Николай Семенович Тихонов Вечный транзит. Избранное

Кучин признается: «Я ненавижу попов и иконы. Я атеист, я ненавижу военщину…» Здесь имеется в виду как критика Лениным милитаризма, так и насаждение Сталиным милитаризма в СССР.

Виктор подробно и цинично рассуждает о «военной игре» в разговоре с отцом: «Здесь не распоряжаться. Здесь мы хозяева. Нас врасплох не поймаешь. Ложись, отец, а не то, – он отступил и засунул руку в карман, где у него не лежало ничего, кроме яблока, – а не то я тебя трупом объявить могу и тебя отсюда прямиком в общую яму свалим. У нас по-военному нынче жизнь идет. Ложись, ложись, нечего демонстрации устраивать…»

Слова «у нас по-военному нынче жизнь идет» указывают на военную составляющую в повседневной жизни в правление Сталина. А идея Витьки объявить отца трупом и свалить его в яму пародирует помещение тела «вечно живого» Ленина в Мавзолей, что было сделано по инициативе Сталина. Слова же о «хозяевах» – это намек на то, что представители партийной и советской номенклатуры за глаза называли Сталина «хозяином».

Витька также «выдумывает необыкновенное»: «– Товарищи, – сказал он, подмигивая двум ближайшим своим приятелям, – товарищи, дорогие, еще один момент упущен. А если, к примеру, – это пленный. Важно допросить его по ходу боя. Отведите-ка его в штаб за конвоиров, а потом можно и к стенке. – И он засмеялся собственной шутке». Здесь – не только намек на красный террор, который Сталин осуществлял на фронтах Гражданской войны, но и отражение собственного опыта Тихонова.

Слова о «расстреле ирландских рабочих» у Тихонова откровенно пародийны. Он подразумевает знаменитую «бойню в День святого Валентина» 14 февраля 1929 года в Чикаго. Тогда в ходе мафиозных разборок из-за передела сфер влияния в городе для нелегальной торговли спиртным, которая расцвела после принятия в США «сухого закона», члены итальянской мафии, возглавлявшейся Аль (Альфонсе Габриэлем) Капоне, расстреляли семерых конкурентов из ирландской мафии, во главе которой стоял Джордж (Багс) Моран. Ирландцев заманили в гараж на окраине города под предлогом сбыта большой партии контрабандного виски. Двое из итальянцев были переодеты в полицейских и подъехали к гаражу на угнанной полицейской машине, поэтому ирландцы подчинились их приказу положить оружие на землю и встать лицом к стенке для обыска. Но вместо обыска их расстреляли из автоматов «томпсон» другие гангстеры в штатском. Потом мнимые полицейские вывели из гаража гангстеров с поднятыми руками и увезли в полицейской машине, так что собравшаяся на выстрелы толпа ничего не заподозрила. Членов ирландской мафии назвать «ирландскими рабочими» можно было только в насмешку. А учитывая, что Виктор Кучин пародирует в повести Сталина, то упоминание расстрелянных «работников ножа и топора» (точнее – «работников “томпсона” и “кольта”») в качестве «ирландских рабочих» можно расценить как намек на гангстерские методы Сталина во внутрипартийной борьбе.

Третий пародируемый советский вождь – это Троцкий. Когда Кучин впервые встречает бывшего купца и домовладельца Лисицына, превратившегося в нищего изгоя, он принимает его за Троцкого: «Разница программ, конечно, ощущается, но вам скрывать от меня нечего. Я читаю газеты – я смог бы за вас заполнить вашу анкету. Буйная молодость, тихая ссылка, шумная эмиграция, красные баррикады, красный Октябрь, красное Заоктябрье и тут остановка <…>

– Не туда идет революция хотите вы сказать своим молчанием, оттого вот и очутились в загримированном виде, я, конечно, не могу считать ваш костюм сегодняшний постоянным вашим стилем, ибо смутно припоминаю вас в другом наряде и при других обстоятельствах <…> Я вижу все по вашим умным, полным скрытой мысли глазам и своевольной бороде, коей придан фантастический беспорядок…»

Здесь пародируются споры Ленина с Троцким, оппозиционность Троцкого и его революционная биография, его идея о том, что революция при Сталине идет в неправильном направлении, что она переродилась, что когда-то Троцкий ходил в другом костюме – военном френче, и даже его всклокоченная бородка.

Возможно, Тихонову было известно ленинское «Письмо к съезду» (1922), где вождь большевиков резко критиковал руководителей партии, в том числе Сталина и Троцкого. Это могло подсказать идею, чтобы Кучин негативно отзывался как о собственном сыне Витьке, так и о Лисицыне. Заметим, что по своему дореволюционному положению Лисицын повторяет биографию отца И.С. Груздева.

Лисицын похищает у Кучина зеленый фонарь, который должен стать сигналом к воплощению в жизнь новой утопии, что пародирует претензии Троцкого на то, чтобы быть единственным настоящим наследником Ленина. Лисицын устраивает пожар на строительстве холодильника и сам же гибнет на пожаре. Здесь пародируется отстаиваемая Троцким идея мировой революции, причем Тихонов предугадал будущую гибель Троцкого. Пожар на строительстве холодильника – это пародия на раздувавшийся Троцким пожар мировой революции, жертвой которого должна стать, в том числе, старая культура. И к тушению этого пожара, помимо своей воли, привлекается также Кучин, которому в финале вручают ведро с водой. Тут можно усмотреть пародию на противопоставленную теории мировой революции теорию Сталина о построении социализма в одной отдельно взятой стране, для обоснования которой Иосиф Виссарионович искал цитаты у Ленина.

Пародия на Троцкого в «Анофелесе» – самая узнаваемая и самая цензурно приемлемая. Сатирически изображать Троцкого и троцкистов отнюдь не возбранялось, как и приравнивание их к диверсантам-вредителям из «бывших».

Лисцин, как и Кучин и его сын Витька, наделен инфернальными чертами. Во время беседы с Кучиным в доме последнего, который прежде принадлежал Лисицину, восходящий к Троцкому персонаж выступает в роли Мефистофеля.

Четвертый и последний персонаж повести Тихонова, пародирующий большевистских вождей, – это инженер-коммунист Поршнев, который руководит строительством чудо-холодильника. Из его литературных прототипов можно назвать Андрея Бабичева из романа Юрия Карловича Олеши (1899–1960) «Зависть» (1927), директор треста пищевой промышленности, по своей должности к холодильникам имеющий прямое отношение и одержимый идеей создания гигантского изобилия продуктов питания. Из его реальных прототипов надо прежде всего указать на вождя ленинградских коммунистов Сергея Мироновича Кирова (Кострикова) (1886–1934), с которым Тихонов дружил, связывая с ним, вряд ли основательно, надежды на либерализацию. В стихотворении тихоновского друга поэта-чекиста Александра Прокофьева «Николаю Тихонову» (1959) так говорится о Кирове:

Не позабыть того вовек —Был с нами друг наш замечательный,Высокой доли человек!Не позабудет друга нашегоЕго родная сторона…

Киров окончил Казанское низшее механико-техническое промышленное училище и учился на подготовительных курсах Томского технологического института и до некоторой степени мог считаться инженером, как и Поршнев. Киров же возглавлял стройки первой пятилетки в Ленинграде. Помимо поэмы «Киров с нами», Тихонов посвятил ему сценарий фильма «Друзья» (1938).

Поршнев, в отличие от Кучина, его сына Виктора и бывшего купца Лисицына, не вызывает у читателя негативных чувств, не является объектом насмешек и уничижения. Этот образ является позитивной пародией на Кирова. Поршнев в повести противостоит Кучину, Виктору и Лисицыну и является созидателем, тогда как три указанных персонажа выступают в роли разрушителей (Кучин – тогда, когда выступает в качестве гамельнского крысолова). И, в отличие от них, Поршнев полностью лишен инфернальных черт. Кучин же выступает в роли Мефистофеля, когда уговаривает немца-садовника подписать с ним договор, Витька – когда требует от отца разрубить икону, а Лисицин – когда беседует с Кучиным и похищает у него зеленый фонарь.

Все четыре пародируемых в «Анофелесе» вождя были тесно связаны как с Поволжьем, где происходит действие повести, так и с родным для Тихонова Петербургом – Петроградом – Ленинградом. Ленин родился и провел детство и юность на Волге и начал революционную деятельность на Волге. Сталин руководил обороной Царицына в 1918 году. В том же году Троцкий сколачивал Красную Армию в Свияжске для похода на Казань. Киров в 1919 году руководил обороной Астрахани. В Петербурге Ленин создал «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», а в октябре 1917 года руководил революцией и формированием советского правительства. Сталин в 1917 году был одним из руководителей Октябрьской революции, а в мае – июне 1919 года был одним из организаторов обороны Петрограда во время первого похода белого Северного корпуса на Петроград. Троцкий был председателем Петроградского Совета во время революций 1905 и 1917 годов, а осенью 1919 года руководил отражением похода Юденича на Петроград, в котором участвовал Тихонов, и был удостоен за это ордена Красного Знамени. Киров с 1926 года был руководителем ленинградской городской и областной партийной организацией. Такие совпадения могли послужить дополнительным стимулом для того, чтобы объединить пародии на этих вождей в одной повести.

Нетрудно убедиться, что все четыре персонажа, пародирующие в «Анофелесе» большевистских вождей, образуют систему, в рамках которой Поршнев противостоит Кучину, Виктору и Лисицыну, а эти трое, в свою очередь, взаимодействуют друг с другом посредством конфликта, причем Кучин занимает среди них центральное место, конфликтуя как с сыном Виктором, так и с Лисицыным.

Китайский зеленый фонарь впервые появляется у Тихонова в рассказе «Друг народа», где он символизирует здоровье, процветание и гармонию. В «Анофелесе» он становится олицетворением марксистского учения, за обладание которым, т. е. за право его единоличного толкования ведут борьбу Кучин (Ленин), его сын Виктор (Сталин) и Лисицын (Троцкий), тогда как Поршнев (Киров) от борьбы за обладание зеленым фонарем отмежевывается, что, кстати сказать, соответствует характеру технократа Кирова, который не любил заниматься марксистскими догмами и не претендовал на роль идеолога. Равнодушен к зеленому фонарю и автобиографический Леонтий, который даже пинает его ногами.

На короткое время зеленый фонарь оказывается в руках немца-садовника, но Кучин лишает немца фонаря, разбивая фонарь палкой. Возможно, здесь в образе немца-садовника пародируется немецкий марксист Карл Каутский (1854–1938), который также претендовал на роль теоретика марксизма и чьи теоретические построения подверг уничижительной критике Ленин в брошюре «Пролетарская революция и ренегат Каутский» (1918) в последние дни Первой мировой войны. Эту критику пародирует удар Кучина палкой по фонарю в руках немца, а также то, что он иронически назван «ветераном мировой войны».

Политическая сатира, наиболее глубокая в «Анофелесе», по необходимости была замаскирована большим количеством литературных и реальных параллелей и мотивами социальной сатиры. Поэтому политические пародии в повести были доступны лишь для ограниченного круга читателей, преимущественно тех, кто, с одной стороны, негативно относился к коммунистическому правлению, а с другой стороны, достаточно хорошо знал историю русской революции и большевистских вождей. Точно так же, например, о том, что в образе булгаковского Воланда отразился Ленин, могли догадаться только те читатели, которые были знакомы с мемуарами А.В. Шотмана. Очевидно, Тихонов и не рассчитывал на понимание политического уровня сатиры большинством читателей, а ориентировался только на узкий круг единомышленников. Его задачей было не изменить общество, а высказать, пусть в максимально завуалированной форме, свое отношение к советской действительности.

После 1934 года Тихонов больше не переиздавал «Анофелеса». Причины такого решения могли быть различными. После убийства С.М. Кирова в конце 1934 года произошло ужесточение как цензуры, так и политических репрессий, и этот процесс усилился во время Большого террора 1937–1938 годов. Но Тихонов не пытался переиздать «Анофелес» и в период хрущевской оттепели, когда произошла определенная либерализация цензуры. Возможно, после убийства Кирова переиздание повести утратило смысл для Тихонова, так как больше не было того вождя, на которого он делал ставку. Но, думается, главная причина в том, что после Великой Отечественной войны уже почти не осталось тех читателей, которые могли бы понять заложенную в «Анофелесе» политическую сатиру и пародийный характер повести.

Вероятно, отсутствие проницательных читателей существенно повлияло на то, что после войны Тихонов согласился заняться главным образом общественной деятельностью, став председателем Советского комитета защиты мира (единственный министерский пост в СССР, на который требовался беспартийный) и председателем Комитета по Ленинским и государственным премиям в области литературы и искусства.

Потенциально еще опаснее, чем «Анофелес», был для Тихонова сценарий «Улыбка», написанный в соавторстве с режиссером Александром Вениаминовичем Мачеретом (1896–1979) в начале 1930-х годов.

Его содержание Тихонов подробно изложил в мемуарах, опубликованных незадолго до смерти. Действие происходит на большом судостроительном заводе, в котором угадывается Балтийский завод в Ленинграде, на котором Тихонов работал с бригадой писателей. Происходит спуск на воду первого большого советского корабля. Но внезапно корабль останавливается и не сходит со стапелей. Выясняется, что мыло, которым смазали стапеля, было бракованным. Оно замерзло и схватило корабль. В ходе расследования «открывается вся картина завода и взаимоотношений между людьми, и все восходит к <…> директору, который был такой железный большевик, что никогда в жизни не улыбался. Постепенно выясняется, что его отношения с людьми не те, которые нужны, он очень беспощаден, он очень строг там, где не нужно, и вся катастрофа, собственно говоря, сводится к делоуправлению. И вот в процессе устранения недостатков на заводе и исправления директорского характера проходят в обратном плане все взаимоотношения, все меняется к лучшему, и директор становится другим человеком. И когда наконец корабль действительно спускается на воду, тогда впервые видят, как директор улыбнулся счастливой улыбкой».

В образе «железного большевика» директора здесь была слишком явная пародия на Сталина, и неудивительно, что сценарий был отвергнут. По словам Тихонова, когда Мачерет вернулся из Москвы, «мне было трудно его утешить. Он сказал, что нам за сценарий так всыпали, что-то невероятное». Можно сказать, что Тихонову еще повезло. Если бы фильм «Улыбка» был поставлен, и не кулуарный, а публичный скандал разразился бы уже после его выхода на экран, Тихонова и Мачерета могли репрессировать.

Главной трагедией в «Вечном транзите» выглядит эпизод, когда проводник вагона, вскакивая в вагон на остановке, случайно потерял книжку с билетами пассажиров и от этого чуть не лишился рассудка. Подлинная же трагедия запечатлена в этом рассказе в сцене появления в вагоне нищенки с дочкой, выдающей себя за цыганку, хотя цыганкой не является. Как можно догадаться, здесь был намек на то, что 1933 год, когда был написан рассказ, – это год насильственной коллективизации, раскулачивания и вызванного ими массового голода. Поэтому нищие из голодающих губерний были тогда обычным явлением в поездах. Эту трагедию народа и запечатлел Тихонов в «Вечном транзите», хотя и вынужден был говорить о ней иносказательно. А изображение кулака как главного виновника голода в так и не написанном романе Нарастаева дано в полном соответствии с пропагандистскими установками, но и с очевидной иронией, как неудавшийся образ.

Современная Тихонову идеологизированная критика не замечала мистического и политического подтекста многих его произведений. Так, Ефим Семенович Добин (1901–1977) в 1935 году в журнале «Литературный критик» о рассказе «День отдыха» писал лишь как о реалистическом произведении, правда, неудавшемся: «В новелле Тихонова отсутствуют (художественно отсутствуют) реальные людские связи и отношения, двигающие людьми». Если же читать «День отдыха» в соответствии с писательским замыслом, то никакой неудачи там не найти. А поэт и критик русской эмиграции Юрий Владимирович Мандельштам (1908–1943) по прочтении тихоновской прозы в 1934 году справедливо заключил, что «Тихонов пессимист, глубокий и искренний», отметив, что «ни добродетельных коммунистов, ни героизма строительства у него нет», но и он тихоновскую инфернальность не увидел.

В своей прозе Тихонов, в том числе, пользовался выделенным Виктором Шкловским приемом «остранения», когда вещь хорошо известная уподоблена совершенно неожиданному предмету или понятию. Например, в повести «От моря до моря» ночью Димка воспринимает парусник как темноту: «Фонарь осветил бок темноты, о которую стукнулась лодка». И тот же Димка приступает не к трапезе, а «к насыщению». А в «Анофелесе» папиросы – это «маленькие бумажные палочки». В «Реке и шляпе» большой стог сена назван «мохнатый высокий ящик с черным боком».

Тихонов порой наделяет неодушевленные предметы антропоморфными чертами. Например, в «Анофелесе» папироса «храбро дымилась в руках техника», а предназначенные к сносу старые дома «ехидничали, притаившись, и радовались» пожару холодильника, который здесь отстраненно назван «Поршневским горем». А в «Вечном транзите» «Деревья стояли поодаль, словно совещались. Иногда они трясли головами, точно откидывали волосы со лба, и тихий ропот их разговора ласково касался Нарастаева».

В повести «От моря до моря» уже присутствует тот стиль, который мы привыкли связывать с Андреем Платоновым, но который у Тихонова возник независимо и раньше. Вполне по-платоновски звучат некоторые фразы тихоновской повести: «Голоса комиссаров догоняли уходящих и возвращали обратно.

Эта перекличка голосов и стуков наполняла все комнаты и лестницы небольшого дома»; «Судья революции сидел перед ним, темнея квадратным подбородком и холодными, точно электрическими, глазами. Порой они горели кошачьим огнем. Он был, как сама революция, прост и страшен». Но, поскольку «От моря до моря» была предназначена для детей, в ней не было натурализма, который мы находим у Платонова.

Если сравнить прозу Михаила Булгакова и прозу Тихонова, то бросается в глаза, что у Булгакова есть тот слой сатиры и демонологии, который оказывается доступен восприятию массового читателя. Это и породило цензурные трудности публикации булгаковских произведений, большинство которых увидело свет десятилетия спустя после смерти автора. Но у Булгакова был и более глубокий слой политической сатиры и философии, который был доступен только подготовленным и понимающим читателям. В прозе Тихонова же слой сатиры, предназначенной для массового читателя, отсутствует, что облегчало ее прохождение через цензуру. Играло свою роль и то, что Тихонов был одним из редакторов журнала «Звезда», одним из руководителей Ленинградской писательской организации и Союза писателей СССР. Но в его прозе была и политическая сатира, в том числе связанная с инфернальными сюжетами, доступная лишь очень квалифицированным читателям. Если бы кто-нибудь из очень образованных критиков или цензоров поднял вопрос о наличии у Тихонова сатиры на Ленина и Сталина, Николай Семенович мог бы ответить, что это вы так понимаете в силу своей испорченности и скрытой оппозиции товарищу Сталину, и вообще этот разговор лучше продолжить в ГПУ. Тихоновская сатира была предназначена в первую очередь для единомышленников, т. е. для тех, кто оценивал советскую действительность и советских вождей так же, как он.

Что же касается инфернальных мотивов, то у Булгакова в «Мастере и Маргарите» дьявол и его свита прямо названы как представители нечистой силы, и ни один читатель никогда не поверит, что Воланд – это всего лишь профессор из Германии, а Коровьев – только его переводчик. В тихоновском же «Анофелесе» и других произведениях инфернальность ряда персонажей только подразумевается, и они никогда не обозначаются в качестве сатаны, бесов, чертей или ведьм. Понять их соответствие Фаусту, Мефистофелю и другим демонологическим героям можно только на уровне скрытых литературных цитат и сложных ассоциаций, и даже у самого подготовленного читателя не будет однозначного впечатления, действительно ли за тем или иным персонажем скрывается черт, или дело только в литературной ассоциации. Эта особенность поэтики избавляла Тихонова, в отличие от Булгакова, от обвинений в мистицизме. И еще принципиальная разница между писателями состояла в том, что Булгакову приходилось скрывать только трехмесячную службу у белых военным врачом, тогда как Тихонову приходилось скрывать двухлетнюю службу в белых армиях офицером поля боя. Булгаков принял советскую власть, но имел мужество открыто защищать ее противников, подчеркивая в своих произведениях, что среди белых было немало честных и симпатичных людей. Тихонову же приходилось носить маску «беспартийного большевика», и он никогда открыто не заступался за белых.

Когда в 1937–1938 годах Ленинградский НКВД фабриковал дело о «заговоре писателей», главой которого собирался сделать Тихонова, а всех мнимых «заговорщиков» связать с Бухариным, показания на Николая Семеновича были выбиты, в частности, из его друга поэта Бенедикта Константиновича Лившица (1886/87–1938). Значительная часть показаний была просто продиктована ему следователями (они дословно повторяются в протоколах допросов других подследственных), но вот эта характеристика Тихонова, как представляется, принадлежит самому Лившица, отражает его опыт общения с Тихоновым и близка к действительности: «Это человек недюжинного ума, большой воли и выдержки, осторожный и скрытный. Он не раскрывает своих карт перед первым встречным и в совершенстве владеет искусством маскировки. Его публичные политические высказывания, ничего общего не имеющие с его подлинными политическими убеждениями, общеизвестны. Они создали ему репутацию “левого попутчика” (во времена РАППа) и в наши дни “беспартийного большевика”».

Сходную характеристику Тихонову дает Корней Чуковский в дневниковой записи от 18 ноября 1946 года: «Самое неподвижное (лицо. – Б. С.) – у Тихонова. Он может слушать вас часами и не выражать на лице ничего». Качество незаменимое, если приходится что-то скрывать.

Дело же ленинградских писателей окончилось для Тихонова вполне благополучно. Руководство Ленинградского НКВД, наверняка по согласованию с главой НКВД Н.И. Ежовым, готовило показательный процесс ленинградских писателей. Судя по материалам следствия, кроме Тихонова, к суду предполагалось привлечь таких номенклатурных на тот момент писателей, как К.А. Федин, Н.Н. Никитин и Б.Л. Пастернак (последний все еще рассматривался кандидатом в первые советские поэты). Но на проведение процесса, равно как на арест Тихонова и трех других писателей, требовалось согласие Сталина. А он согласия не дал, посчитав процесс писателей слишком мелким. Тихонова, Федина, Никитина и Пастернака приказал не трогать, а остальных пропустить через Особое совещание. Известных, но сомнительных в идейном отношении Н.А. Заболоцкого и О.Э. Мандельштама приговорили к 8 годам лагерей. Заболоцкий выжил, Мандельштам – нет. Литераторов же второго и третьего ряда, включая Б.К. Лившица, расстреляли фактически без суда.

Надо отметить, что Тихонов, когда мог, помогал гонимым писателям. Так, на допросе в НКВД 31 января 1938 года арестованный по «делу контрреволюционной организации ленинградских писателей поэт Сергей Дагаев показал, что в марте 1937 года Тихонов собирался послать Осипу Мандельштаму в воронежскую ссылку 1000 рублей, якобы «для развертывания антисоветской работы». Неизвестно, дошли ли эти деньги до Мандельштама и знал ли он, что деньги – от Тихонова. Николай Семенович также ходатайствовал об освобождении Заболоцкого.

У Тихонова есть еще один очень короткий рассказ, где также присутствует скрытая ирония по отношению к большевикам. Это – «Рассказ о Щорсе». Он был написан в 1940–1941 годах под влиянием фильма режиссера Александра Довженко «Щорс» (1939) и должен был войти в большую «Книгу для чтения» для детей, но в связи с началом Великой Отечественной войны эта антология не была издана. Тихонов опубликовал «Рассказ о Щорсе» в № 6 детского журнала «Чиж» за 1941 год. Сюжет рассказа, действие которого происходит летом 1919 года, сводится к тому, что Щорс вместе с товарищами едут на автомобиле по степи и навстречу им попадается грузовик с петлюровцами. Из-за облака пыли те не могут разглядеть, кто находится во встречном автомобиле, красные или свои. Щорс пользуется этим, сближается с грузовиком, бросает в него гранату, а потом на полной скорости уезжает. Тихонов никогда не встречался с Николаем Александровичем Щорсом, которого с легкой руки Сталина, поручившего Довженко снять фильм о Щорсе, чтобы утвердить советский миф Гражданской войны на Украине, стали называть «украинским Чапаевым», и именно так называет Тихонов Щорса в своем рассказе. Не исключено, что писатель услышал эту историю от кого-то из соратников Щорса. Однако ни в фильме Довженко, ни в первой биографии Щорса, написанной его соратником Иваном Наумовичем Дубовым (1896–1938) и впервые опубликованной в 1935 году, этого эпизода нет. Поэтому нельзя исключить, что Тихонов этот эпизод придумал по аналогии с сюжетом своего же «Рассказа о Буденном» для той же антологии, где Буденный вместе со своим ординарцем неузнанным попадает к белоказакам, а потом успешно берет их в плен. Вот этот рассказ Тихонов точно слышал либо от самого Семена Михайловича Буденного, либо от кого-то из его соратников, так как эта история гораздо более подробно изложена в первом томе мемуаров Буденного «Пройденный путь», изданных в 1958 году. Маршал Буденный был жив и в 1941, и в 1956 годах, так что какая-то пародия в его адрес в рассказе Тихонова исключалась. Семен Михайлович очень внимательно и критически читал все, написанное о себе, что показала история с «Конармией» Исаака Бабеля. А вот в «Рассказе о Щорсе», как и в «Шутниках» и в «Вечном транзите», Тихонов допустил скрытую иронию. У него в начале рассказа «Смотрит Щорс на эти поля и говорит: “Смотрите, вот он, наш родной советский простор!”» А в финале «Щорс сорвал с головы фуражку, стукнул ею о колено, сказал: “До смерти живы будем!” – и засмеялся». Здесь можно увидеть пародию на следующие слова из фильма: «Будет жить Радянська власть, пока свет стоит <…>». С учетом реальной судьбы Щорса эти слова выглядят как злая ирония. Раз действие рассказа происходит летом 1919 года, то жить Щорсу оставалось считанные недели, если не дни. Ведь уже 30 августа 1919 года Щорс был убит в бою с наступавшей на Киев Украинской Галицкой армией. Вероятно, Тихонов обратил внимание на то, что в финале фильма отсутствует сцена гибели Щорса, хотя первоначально эта сцена под названием «Последний бой Щорса» в сценарии была и даже публиковалась в газете «Вечерняя Москва» 21 марта 1937 года.