывать выцветшие названия улиц, ни разу не спросив, зачем мне это понадобилось.

— Ты какая-то другая последние дни, — заметила она тихо, складывая очередную ветхую карту. —Не пойму. Будто носишь с собой секрет.

Я не ответила прямо. Но перед этими страницами тайны не скроешь: она была куда ближе к правде, чем сама подозревала.

Глава 5

В субботу Оливия пригласила меня в свою мастерскую — тесную, заваленную холстами комнату на верхнем этаже художественного корпуса, куда, по её словам, «пускаю только тех, кому действительно доверяю, а таких людей за весь прошлый год набралось человека три».

Я почувствовала это доверие как подарок и постаралась принять его с должной благодарностью, устроившись на продавленном диванчике в углу, пока Оливия разбирала свои последние работы — в основном пейзажи Рэйвенсхолма, написанные в неожиданно мрачной, тревожной палитре, разительно контрастирующей с настоящим, солнечным обликом города.

— Почему такие тёмные тона? — спросила я, разглядывая один из холстов, на котором знакомая площадь с фонтаном была изображена в густых, почти багровых сумерках. — Город же совсем не такой.

Оливия пожала плечами, продолжая перебирать кисти.

— Не знаю. Наверное, рисую не то, что вижу глазами, а то, что чувствую кожей. А кожей я чувствую в этом городе что-то… не знаю, тяжёлое, что ли. Будто под всей этой открыточной красотой прячется что-то, о чём никто не говорит вслух.