О. Мэйс Слой за слоем

Глава 3

Была суббота. Первый выходной за десять дней.

Я проснулся позже обычного — часов в девять, когда солнце уже вовсю пекло сквозь щели в дощатой стене. Лежал, смотрел в потолок, слушал тишину. Генератор молчал — Сергей распорядился дать мотору отдых, да и нам всем заодно.

В голове было странное, непривычное спокойствие. Никто не звонил. Я специально проверил телефон — ни пропущенных, ни сообщений. Маша, видимо, тоже решила взять выходной от войны. Или просто готовилась к новому удару. С нее станется.

Вылез из барака, зажмурился от яркого солнца. Лагерь жил своей неспешной выходной жизнью: ребята сидели у столовой, пили чай, кто-то стирал вещи в тазу, кто-то чинил инструмент. В воздухе пахло жареным хлебом и вареной сгущенкой — роскошь, которую Сергей привез из последней поездки в райцентр.

— Алексей Николаевич! — окликнул меня Вася, молодой парень, вечно лохматый и вечно улыбающийся. — А правда, что сегодня купаться идем? — я удивился.

— Купаться? Это куда?

— Сергей Дмитриевич сказал, тут в двух километрах речка есть. Не глубокая, но прохладная. И рыба там, говорит, водится. Правда, мелкая, но если захотим уху...

Я нахмурился. С одной стороны — рабочий процесс не терпит простоев. С другой — выходной есть выходной. И ребята его заслужили.

Сергей появился как из-под земли — бодрый, в чистой футболке, с упаковкой пластиковых стаканчиков в руке.

— Слышал, о чем говорят? — он подошел ко мне, протянул стаканчик с дымящимся чаем. — Идея здравая. Отдохнем, проветрим головы. Я тут у местных узнал — речка нормальная, песчаный берег, омуток есть. Благода-а-ать.

— И алкоголь? — прищурился я. Сергей развел руками с невинным видом.

— Кто ж говорит про алкоголь? Легкий, культурный отдых. Спирт у нас только для протирки находок. А вот термос с травяным чаем — это да. И пирожки с капустой, которые наши красавицы-лаборантки напекли... — он покосился в сторону, где Анна и еще две девушки собирали рюкзаки. — Кстати, Марьянова твой бинокль взяла. Сказала, птиц в степи смотреть. Романтичная она особа, однако.

Я проследил за его взглядом. Анна стояла в легком сарафане поверх футболки — первый раз я видел ее не в походной униформе. Ноги загорелые, сандалии, волосы чуть распущены и собраны в низкий хвост. Городская девушка на пикнике. Сергей тоже смотрел, и взгляд у него был... ну да, такой же, как на находку в раскопе — с интересом и легким прищуром охотника.

— Ты бы, Серег, занялся организацией, — сказал я сухо. — Еды, воды, аптечку. И чтоб без дураков.

— Будет исполнено, — козырнул он и ушел, бросив последний взгляд на Анну.

- * - * - * -

До речки шли по степи, узкой тропой, протоптанной скотом. Июльская трава шуршала по колено, кузнечики стрекотали, жаворонки висели в небе невидимыми точками и заливались в песнопении. День был жаркий, но с легким ветерком — сам бог велел идти к воде.

Компания собралась человек восемь: я, Сергей, Анна, Вася с тихим рыжим напарником Семеном, Денис — наш техник, вечно серьезный и сосредоточенный, и еще две девушки-студентки из группы — лаборантки.

Я шел чуть позади всех, курил на ходу, рассматривал степь. Анна сначала держалась ближе к девушкам, но постепенно сбавила шаг и поравнялась со мной.

— Ну как вам план на день, Алексей Николаевич? — спросила она игриво.

— Это вы подбили Сергея на эту авантюру? — прищурился я.

— Я? — она округлила глаза, но в уголках губ дрожала улыбка. — Что вы, я человек скромный и тихий. Не пью, не курю, спокойно на бревне сижу около палатки.

— И птиц в бинокль рассматриваете.

— И птиц, — кивнула она серьезно. — А что? Вы не любите птиц?

— Люблю, — усмехнулся я. — Но подозреваю, что вы будете смотреть не только на птиц.

— А на кого же еще?

Она смотрела прямо, и я опять поймал себя на том, что не могу выдержать ее взгляда дольше пары секунд. Отвел глаза.

— Не знаю. На кого захочется.

Впереди зашумели, закричали — показалась река.

Она оказалась не широкая, метров десять, но с чистой, прозрачной водой, с отмелью и с противоположным берегом, поросшим ивами. Песчаный пляжик был небольшим, но на нашу компанию хватало. Кое-где из воды торчали гладкие, обкатанные камни.

Ребята сразу рванули к воде, раздеваясь на ходу. Девчонки — в сторону, на мелкое место, искать ракушек, как я понял. Денис молча расстелил плед и стал доставать термосы и пирожки. Сергей, конечно, оказался рядом с Анной, помог ей с рюкзаком, что-то сказал — она засмеялась.

Я отошел чуть в сторону, сел на большой плоский камень. Достал сигарету, вновь закурил. Смотрел, как вода блестит на солнце, как парни заходят по пояс, как девушки визжат от холода — вода в речках всегда холодная, даже в середине лета.

Анна скинула сандалии, зашла в воду по щиколотки. Постояла, привыкая. Потом — смелее, по колено, по бедро. Сарафан намок, прилип к телу. Сергей, уже в плавках, подошел к ней, что-то сказал — и она звонко рассмеялась, плеснула в него водой.

Я отвернулся. Потому что смотреть на них в этот момент было неприятно.

Сергей плавал, нырял, показывал, какой он молодец и удалец. Анна держалась чуть в стороне, но участвовала в общей возне. Потом все вышли на берег, сушились, ели пирожки. Кто-то достал гитару — я и не знал, что Вася играет. Поплыли незатейливые дворовые песни про костры и дороги.

Я сидел в стороне, пил чай из термоса, делал вид, что читаю полевой дневник. На самом деле листал белые страницы и думал... О том, что приехал в степь, чтобы отдохнуть от людей, а здесь людей оказалось даже больше, чем в городе. И одна из них смотрит на меня так, что хочется то ли бежать, то ли остаться рядом навсегда.

— Можно? — Анна подошла неслышно, села рядом на песок. Волосы еще влажные, на плечах — капли воды. От нее пахло рекой и солнцем. — Вы один сидите. Нехорошо это.

— Мне хорошо, — сказал я. — Я люблю тишину.

— А я шум, — она улыбнулась. — Но сейчас хочу тишину. Можно, я здесь посижу?

— Посиди.

Молчали. Смотрели на воду, на ребят, на то, как солнце клонится к западу. Чай в термосе кончился, Сергей достал бутылку — я прищурился, но он только подмигнул и налил себе в кружку, потом подошел ко мне.

— Коньяк, — сказал он тихо, чтобы не слышали остальные. — Французский, между прочим. Местный мужик в соседнем селе гонит. Начальник, можно, по чуть-чуть? Взрослые же люди.

Я посмотрел на него, потом на бутылку. Запах был приятный — дуб, мед, что-то еще. В горле пересохло.

— По чуть-чуть, — разрешил я. — И чтоб никто в раскоп с похмелья не полез.

Сергей разлил по кружкам. Анне тоже налил — она сначала отказалась, но потом взяла, пригубила. Скривилась смешно, как ребенок от горького лекарства.

— Крепко, — сказала она, вытирая губы.

— Для настоящих полевиков, — усмехнулся Сергей и ушел разливать остальным.

Коньяк оказался хорошим — мягким, с дымком. Я пил медленно, маленькими глотками. Анна сидела рядом, вертеласвою кружку в руках, иногда отпивала и каждый раз морщилась.

— Не нравится — не пей, — сказал я с очередным ее глотком.

— Хочу как вы, — ответила она. — Я достаточно взрослая для этого.

— Я пью не потому, что взрослый. Я пью, потому что...

Я замолчал, подбирая слова. Не говорить же ей, что пью, потому что голова болит от всего этого. От жены, от развода, от юристов, от того, что я трус и эгоист. И от того, что молодая сидит рядом, влажная и пахнущая рекой, и я хочу ее поцеловать, но не могу.

— Потому что? — спросила она тихо.

— Потому что сегодня суббота, — сказал я и поднял кружку. — За выходные.

Она улыбнулась, чокнулась. Звякнули кружки.

- * - * - * -

Вечер опускался быстро. Степное солнце садится стремительно — только что было высоко, и вот уже край касается горизонта, красит небо в малиновое и золотое.

Ребята собирали вещи, гасили остатки костра. Сергей, раскрасневшийся от коньяка и внимания, все пытался занять Анну разговором — то про птиц спросит, то про планы на будущее, то про песню какую-то. Она отвечала вежливо, но без прежней живости. Взгляд ее все чаще находил меня.

Я стоял чуть поодаль, застегивал рюкзак. Коньяк делал свое дело — в голове было легко, почти пусто. Хорошее состояние, когда перестаешь контролировать каждую мысль.

— Проводите меня до лагеря? — голос Анны раздался у самого уха.

Я обернулся. Она стояла близко, смотрела серьезно. В сумерках ее лицо казалось бледным, глаза — темными-темными.

— Компанией пойдем, — ответил я.

— Я хочу не компанией, — сказала она тихо, почти шепотом. — Я хочу с вами.

Мое сердце сделало странное движение — то ли пропустило удар, то ли забилось втрое быстрее.

— Аня...

— Только поговорим, — перебила она. — Честное слово, только поговорим. Мне надоело, что вы все время отмалчиваетесь. Я хочу знать, что у вас в голове, что вы думаете обо мне... о нас.

— О нас? — переспросил я. — А есть «нас»? — она шагнула еще ближе. Я чувствовал ее дыхание — теплое, с легким привкусом коньяка.

— Я хочу, чтобы было, — сказала она. — А вы?

Я смотрел в ее глаза — в них не было кокетства. Было желание, то, от чего у меня перехватывало дыхание.

— Я не знаю, — сказал я честно. — Я ничего не знаю.

— Тогда давайте узнаем вместе, — она улыбнулась, взяла меня за руку. — Пойдемте?

Я оглянулся на ребят, они звенели посудой, собирая ее. На Сергея, который сворачивал плед, поглядывая в нашу сторону.

— Ладно, — сказал я. — Пойдем.

Мы пошли не по тропе, а вдоль реки, в сторону от лагеря. Трава была высокой, влажной от вечерней росы. Анна шла впереди, уверенно, как будто знала, куда ведет. Я — за ней, чувствуя, как перехватывает дыхание от запаха трав, реки и ее цветочного аромата.

Остановились у старой ивы, склонившей ветви к воде. Здесь было тихо — слышно только реку и далекие голоса ребят.

Она повернулась ко мне. В полутьме ее глаза блестели — то ли от влаги, то ли от чего-то еще.

— Ну вот, — сказала она. — Мы одни. Теперь говорите. Что вы чувствуете, когда я рядом?

Вопрос был прямым, как лопата. Я не привык к таким вопросам. В городе все говорили намеками, полутонами, двусмысленностями. Здесь, в степи, все было проще. Но от этого — в разы страшнее.

— Я чувствую, — начал я и замолчал. Взял паузу, закурил дрожащими пальцами. — Я чувствую, что забываю, зачем приехал сюда.

— А зачем вы приехали? — спросила она.

Я посмотрел на нее долгим взглядом. Мог бы сказать про работу, про городище, про науку. Но врать не хотелось.

— Убежать, — сказал я. — Я приехал убежать от того, с чем не могу справиться там, — она кивнула, как будто ждала именно этого ответа.

— И как, получается?

— Пока нет. Потому что от себя не убежишь.

Она подошла ближе, взяла меня за руку — ту, в которой была сигарета. Аккуратно забрала ее, выбросила в траву.

— А может, не надо никуда бежать? Может, надо просто... быть здесь? Сейчас? — она подняла на меня глаза.

В свете уходящего дня, в этой тишине, у реки, она была прекрасна. Не городской красотой — степной, древней. Как те женщины с раскопов, чьи серьги и бусы мы находили в курганах: бесстрашные, некогда живые, реальные.

Я протянул руку, коснулся ее щеки. Она замерла, не дышала. Кожа у нее была теплая, мягкая, и под моими пальцами бился пульс — частый, испуганный.

— Ты боишься меня? — спросил я шепотом.

— Нет, — выдохнула она. — Я боюсь, что ты меня поцелуешь. И что не поцелуешь. Одинаково боюсь.

Я наклонился.

В последний момент что-то кольнуло в груди — память, вина, голос, который кричал: «Ты еще не разведен! Ты еще не свободен!». Но пахло от нее рекой и детством, и степным вечером, и тем, чего у меня никогда не было — или было, но давно, в другой жизни.

Я поцеловал ее.

Робко сначала — просто касание губ. Она не ответила, но и не отстранилась. Стояла, закрыв глаза, и я чувствовал, как дрожат ее ресницы. А потом она ответила: порывисто, неумело, жадно — как будто боялась, что я передумаю. Обхватила меня за шею, прижалась всем телом, и я почувствовал, какая она маленькая и хрупкая на самом деле. И какая сильная.

Мы стояли под ивой, целовались, и я забыл, как меня зовут. Забыл про жену, про юриста, про квартиру, про развод. Осталась только степь, река, вечер и она — Марьянова, которая приехала на месяц и перевернула все, что я так старательно строил.

— Леша, — прошептала она, отрываясь от моих губ. — Леша, я... — я прижал палец к ее губам.

— Не говори ничего.

Она кивнула, уткнулась лицом мне в грудь. Мы стояли так долго. Вдалеке слышались голоса — кто-то звал нас к ужину. Надо было возвращаться. В лагерь и в реальность.

Но сейчас, в эту минуту, реальность была здесь: у реки, в ее руках, в том, как она дрожала, прижимаясь телом ко мне.

— Пойдем, — сказал я тихо. — Завтра будет тяжелый день.

— Я знаю, — она подняла голову. Глаза ее блестели — счастливые, испуганные, полные надежды и страха одновременно. — Но сегодня — хороший.

Мы пошли обратно. Я взял ее за руку — впервые открыто, не прячась. Она сжала мои пальцы в ответ.

У разведенного в лагере костра Сергей взглянул на нас, на наши сплетенные руки, и что-то дрогнуло в его глазах. Он отвел взгляд, налил себе остатки коньяка.

Анна села рядом со мной — ближе, чем обычно. Я чувствовал тепло ее плеча. Ребята что-то говорили, смеялись. Но для меня весь мир сузился до точки соприкосновения наших рук.

Ночью, когда все разошлись, я сидел на крыльце барака, курил. Телефон молчал. И это молчание вдруг показалось мне зловещим. Не бывает, чтобы Маша молчала так долго. Значит, что-то готовит? Или просто решила, что игра не стоит свеч?

В любом случае, завтра наступит утро. И мне придется смотреть в глаза Анне, и в глаза Сергею, и в глаза собственной совести.

А пока — тишина, звезды и запах дыма.

Хороший был день. Плохой, но хороший.

Глава 4

Утро воскресенья встретило меня тяжелой головой и странным чувством — будто ночью кто-то разобрал меня по косточкам и собрал заново, но не совсем правильно. Я лежал на койке, смотрел на дощатый потолок и прокручивал вчерашнее.

Река. Ива. Ее губы.

«Леша, я...».

«Не говори ничего».

Я повернул голову к окну. Солнце уже было высоко — я проспал почти до десяти. Непростительная роскошь для начальника экспедиции. Но сегодня воскресенье, очередной выходной. Ведь даже у раскопа бывают выходные.

На стуле у кровати стояла кружка с остывшим чаем, и горкой лежали два печенья — кто-то принес, пока я спал. Я хмыкнул: «Какая забота».

Встал, плеснул в лицо водой из умывальника. В зеркале — помятая физиономия, несвежая щетина, мешки под глазами. Но взгляд какой-то... другой. Не знаю, как сказать. Как будто я увидел что-то, чего не видел раньше. Или разрешил себе это увидеть.

Оделся, вышел.

Лагерь жил размеренной выходной жизнью: кто-то читал, кто-то стирал, двое студентов играли в карты у столовой, матерились тихо, но виртуозно. Анны нигде не было видно. Сергей сидел на бревне с кружкой кофе, смотрел в степь и курил. Увидел меня — кивнул, но не улыбнулся.

Я подошел, сел рядом.

— Кофе будешь? — спросил он, не глядя.

— Давай.

Он налил из термоса в чистую кружку, протянул. Кофе был черный, крепкий, горький — такой, как я люблю.

— Спал хорошо? — спросил он. В голосе было что-то такое, отчего я напрягся.

— Нормально.

— А я — не очень, — он повернулся ко мне. Взгляд прямой, жесткий. — Думал много о работе, о нас, об экспедиции.

— И что надумал? — спросил я спокойно, хотя внутри все сжалось. Он помолчал, затянулся.

— Леш, мы с тобой сколько лет работаем?

— Скоро десять будет.

— Десять, — кивнул он. — Я тебя за это время редко в дерьме видел. Но когда видел — всегда поддерживал. Помнишь, когда ты с диссертацией застрял? Или когда грант накрылся медным тазом? Я был рядом.

— Был, — согласился я, — и я это помню.

— Так вот, — он бросил окурок в землю, раздавил носком ботинка. — Я не лезу в твою личную жизнь. Не мое дело, что у тебя с женой, что с... остальным. Но ты начальник экспедиции. И если начнутся игры в поддавки с подчиненными — это будет проблема. Для всех.

Я медленно допил кофе, поставил кружку.

— Ты про Анну?

— А про кого еще? — усмехнулся Сергей. — Ты думал, я не заметил? Вчера вы вернулись с реки — рука в руке, глаза по пять копеек. Как дети, ей-богу.

— Это не то, что ты думаешь, — сказал я, хотя сам не знал, как это назвать.

— А что? — Сергей смотрел в упор. — Что это, Леш? Потому что если это начало романа — ты подставишь и ее, и себя. Она аспирантка Иванова, между прочим. Он тебя спросит, какого хрена его студентку... Ну ты понял.

— Ничего не было, — сказал я, и это была почти правда. Поцелуй, но не больше.

— А будет? — спросил Сергей.

Я промолчал, потому что не знал ответа.

— Вот, — Сергей кивнул, как будто я подтвердил его мысли. — Ты сам не знаешь. А она — девка молодая, горячая. Она в тебя влюбится — ты же для нее начальник, умный и опытный. А ты ее потом бросишь, когда жена приедет или когда сезон кончится.

— Жена не приедет, — сказал я жестче, чем хотел.

— Откуда ты знаешь? — парировал Сергей. — Бабы — они такие. Молчат-молчат, а потом — бац! И чем дольше молчат, тем страшнее удар.

Я смотрел на него и понимал, что он прав. В каждом слове. И от этого было еще паршивее.

— Ты поэтому сам к ней подкатывал? — спросил я. — Чтобы она на тебя отвлеклась, а не на меня?

Сергей удивленно поднял брови, потом усмехнулся, покачал головой.

— Обижаешь, начальник. Я к ней подкатывал, потому что она симпатичная. И мне ничего не мешает. А тебе — мешает, много чего. И ты это знаешь, — он встал, хлопнул меня по плечу. — Ладно, дело твое. Я предупредил. А ты уж сам решай, как жить.

Он ушел к столовой, оставил меня одного. Я сидел, смотрел на пустую кружку, на степь, на то, как ветер гонит легкую пыль по дороге. И думал.

Сергей прав. Черт бы его побрал, он прав! Но от этого не легче.

Анну я нашел у полевой лаборатории — маленькой палатки, где хранились находки, ждущие описания. Она сидела на корточках у входа, разбирала пакетики с керамикой, что-то помечала маркером.

Увидела меня — улыбнулась. Просто, открыто, без вчерашней дрожи. Как будто ничего не случилось. Или случилось, но это было правильно.

— Доброе утро, Алексей Николаевич, — сказала она, но в голосе прозвучало что-то игривое, тайное.

— Доброе, — я присел рядом. — Ты чего в такую рань и за работу?

— А мне нравится, — она пожала плечами, продолжая сортировать. — Вот смотрите, этот черепок интересный. Орнамент не похож на местный. Может быть, привозной?

Я взял пакетик, повертел. Действительно — узор был необычный, волнообразный, с точками. Такое я видел в других раскопах, под Киевом.

— Волынский тип, — сказал я, возвращая пакет, — или галицкий. Надо будет сравнить с каталогом.

— Я уже сравнила, — она достала планшет, открыла файл. — Смотрите, вот здесь, на Волыни, такой же. А здесь, в Чернигове, похожий, но с другим рисунком.

Я уставился на нее. Она успела не только проснуться раньше меня, но и провести сравнительный анализ?

— Ты когда встала?

— В шесть, — она улыбнулась. — Утром хорошо работается. Никто не мешает. И голова свежая, — я покачал головой.

— Ты ненормальная, Марьянова.

— Да, — согласилась она. — Это хорошо, что вы заметили.

Она смотрела на меня, и в ее глазах горело что-то такое, от чего у меня перехватывало дыхание. Не страсть даже — интерес. Живой, настоящий интерес к тому, что у меня в голове, что я думаю, что я чувствую. Давно меня никто так не рассматривал. Как загадку.

— Мы можем сегодня пойти к раскопу? — спросила она. — Я понимаю, выходной, но я хочу еще раз посмотреть на ту яму. Мне кажется, мы что-то упустили.

— Работать в выходной — дурной тон, — сказал я.

— А мы не будем работать, — она хитро прищурилась. — Мы просто посмотрим, подумаем, поговорим.

— О чем?

— О том, о чем вчера не договорили, — она сказала это спокойно, без вызова, но я почувствовал, как внутри все сжалось.

— А о чем мы не договорили? — спросил я тихо.

— Обо всем, — сказала она. — Мы не договорили обо всем.

- * - * - * -

Мы пошли к раскопу через час, когда солнце поднялось высоко и начало припекать. Я нахлобучил кепку, она накинула легкую косынку — и в этом, с планшетом и полевым дневником, выглядела как настоящий полевик со стажем.

В раскопе было тихо и пусто. Ребята отдыхали, и только ветер гулял по дну котлована, поднимая пыль. Ступени, вырубленные в грунте, вели вниз, в тень. Там было градусов на десять прохладнее, чем на поверхности.

Анна спустилась первой, я — за ней. Наши шаги звучали глухо, приглушенно. Раскоп всегда казался мне живым существом — дышащим, слушающим, помнящим. Сейчас он молчал, но мы чувствовали его присутствие.

Она подошла к квадрату C-4, присела на корточки у того места, где мы нашли доску.

— Смотрите, — она провела пальцем по срезу грунта. — Здесь, под доской, прослойка темная. А сбоку — светлая. Но переход резкий. Как будто яму копали не сразу, а... поэтапно.

Я присел рядом, посмотрел. Она была права — граница выглядела неестественно четкой для простой хозяйственной ямы.

— Ты хочешь сказать, что это не одна яма, а несколько?

— Не знаю, — она нахмурилась. — Но если посмотреть на стратиграфию в целом... Алексей Николаевич, а можно мы расширим участок на север? Еще на метр?

— Зачем?

— Потому что там грунт проседает, — она показала на дальний угол квадрата. — Я вчера заметила, когда шла мимо. Может быть, там продолжение.

Я посмотрел туда, куда она указывала. Действительно, поверхность грунта была неровной, с небольшим провалом. Я раньше списывал это на особенности рельефа, но сейчас, с ее подачи...

— Ты могла бы мне сказать об этом вчера, — сказал я.

— Вчера было не до того, — она повернулась ко мне, и в ее глазах мелькнул тот самый огонь — смесь вызова и нежности. — Или вы забыли, чем мы вчера занимались?

Я не забыл. Как можно забыть, если до сих пор чувствую вкус ее губ?

— Не забыл, — сказал я тихо.

— Вот, — она удовлетворенно кивнула, как будто я признал что-то важное. — Поэтому сейчас — работа. А про «вчера» — потом.

— Ты так легко переключаешься, Марьянова?

— А вы думали, я только о поцелуях думать могу? — она усмехнулась. — Я серьезный ученый, между прочим.

Я смотрел на нее и чувствовал, как что-то во мне переворачивается. Смесь уважения и восхищения.