Норика Дедуктивный метод Ирен Эверсид

Кристалл вспыхнул в подтверждение.

- Допустим. Но причем здесь я? И откуда вы знаете брата?

Стоггард наклонился над столом, перейдя на шепот пояснил:

- Ирен, мне нужна ваша помощь в этом деле. Артефакт — всего лишь машина, пусть уникальная и полезная. Но мне нужны вы и ваш дар. — Он умилительно почесал Теневого искателя, так что малыш засучил лапками от удовольствия. — Неужели вы думали, я не в курсе всех ваших семейных дел? Кстати, поздравляю с наследством, леди Эльдар.

И глянул пристально. Я прикусила нижнюю губу и стушевалась. Я сама еще не до конца представляла, что делать с этим титулом и всем, что к нему прилагалось. Зато наша славная магическая полиция уже обо всем происходящем осведомлена. Как усердно их сотрудники добывают информацию!.. Вот только ошибки и промахи тоже бывают. Иначе бы старший страж не сидел сейчас в моем кафе и не вел беседы.

— Все же, причем здесь я? — решила настоять на своем. — Вы в силе справиться без моего дара.

— Ваша родовая сила уникальна, Ирен. — Нехотя признался Марек. — Мы можем создавать бесчисленное множество артефактов и иных приспособлений, но они лишь инструменты. Мой дар Искателя всегда помогает справиться с самой сложной или порой безвыходной ситуацией. Правда, иногда и он подводит. Но если все искатели настроены на энергетические потоки, а их можно регулировать с помощью других устройств, что воры успешно и демонстрируют на примере нашего дела, то эмоции… Что ж, вы и сами прекрасно понимаете, что чувства контролировать не способен ни один человек или представитель нелюдей.

Мы встретились взглядами, и родовая сила откликнулась прежде, чем я успела возвести привычную защиту. Чужие эмоции редко являлись мне словами или ясными образами. Скорее они напоминали конкретные ощущения: тепло от нагретой солнцем стены, холод сквозняка в архивном коридоре или горечь слишком крепкого кофе. Но чувства Марека обрушились на меня сразу множеством ощущений.

Осторожность была терпкой, как черника. Легкая тревога — натянутая струна, готовая лопнуть от любого неосторожного движения. А под всем этим — сердечное тепло. Глубокое, сильное, душевное. Оно тянулось ко мне, хотя сам Стоггард старался удерживать его, пытался запереть, словно оно было чем-то запретным, особо опасным артефактом в императорском хранилище. Но чувства неудержимо рвались наружу.

Я перестала дышать. Не потому, что не понимала, что это значит. Как раз наоборот.

Марек Стоггард испытывал ко мне чувства.

Не легкую симпатию, не мимолетное любопытство дознавателя к женщине, которая регулярно мешала ему вести расследование предусмотренными законом способами. И даже не то снисходительное расположение, которым он порой пытался прикрыть наше вынужденное сотрудничество.

Это было нечто слишком серьезное. Слишком основательное. Слишком настоящее.

Я чувствовала его недоумение и где-то опасение. Он опасался не меня, а собственного, застывшего в глубине души, очевидного признания. Хотя ни одно прямое слово так и не сорвалось с его губ, дар искателя, вероятно, предусмотрительно намекал на некую угрозу его привычному благополучию.

Но впервые эта угроза заключалась не в ловле ловкого преступника и не в нападении на черном рынке. Она сидела перед ним в синем рабочем платье с кружевным передником. То есть я. Я стала его личной опасностью.

Разум велел мне немедленно отвести взгляд. Изобразить, будто я ничего не почувствовала. Напомнить Мареку, что вторжение в чужие эмоции без разрешения считается верхом неприличия для сказителя, даже если оно произошло случайно. Что впредь я так поступать не намерена.

Затем вернуться к теме краденных артефактов, магическим следам или любому другому предмету, не заставляющему сердце вести себя как плохо закрепленный маятник. Но я продолжала смотреть.

За его внешней сдержанностью скрывалось желание приблизиться. Коснуться моей руки. Убедиться, что со мной все в порядке. Он жаждал принимать активное участие в моей жизни, заботиться обо мне и просто быть рядом. Все это Стоггард открыто давал мне ощутить.

Отголоски его чувств отозвались во мне так сильно, так взволновали, что пальцы невольно сжались. Марек, конечно, это заметил. От императорского дознавателя трудно скрыть дрожь в руке. Он тут же мягко накрыть мои сцепленный руки широкой ладонью.

— Ирен? — тихо спросил он.

Я попыталась ответить, но голос предательски отказал. Пришлось кашлянуть и начать заново:

— Вы сейчас очень громко чувствуете…

На лице Марека не дрогнул ни один мускул. Только его эмоции мгновенно сомкнулись, точно ставни перед грозой.

— Прошу прощения, если вам было неприятно. Я не хотел быть навязчивым.

Он убрал руку, и тепло между нами, растянувшееся тонкой нитью, оборвалось. И эта внезапная дистанция оказалась столь неприятна, даже болезненна.

— Я бы не сказала, что мне неприятно, — поспешно добавила я.

Теперь дрогнуло уже выражение его лица. Едва заметно приподнялась бровь, и на краткий миг из-под суровой невозмутимости показался настоящий Марек — несколько растерянный, но надеющийся и словно не верящий собственной удаче.

— Нет? — переспросил он.

— Не особенно.

— Удивительно точная формулировка, — позволил себе улыбнуться Стоггард.

— Моя сестра — архивариус, и она приучает высказываться четко и конкретно.

В его эмоциональном фоне мелькнул смех — теплый, золотистый. Уголок рта снова приподнялся.

— Значит, мне предстоит приучать себя выражаться конкретнее.

— Я не это имела в виду, — пожурила его.

— Разумеется.

— И прекратите так смотреть.

— Как?

Я открыла рот, но ответа не нашла. Чувства Марека снова коснулись меня, на этот раз мягче, осторожнее. Он как бы приоткрыл дверь и терпеливо ждал, захочу ли я войти. Но при этом смотрел так пронзительно, как на великую драгоценность, которую искал так долго, что не смел даже себе признаться в этом.

И хуже всего было то, что моя сила не ограничилась его эмоциями. Она потянулась в ответ, выдавая меня с той же беспощадной ясностью. Любопытство, нежность, смущение и то опасное волнение, которое возникало всякий раз, когда Марек оказывался ближе, чем требовали нормы приличия.

Его глаза чуть расширились.

— О нет, — воскликнула я.

— Что?

— Кажется, родовая сила увеличилась и теперь действует в обе стороны… — пробормотала недовольно.

Марек помолчал. Затем снова накрыл мои руки своими и сжал их.

— Тогда, дорогая мисс Эверсид, — произнес он негромко, — впервые за все время расследования у нас появилась улика, которую невозможно подделать.

Я должна была возразить. Напомнить, что чувства не принимаются ни одним судом в качестве доказательств, что эмоции переменчивы, как ветер, а наше знакомство и нынешнее положение без того осложнено кражами, подозрениями и тайнами.

Вместо этого я спросила:

— И к какому выводу привела вас эта улика?

Марек наклонился еще ближе, так что я почувствовала его дыхание на лице. Между нами оставалось расстояние не больше половины ладони, и его сдержанность треснула окончательно, выпуская наружу такое яркое тепло, что у меня закружилась голова.

— К выводу, — сказал он, — который я предпочел бы обсудить после того, как мы найдем вора.

Теневой искатель при этом ловко перепрыгнул с плеча Марека на мое и стал деятельно там гнездиться.

— Кажется, у вас появился новый питомец, Ирен, — со смехом констатировал Стоггард очевидный факт. — Это даже хорошо. Вы присмотрите друг за другом. А теперь в путь!